Стивен Кинг 
Исход (Том 1)

«Исход.Том I»: Харьков: Дельта, 1995 г.; Харьков; 1995
ISBN 5-7707-50-76-6
Аннотация

Предлагаемый вниманию читателя роман — наиболее интригующее и пугающее видение Стивена Кинга. Америка, пораженная убийственным вирусом гриппа, — опустошенные земли, вымершие города и горстка уцелевших людей, которые ищут спасения. Их исход к Скалистым горам — долгий, полный страданий и надежд путь к последнему противостоянию добра и зла…

Стивен Кинг
Исход
(Том 1)

Посвящается Табите Кинг

ОТ АВТОРА

«Исход» — фантастический роман. Многие события происходят в реально существующих городах — таких как Оганквит, штат Мэн, Лас-Вегас, штат Невада, Боулдер, штат Колорадо, и в их описании я позволял себе вольность, внося изменения, которые казались мне целесообразными в рамках событий, происходящих в романе. Надеюсь, что читатели, проживающие в этих и других упомянутых в книге городах, будут не слишком огорчены моей «чудовищной наглостью» — цитирую Дороти Сайерс, которая и сама не лишена подобной черты.
Другие города, например Арнетт, штат Техас, и Шойо, штат Арканзас, вымышлены, как и сам сюжет.
Особую благодарность приношу Расселу Дорру и доктору Ричарду Герману. Оба они из Семейного Медицинского Центра Бриджтона и подробно проконсультировали меня о природе гриппа и о его характерной особенности — способности мутировать каждые два года. Благодарю также Сьюзен Артц, предоставившую мне подлинные документы.
Моя глубочайшая признательность Биллу Томпсону и Бетти Праткер, которые подготовили эту книгу к выходу в свет.
С. К. 

ПРЕДИСЛОВИЕ 

I. Прочитать перед покупкой  

Вам необходимо узнать кое-что об этой версии «Исхода» прямо сейчас, до того как вы выйдете из книжного магазина. По этой причине, надеюсь, я вовремя успел поймать вас, стоящих перед рядом новых книг в секции фантастики, держащих в руках другие покупки, с открытой перед вами книгой. Другими словами, я успел поймать вас в тот момент, когда ваш бумажник все еще лежит в безопасности в глубине вашего кармана. Готовы? Хорошо, благодарю. Обещаю быть кратким.
Во-первых, это не  новый роман. Если у вас имеются некоторые заблуждения на этот счет, то все должно проясниться прямо здесь и сейчас, пока вы все еще на безопасном расстоянии от кассира, который выудит деньги из вашего кармана и положит их в мой. «Исход» впервые был опубликован десять лет назад.
Во-вторых, это не новая, полностью переделанная версия «Исхода». Не ждите, что в ней старые герои будут действовать по-новому; нить повествования не уведет вас, Постоянный Читатель, в совершенно ином направлении.
Это издание «Исхода» — расширенный  роман. Как я уже сказал, вы не найдете в нем старых героев, действующих по-новому, но вы откроете для себя тот факт, что почти все  упомянутые персонажи делают намного больше.  Не подумайте, будто ранее мне казалось, что это будет неинтересно читателю, — я не согласен с такой точкой зрения. Если это не то, что вы хотите, — не покупайте книгу. Если вы уже купили ее, то, надеюсь, сохранили чек. Он понадобится вам, если вы захотите вернуть покупку.
Если же эта расширенная версия именно то,  что вам нужно, приглашаю вас пройти со мной немного дальше. Мне многое нужно сказать вам; мне кажется, что нам удобнее всего будет поговорить вон за тем углом. В темноте.

II. Прочитать после покупки  

Это не столько предисловие как таковое, скорее это попытка объяснить, почему вообще появилась эта новая версия романа. Начнем с того, что это и так огромный роман, и эта расширенная версия может быть воспринята некоторыми читателями — возможно, большинством — как прихоть самого автора, чьи работы имели достаточный успех, чтобы он мог позволить себе пойти на подобный шаг. Надеюсь, этого не произойдет, но я был бы непроходимым тупицей, если бы не предвидел возможность подобной критики. В конце концов, и так многие рецензенты считают роман раздутым и слишком длинным.
Проблему, был ли роман слишком  длинным с самого начала или стал таковым в новом издании, решать отдельно каждому читателю. Я не вправе отнимать ваше время, но хочу сказать, что переиздаю «Исход» почти в том же виде, в каком он был написан, не для собственного удовольствия, а по просьбе огромного числа читателей, желавших получить полный роман. Я не решился бы на подобный шаг, если бы не считал, что части, не вошедшие в первое издание, делают роман богаче, и я бы покривил душой, если бы сказал, что меня не волнует, как будут восприняты эти дополнения.
Я приоткрою вам тайну, как был написан «Исход», — цепь мыслей, которые вряд ли интересны кому-либо, хроме начинающих писателей. Они продолжают верить, что существует некая секретная формула написания романа, приносящего коммерческий успех, но такого секрета нет. У вас возникает идея; в какой-то момент другая мысль накладывается на нее; вы создаете связь между ними; сами собой появляются несколько персонажей (обычно вначале это только какие-то тени, штрихи); в воображении автора возникает возможный конец (хотя, когда роман подходит к своему завершению, конец крайне редко совпадает с тем, который автор задумал в самом начале); и вот в какой-то момент писатель усаживается за стол с бумагой и ручкой или пишущей машинкой. Когда спрашивают: «Как вы пишете?», — я неизменно отвечаю: «Слово за словом». И этот ответ неизменно игнорируется. Но именно так все и происходит. Это звучит слишком просто, чтобы быть правдой, но вспомните о Великой Китайской стене: камень за камнем, дружище. Вот и все. Один камень за другим. Однако, как я слышал, и из космоса можно разглядеть эту громадину, даже не прибегая к помощи телескопа.
Для заинтересованных  читателей я написал об этом в конце «Танца ужаса», вышедшего в 1981 году. Говорю это не для того, чтобы обеспечить книге коммерческий успех; я просто говорю, что такая книга есть, если она нужна вам, хотя она интересна, скорее, не сама по себе, а просто как иллюстрация иной точки зрения.
Что же касается данной книги, важно то, что почти четыреста страниц рукописи были изъяты при окончательной верстке. Причина этого была не редакционного характера; если бы это было так, я предоставил бы книге жить своей жизнью или умереть естественной смертью в том виде, в каком она была первоначально опубликована.
Сокращения были сделаны по указанию бухгалтерии. Там подсчитали себестоимость «Исхода», сравнили ее с ценой моих предыдущих четырех книг и решили, что стоимость этой книги не должна превышать 12, 95 доллара, иначе она не выдержит конкуренции на книжном рынке (сравните ее с ценой на эту книгу, друзья!). Меня спросили, сам ли я сделаю сокращения или кто-нибудь из редакции. С тяжелым сердцем я решил сам произвести хирургическую операцию. Мне кажется, что для писателя, сплошь и рядом обвиняемого в словесном поносе, я проделал отличную работу. Только одно место — когда Мусорщик идет через всю страну из Индианы в Лас-Вегас — заметно отличается от первоначальной версии.
Если все же суть сохранилась, то, может быть, кто-нибудь спросит, зачем тогда было начинать все сначала? Разве это не простое потакание своим прихотям? Лучше бы это было не так; иначе это означало бы, что огромную часть своей жизни я потратил впустую. Как это случается в действительно хороших романах, целое всегда значительнее, чем сумма отдельных частей. Если бы это было не так, следующее было бы великолепно принятой версией «Ганзеля и Гретель»: Ганзель и Гретель были парочкой деток у очень хороших, добропорядочных родителей. Их добрая матушка умерла, а отец женился на стерве. Этой стерве дети мешали, она хотела избавиться от них, чтобы у нее было больше денег. Она так заморочила голову своему безмозглому муженьку, что он согласился отвести Ганзеля и Гретель в лес и там убить их. Отец детишек смилостивился над ними в последний момент, оставив бедняжек медленно умирать от голода в лесу, вместо того чтобы они мгновенно умерли под острым лезвием его ножа. Блуждая по лесу, они наткнулись на домик, сделанный из карамели. Он принадлежал колдунье, пожирающей людей. Та заперла детей и сказала, что, когда они станут жирненькими, она съест их. Но детки как нельзя лучше расправились с ней. Ганзель зажарил колдунью в ее собственной печи. Они нашли богатства колдуньи, наверняка разыскали и карту, потому что в конце концов вернулись домой. Когда они вернулись, папочка дал стерве коленкой под зад, и все втроем зажили после этого мирно и счастливо. Конец.
Не знаю, как на ваш вкус, но для меня эта версия ущербна. Суть та же, но очарование исчезло. Она похожа на «кадиллак» со снятыми хромированными бамперами и ободранной краской. Конечно, он едет, но как, дамы и господа?
Я не стал восстанавливать все четыреста опущенных страниц; существует различие между тем и этим, как ни вульгарно это звучит. Я пожелал, чтобы кое-что из исключенного там и осталось. Другие места, как, например, несогласие Франни с ее матерью в самом начале книги, кажется, обогащает и добавляет важности повествованию, которым я — как читатель — наслаждаюсь от всей души. Возвратившись на несколько секунд к «Ганзелю и Гретель», вы вспомните, как злюка-мачеха требовала, чтобы ее муж принес ей сердца детишек в доказательство того, что злодеяние в лесу свершилось. Дровосек продемонстрировал завидную смекалку, принеся ей сердца двух зайчишек. Или вспомним след из хлебных крошек, оставляемый позади себя Ганзелем, чтобы он и его сестра могли найти ту дорогу. Подумайте хорошенько! Но когда он попытался найти дорогу назад, оказалось, что птицы склевали крошки. Эти фрагменты не имеют никакого отношения к нашему повествованию, но в каком-то смысле они формируют смысл рассказываемого — эти значимые и в чем-то мистические составные повествования. То, что может показаться скучным, они превращают в занимательный рассказ, и это увлекает заинтригованных читателей уже не одну сотню лет.
Подозреваю, что ничто не повлияет на вас так сильно, как эта история с хлебными крошками, оставленными Ганзелем, но я всегда сожалел, что никто, кроме меня и нескольких самых приверженных читателей, никогда не встречал маньяка по имени Ребенок… или не признается, что случилось с ним после преодоления туннеля, соединяющегося с другим на противоположной стороне континента, — туннеля Линкольна в Нью-Йорке, который двое из героев преодолели в начале романа.
Итак, Постоянный Читатель, вот перед вами «Исход» в том виде, в каком писатель задумал его. Итак, к худшему или к лучшему, храм его души теперь прочно стоит на месте. И конечная причина появления этой версии романа весьма проста. Хотя этот роман никогда не был моим любимым, он, кажется, многим очень нравится. Когда я даю интервью (хотя это случается так редко, насколько только возможно), журналисты всегда заговаривают со мной об «Исходе». Они обсуждают героев так, будто те существовали на самом деле, и часто задают вопрос: «А что случилось с таким-то и таким-то?»… как будто я получаю от них весточки.
Меня постоянно спрашивают, будет ли поставлен фильм по этому роману; скорее всего, ответ будет положительным. Будет ли это хороший фильм? Не знаю. Хороший или плохой, фильм всегда губительно действует на предмет фантазии. Люди готовы бесконечно обсуждать разные роли. Мне всегда казалось, что именно Роберт Дюваль великолепно сыграет Ренделла Флегга, но, как я слышал, на эту роль предлагают Клинта Иствуда, Брюса Дерна и даже Кристофера Уолкена. Все они кажутся  подходящими, точно так же как Брюс Спрингстин может интересно сыграть Ларри Андервуда, если он когда-нибудь попытается воплотить этот образ (и, основываясь на его ролях по видео, мне кажется, он сделает это хорошо… хотя лично мой выбор пал бы на Маршалла Креншоу). Но, в конце концов, я думаю, что, возможно, для Стью, Ларри, Глена, Франни, Ральфа, Тома Каллена, Ллойда и того темного приятеля лучше всего будет принадлежать только читателям, которые сами воплотят их в каком-то образе, руководствуясь своим воображением, превратив их в движущихся, меняющихся персонажей, что не под силу самой искусной камере. Кино, в конечном счете — это всего лишь иллюзия движения, состоящая из сотен тысяч неподвижных фотографий. А воображение движется своим путем, напоминая отливы и приливы. Фильмы, даже самые лучшие из них, это застывший вымысел — любой из видевших «Полет над гнездом кукушки», а потом читавший роман Кена Кизи ловит себя на том, что трудно, даже невозможно, представить себе Рэндла Патрика Макмерфи иначе, как только в образе Джека Николсона. Это не обязательно плохо… но это ограничивает. Слава и смысл хорошего романа в том, что он безбрежен и подвижен; хорошая вещь принадлежит каждому читателю по-своему, каким-то неповторимым образом.
И наконец, я пишу по двум причинам: чтобы доставить удовольствие себе — во-первых — и другим — во-вторых. Возвращаясь к этому длинному рассказу о мрачном периоде христианства, смею надеяться, что я справился с этими двумя задачами.
24 октября 1989 года 

Со стороны смотря на улицы в огнях, 
На вальс смертельный вспышек и фантазий, 
Ты не пиши, поэт, ни строчки. 
Все отойдет, и будь что будет, 
Наступит миг их в быстротечной ночи. 
Попытку выстоять предпримут ли они? 
По даже раненых, не то, что мертвых, 
Отправят прямиком в Страну Забвенья. 
Брюс Спрингстин

Уж ясно было, что не в силах жить она! 
И дверь открылась, и ветра явились, 
Свеча погасла, и огонь исчез, 
Затрепетали шторы, и вот Он явился, 
Сказав: «Не бойся, Мэри, и иди за мной». 
И страха не было, 
И шла она за ним, 
И полетела… Взяв его за руку… 
«Не бойся, Мэри, я ведь жнец твоих страданий, 
Пойдем со мной!» 
Блю Ойстер Калт

ПРОЛОГ

КРУГ ОТКРЫВАЕТСЯ

Нам нужна помощь,утверждал поэт. 
Эдвард Дорн

— Проснись, Салли.
Чуточку погромче: «Оставь… покое». 
Он тряхнул ее сильнее:
— Проснись. Тебе нужно проснуться!
«Чарли. Голос Чарли. Зовет меня. Интересно, как долго?» 
Салли выплывает из сна.
Сначала она взглянула на часы, стоящие на ночном столике, и увидела, что только четверть третьего ночи. Чарли не должно быть здесь: он должен быть на работе. Затем она повнимательнее взглянула на него, и что-то забилось внутри нее — какой-то смертельный, животный инстинкт.
Ее муж был мертвенно-бледен. Его глаза были широко раскрыты и чуть не вылезали из орбит. В одной руке он держал ключи от машины, а другой все еще тряс ее за плечо, хотя она уже открыла глаза. Как будто он не мог осознать того, что она проснулась.
— Чарли, в чем дело? Что случилось?
Казалось, он не знает, что сказать. Кадык его так и ходил ходуном, но в их маленьком бунгало не слышалось ни единого звука, кроме тиканья часов.
— Пожар? — тупо спросила она. Это была единственная причина, которая могла привести его в подобное состояние. Она знала, что его родители погибли во время пожара.
— В некотором роде, — ответил он. — Только еще хуже. Скорее одевайся, дорогая. И собери малышку Лa Вон. Мы должны уехать отсюда.
— Почему? — спросила она, вставая с постели. Черный страх охватил ее. Казалось, что все это неправильно. Это было похоже на сон.
— Где? Ты имеешь в виду задний двор? — Но она знала, что это не там. Салли никогда не видела Чарли таким испуганным. Она потянула носом, но не уловила запаха дыма.
— Салли, милая, не задавай вопросов. Нам нужно уехать. Очень далеко. Пойди одень малышку Ла Вон.
— Но могу ли я… есть ли время собрать вещи?
Это, казалось, как-то остановило его. Как-то сбило с толку. Она думала, что напугана до смерти, но оказалось, что это не так. Она поняла, что то, что она принимала за страх, скорее напоминало панику. Он погладил рукой ее волосы и сказал:
— Не знаю. Я пойду посмотрю, сильный ли ветер.
Он ушел, оставив размышлять ее над этим странным утверждением, которое абсолютно ничего не значило для нее, оставив стоять ее замерзшей, напуганной и сбитой с толку в коротенькой ночной сорочке. Было похоже, что он сошел с ума. Какое отношение имеет ветер к тому, есть или нет у нее время собрать вещи? И где это «очень далеко»? Рино? Вегас? Солт-Лейк-Сити? И…
Она обхватила пальцами горло, как будто эта мысль вонзилась в нее. Самоволка. Такой спешный отъезд посреди ночи означает, что Чарли собирается слинять в самоволку.
Она вышла в маленькую комнатку, служащую детской для малышки Ла Вон, и постояла несколько секунд в нерешительности, глядя на спящего ребенка. Она цеплялась за слабую надежду, что это всего-навсего сон, яркий и потому отличающийся такой необычайной живостью восприятия. Сон улетит, она проснется, как обычно, в семь утра, накормит малышку Ла Вон, потом поест сама, смотря по телевизору «Сегодня», а потом сварит пару яиц для Чарли, когда в восемь утра он вернется со смены, чтобы вечером снова отправиться на ночное бдение в Резервацию в северную башню. А через две недели он опять будет работать днем и уже не будет таким странным, и когда она будет спать рядом с ним, то уже не будет видеть таких диких снов, как этот, и…
— Поторопись! — вдруг прошептал Чарли, разрушая этим ее последнюю надежду. — У нас совсем мало времени… но, ради Бога, милая, если ты любишь ее, — он показал на малышку, — одень ее побыстрее! — Нервно кашлянув в кулак, он начал вынимать вещи из шкафа и как попало укладывать их в пару чемоданов, стоящих у его ног.
Салли осторожно разбудила малышку Ла Вон; трехлетняя девочка капризничала не в силах понять, почему ее разбудили среди ночи. Малышка заплакала, когда Салли начала надевать на нее нижнее белье, блузку и костюмчик. Детский плач напугал ее еще больше. Он ассоциировался у нее с другими случаями, когда малышка Ла Вон, обычно самая спокойная из всех детишек, плакала по ночам: сыпь, режущиеся зубки, круп, колики. Страх медленно сменился злостью, когда она увидела, как Чарли почти выбежал в дверь с двумя охапками ее собственного нижнего белья. Он запихнул все это в один из чемоданов и захлопнул крышку, Кружево ее лучшей комбинации высовывалось наружу — Салли могла присягнуть, что оно оторвано.
— Да что же это такое ? — выкрикнула она, и ее обезумевший голос вызвал новый взрыв плача у малышки Ла Вон. — Ты что, спятил? Они пошлют за нами в погоню солдат, Чарли! Военных! 
— Но не сегодня ночью, — ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что прозвучало это ужасно. — Дело в том, малышка, что если мы не уберем свои задницы отсюда, то уже никогда не сможем выбраться куда-либо. Я даже не знаю, как мне удалось выскользнуть из башни. Наверное, где-то произошел сбой. Почему бы и нет? Все остальное тоже не сработало. — И он издал смешок, напоминающий крик гагары, который испугал ее еще больше, чем все остальное. — Ребенок одет? Хорошо. Уложи кое-что из ее вещей в другой чемодан. А потом мы попытаемся выбраться из этого ада. Я думаю, с нами все будет в порядке. Ветер дует с востока на запад. Спасибо Богу хоть за это.
Он снова кашлянул в кулак.
— Папочка! — пролепетала малышка Ла Вон, требовательно протягивая к нему руки. — Хочу к папе! Хочу на ручки к папе! Покатай меня!
— Не сейчас, — ответил Чарли и исчез в кухне. Через мгновение Салли услышала позвякивание фаянсовой посуды. Он доставал ее деньги на хозяйственные расходы из голубой супницы, стоявшей на верхней полке. Тридцать или сорок долларов. Ее домашние  деньги. Значит, все реально.
Малышка Ла Вон, которую папа, почти ни в чем не отказывавший ей, не захотел покатать, снова захныкала. Салли почти с трудом справилась с летним пиджаком, потом побросала кое-что из своей одежды в голубую сумку. Мысль добавить еще что-либо в другой чемодан показалась просто смешной: он бы просто лопнул. Женщина поймала себя на мысли, что она благодарит Господа за то, что малышка Ла Вон уже ходит на горшок и нет необходимости мучиться с пеленками.
Чарли снова вернулся в спальню. Теперь он уже  бежал. Он все еще вынимал одно-и пятидолларовые купюры из супницы, которую прижимал к себе, и засовывал их в карман. Салли подняла хнычущую малышку Ла Вон. Девочка уже почти проснулась и могла идти сама, но Салли хотела нести ее на руках.
— Куда мы идем, папочка? — спросила Ла Вон — Я же спала.
— Моя детка сможет поспать и в машине, — ответил ей Чарли, хватая за ручки оба чемодана. Кружево комбинации Салли затрепетало. Глаза Чарли как-то странно побелели. В мозгу Салли возникла мысль, все больше перераставшая в уверенность.
— Произошла авария? — прошептала она. — О Пресвятая Дева Мария, неужели? Авария. Там? 
— Я раскладывал пасьянс, — ответил он, — посмотрел вверх и заметил, что индикатор из зеленого превращается в красный. Я включил монитор. Салли, они все…
Замолчав, Чарли взглянул в широко открытые, все еще влажные от слез глаза малышки Ла Вон.
— Они все М-Е-Р-Т-В-Ы, там, внизу, — сказал он — Все, кроме одного или двоих, да и те уже, наверное, испустили дух.
— Что такое М-Е-Т-В-Ы, папочка? — спросила малышка Лa Вон.
— Не обращай внимания, милая, — ответила Салли. Ей показалось, что ее голос доносится из очень глубокого ущелья.
Чарли судорожно сглотнул, что-то захрипело у него в горле.
— Предполагалось, что все выходы должны автоматически закрываться, как только индикатор загорится красным светом. У них там есть компьютер, который держит под контролем все место. Предполагалось, что все сработает точно, что никакой опасности нет. Но когда я увидел ту картинку на мониторе, я проскочил в дверь. Я думал, что эта чертова штуковина перережет меня пополам. Дверь должна была закрыться в ту же секунду, как только индикатор загорится красным, а я не знаю, сколько времени индикатор был  красным, когда я увидел это. Но я был уже почти у автомобильной стоянки, когда услышал шум закрывающейся за мной двери. И все же, если бы я взглянул на индикатор хотя бы на тридцать секунд позже, я был бы закрыт в башне в комнате с пультом управления, как жук в банке.
— Что это? Что…
— Не знаю. И не хочу  знать. Все, что я знаю, так это то, что оно убивает — оно У-Б-И-Л-О их очень быстро. Если я им понадоблюсь, им придется ловить меня. Я получал бешеные деньги, но они платили мне явно недостаточно, чтобы я застрял здесь. Ветер дует на запад. Значит, мы поедем на восток. Пойдем.
Словно в неясном полусне, Салли последовала за мужем к подъездной дорожке, туда, где стоял их пятнадцатилетний «шевроле», спокойно отдыхая в благоухающей пустынной темноте калифорнийской ночи.
Чарли бросил чемоданы в багажник, а сумку — на заднее сиденье. Несколько мгновений Салли постояла у дверцы со стороны пассажирского сиденья, держа ребенка на руках и охватывая взглядом бунгало, в котором они провели последние четыре года. Когда они въехали сюда, пронеслось у нее в голове, малышка Ла Вон еще росла у нее внутри, и все увлекательные путешествия ожидали ее впереди.
— Давай! — сказал Чарли, — Садись, милая!
Она послушно села. Он сдал назад, фары «шевроле» стремительно скользнули по стенам бунгало. Их отражение промелькнуло в стеклах окон, напоминавших глаза какого-то голодного дикого зверя. Чарли напряженно склонился над послушным рулем.
— Если ворота базы будут закрыты, я попытаюсь пробить их. — И он действительно собирался сделать это. Она знала. Неожиданно колени у нее стали влажными.
Но необходимости в таких решительных действиях не возникло. Ворота базы стояли открытыми. Один из часовых клевал носом над раскрытым журналом. Салли не могла видеть другого; возможно, он находился внутри будки. Это была внешняя часть базы, обычный склад военных транспортных средств. То, что происходило в самом центре базы, не касалось этих парней.
«Я посмотрел вверх и заметил, что индикатор из зеленого превращается в красный». 
Вздрогнув, она положила ладонь ему на колено. Малышка Ла Вон снова заснула. Чарли нежно погладил руку Салли и сказал:
— Все будет хорошо, милая.
А когда они направились на восток, пересекая Неваду, Чарли то и дело покашливал.

КНИГА ПЕРВАЯ

МЕРТВАЯ ХВАТКА
16 июня — 1 августа 1990 года

Когда в один из черных дней 
Все поплыло перед глазами 
И закружилась голова, 
Я позвонил врачу скорей 
С обычными для всех словами: 
«Скажите, доктор, ждать добра иль зла - 
Неужто новая болезнь ко мне пришла?» 
Селлерс

Детка, можешь ты отыскать своего мужчину? 
Его, который лучше всех. 
Детка, можешь ты отыскать своего мужчину? 
Ларри Андервуд

Глава 1

Станция техобслуживания Хэпскома пристроилась на шоссе № 93 на северной окраине Арнетта, заштатного городишки, состоящего всего из четырех улиц, в ста десяти милях от Хьюстона. В этот вечер постоянные посетители собрались внутри, рассевшись вокруг кассового аппарата, потягивая пиво, лениво болтая и наблюдая, как ночные бабочки бьются о светящуюся вывеску.
Это насиженное местечко принадлежало Биллу Хэпскому, поэтому все остальные считались с его мнением, хотя он и слыл непроходимым тупицей. Они ожидали подобного уважения и к себе, если бы собрались в другом местечке, принадлежащем кому-нибудь из них. Но ни у кого из них не было своего бизнеса. Для Арнетта наступили трудные времена. В 1980 году в городке процветали два занятия: фабрика, выпускавшая бумажную продукцию (в основном пакеты для барбекю и пикников), и завод по изготовлению электронных калькуляторов. Теперь же картонная фабрика была закрыта, а дела на маленьком заводе шли все хуже и хуже — выяснилось, что намного дешевле производить калькуляторы на Тайване, точно так же, как и переносные телевизоры, и транзисторные приемники.
Норман Брюетт и Томми Уоннамейкер, раньше работавшие на картонной фабрике, теперь оба остались не у дел, к тому же они уже не могли рассчитывать даже на пособие по безработице. Генри Кармайкл и Стью Редмен еще работали на заводишке, выпускавшем калькуляторы, но им редко удавалось проработать больше чем тридцать часов в неделю. Виктор Пэлфри был пенсионером и курил вонючие самокрутки — единственное, что он мог себе позволить.
— А теперь вот что я скажу, — говорил им Хэп, упираясь ладонями в колени и наклоняясь вперед. — Они просто обязаны прекратить эту дерьмовую информацию. Закрутить национальный долг. У нас есть печатные станки, и у нас есть бумага. Мы должны напечатать пятьдесят миллионов и пустить их в обращение, для нашего же блага.
Пэлфри, который служил в полиции до 1984 года, был единственным из присутствующих, который мог указать Хэпу на очевидную глупость его утверждений. И сейчас, скручивая очередную вонючую козью ножку, он сказал:
— Это ни к чему нас не приведет. Если они сделают это, тогда все получится как в Ричмонде в последние два года во времена Гражданской войны между штатами. В те дни, если хотели купить кусочек имбирного пряника, то давали пекарю доллар Конфедерации, он прикладывал его к прянику и отрезал кусочек именно такого размера. Деньги — это всего лишь бумага.
— Я знаю, что некоторые не согласны с тобой, — сердито возразил Хэп. Он приподнял красную папку для бумаг, всю в жирных пятнах, — И я благодарен этим людям. Они начинают все чаще видеть именно в этом выход.
Стюарт Редмен, возможно самый тихий и неприметный человек в Арнетте, сидел на одном из треснувших пластмассовых стульев, сжимая в руке баночку пива и глядя в огромное окно станции техобслуживания на шоссе № 93.
Стью знал, что такое бедность. Он, выросший в этом городке, сын зубного врача, умершего, когда Стью было всего семь лет и оставившего без средств жену и еще двоих детей помимо Стью. Его мать нашла работу на стоянке для грузовиков на самой окраине Арнетта — Стью мог бы увидеть ее прямо с того места, где он сейчас сидел, если бы стоянка не сгорела в 1979 году. Зарплаты матери хватало, чтобы прокормить четверо ртов — и только. В девять лет Стюарту пришлось начать работать — сначала у Реджа Такера, владельца той же стоянки, помогая разгружать машины после уроков, получая тридцать пять центов в час, а потом уже на складах в соседнем городке Брейнтри, отчаянно привирая насчет своего возраста, чтобы получить двадцать часов разламывающего спину труда в неделю за минимальную плату.
Теперь, прислушиваясь к спору о деньгах, возникшему между Хэпом и Виктором Пэлфри, он вспомнил о том, как поначалу кровоточили водянки на его руках от бесконечного перетаскивания мешков. Он пытался скрыть это от матери, но она заметила меньше чем через неделю после начала его работы. Она даже расплакалась, а его мать не была человеком, из которого легко выдавить слезу. Но она не заставила его бросить работу. Она прекрасно понимала, в каком положении они оказались. Она была реалисткой.
Его молчаливость частично объяснялась тем, что у него никогда не было друзей или времени для них. Была только школа и была только работа.
Его младший брат, Дейв, умер от воспаления легких в том же году, когда он начал работать на складах, и Стью так никогда и не оправился от такого удара. Он думал, что это из-за чувства вины. Он любил Дейва больше всех… но его уход также означал, что теперь кормить нужно на один рот меньше.
Уже будучи старшеклассником, он увлекся футболом, и его мать поощряла это увлечение, хотя у него и оставалось меньше времени для работы. «Играй, — говорила она. — Если у тебя и есть счастливый билет, чтобы вырваться отсюда, так это футбол, Стюарт. Играй. Вспомни Эдди Уорфилда». Эдди Уорфилд был героем. Выходец из еще более бедной семьи, чем Стью, он прославился как лучший защитник в региональной Команде средней школы, потом попал в сборную Техаса, получив стипендию и десять лет выступая за «Грин-бей пекерс» в основном как запасной игрок, но в нескольких памятных случаях выступал в основном составе. Сейчас Эдди — владелец целой сети закусочных на Западе и Юго-Западе, а для Арнетта он превратился прямо-таки в легендарную личность. Когда в Арнетте произносят слово «успех», имеют в виду Эдди Уорфилда.
Стью не был защитником и уж, конечно, не был Эдди Уорфилдом. Но тогда, во время первого года обучения в средней школе, ему действительно казалось, что у него есть хоть какой-то маленький шанс завоевать стипендию… а потом появились программы по обучению и трудоустройству, а потом сотрудник школьной администрации сообщил ему о стипендиях национальной программы помощи образованию.
А потом его мать заболела и уже не могла работать. У нее обнаружили рак. За два месяца до окончания им школы она умерла, оставив сиротами Стью и его брата Брюса, о котором ему теперь нужно было заботиться. Стью отказался от стипендии и устроился работать на завод, выпускающий калькуляторы. И в конце концов именно Брюс, который был младше Стью на три года, получил стипендию. Теперь он живет в Миннесоте, стал инженером по вычислительным системам и обслуживанию компьютеров. Пишет редко, в последний раз они виделись на похоронах, когда умерла жена Стью — умерла именно от того вида рака, который убил и его мать. Он подумал, что, наверное, Брюс несет груз своей вины… и что Брюсу, должно быть, немного неловко от того, что его брат превратился в еще одного неудачника из умирающего техасского городка, проводящего свои дни на заводишке, а вечера либо на станции Хэпа, либо в «Голове индейца», позволяя себе выпить пару банок пива.
Брак был самым лучшим периодом, но он длился всего-навсего восемнадцать месяцев. Утроба его молодой жены произвела на свет их единственного темного, пораженного раком ребенка. Это было четыре года назад.
С тех пор он иногда подумывает об отъезде из Арнетта в поисках лучшей доли, но рутинность быта маленького городка удерживает его — заунывная мелодия сирены, напевающей о родных местах и привычных лицах. К нему очень хорошо относились в Арнетте, а однажды Вик Пэлфри даже отпустил ему самый лестный комплимент, назвав его «старомодным упрямцем».
Пока Вик и Хэп спорили, на небе догорал закат, но на Арнетт уже опустились сумерки. По шоссе № 93 проезжало не так уж много машин, что было одной из причин, почему у Хэпа скопилось так много неоплаченных счетов. Стью увидел, как по дороге едет автомобиль. Машина была еще в четверти мили от них, последние дневные блики играли на немногих оставшихся хромированных деталях. Зрение у Стью было отличное, и он увидел, что это очень старенький «шевроле», возможно даже 1975 года. «Шевроле» с отключенными фарами ехал со скоростью не более пятнадцати миль в час, его мотало из стороны в сторону. Никто, кроме Стью, не заметил машину.
— А теперь, предположим, ты получишь закладную за эту станцию, — продолжал Вик, — допустим, это будет пятьдесят долларов в месяц.
— Ну нет, это стоит намного больше.
— Ну, чтобы не спорить, скажем, пятьдесят. И предположим, что федеральные власти пойдут еще дальше и напечатают по твоему желанию полный багажник денег. Тогда люди из банка развернутся и потребуют с тебя сто  пятьдесят. И ты снова будешь так же беден. 
— Правильно, — кивнул Генри Кармайкл.
Хэп раздраженно взглянул на него. Он знал, что у Генри вошло в привычку пить колу из автомата, ничего не платя, но, что более важно, Генри знал,  что он знает, и если уж Генри хочет стать на чью-то сторону, то обязан принять его сторону.
— Не обязательно, что именно так и будет, — веско произнес Хэп с высоты своего девятилетнего образования. Он стал объяснять почему.
Стью, понимавший только то, что все они оказались в крайне затруднительном положении, пресек разглагольствования Хэпа, голос которого перешел в невнятное бормотание, и стал наблюдать за трюками, выделываемыми «шевроле» на дороге. Судя по тому, как ехала машина, Стью не думал, что она проедет далеко. Автомобиль пересек белую линию, откатился назад, некоторое время придерживаясь своей стороны дороги, и вдруг чуть не съехал в кювет… Затем, как если бы водитель избрал огромный светящийся знак «Тексако» своим путеводным маяком, он пронесся мимо по гудронированному шоссе словно снаряд, утраивающий свою скорость. Теперь Стью слышал едва различимый глухой шум мотора, затихающий стук клапанов. Машина миновала нижний вход станции и врезалась в тумбу. Трудно было разобрать, что же происходит внутри, однако Стью разглядел смутные очертания фигуры водителя, подавшегося вперед от удара. Машина не выражала ни малейшего желания снижать скорость со своих неизменных пятнадцати.
— Итак, я говорю, что при большом количестве денег в обороте ты…
— Отключи-ка лучше свои насосы, Хэп, — тихо произнес Стью.
— Насосы? Что?
Норм Брюетт обернулся, чтобы выглянуть в окно.
— Боже праведный, — только и успел произнести он.
Стью встал со стула, перегнулся через Томми Уоннамейкера и Хэнка Кармайкла и одновременно нажал на все восемь выключателей, по четыре каждой рукой. Поэтому он был единственным, кто не видел, как «шевроле» ударился о бензоколонки и сбил их. Машина снесла их с медлительностью, казавшейся неумолимой и величественной одновременно. На следующий день Томми Уоннамейкер божился в «Голове индейца», что задние фары далее не мигнули ни разу. «Шевроле» продолжал ехать с постоянной скоростью, пятнадцать или около того. Днище скрежетало по бетонному полу, и, когда колеса ударились о цементный постамент, все, кроме Стью, увидели, как голова водителя мягко качнулась и врезалась в лобовое стекло.
«Шевроле» подпрыгнул, как старая собака, которую отшвырнули ногой. Потом подскочил и откатился назад, пролив несколько капель бензина. Сноп искр вырвался из-под машины, когда выхлопная труба проскрежетала по бетону, и Хэп, который навсегда запомнил взрыв на заправке в Мексике, инстинктивно зажмурил глаза в ожидании огненного шара. Но вместо этого задние колеса «шевроле» вздрогнули и съехали с основания бензоколонки. Передок врезался в нижний насос, с ужасным скрежетом разрывая его.
Осторожно, почти грациозно, «шевроле» закончил поворот на триста шестьдесят градусов, снова ударившись об островок, теперь уже боком. Попятившись, машина забралась на островок и задела насос бензоколонки. И тут «шевроле» замер, волоча за собой проржавевшую выхлопную трубу. Он разрушил все три бензоколонки на этом ближайшем к шоссе островке. Еще несколько мгновений мотор продолжал нервно урчать, а потом затих. Тишина была настолько оглушительной, что казалась угрожающей.
— Боже праведный, — задыхаясь, выдавил из себя Томми Уоннамейкер, — Она взорвется, Хэп?
— Если бы она взорвалась, то это бы уже произошло, — вставая, произнес Хэп. Плечом он задел карту дорог Техаса, Нью-Мексико и Аризоны. Хэп почувствовал, как его охватывает какое-то настороженное ликование. Его бензонасосы были застрахованы, страховой взнос уплачен. Мэри постоянно настаивала, чтобы все было застраховано.
— Парень, должно быть, чертовски пьян, — сказал Норм.
— Я видел задние фары, — произнес Томми голосом, зазвеневшим от возбуждения, — Они ни разу не мигнули. Боже праведный! Если бы он ехал со скоростью шестьдесят, мы все уже были бы мертвы.
Мужчины поспешно двинулись к выходу — первым Хэп, за ним остальные, Стью замыкал шествие. Хэп, Томми и Норм добежали до машины одновременно. В нос им ударил резкий запах бензина, и они услышали медленный, напоминающий тиканье часов стук охлаждающегося мотора. Хэп открыл дверцу со стороны водителя, и мужчина, сидевший за рулем, вывалился из машины словно тюк с бельем.
— Черт побери! —  выкрикнул, почти провизжал Норм Брюетт. Он отвернулся, схватившись руками за свой огромный живот, его стошнило. Причиной тому стал не вид вывалившегося мужчины (Хэп успел подхватить его, прежде чем тот упал на тротуар), а запах, вырвавшийся из машины, — тошнотворное зловоние, смешанный запах крови, испражнений, рвоты и разлагающихся тел. Ужасный запах смерти.
Секундой позже отвернулся и Хэп, волочивший водителя под мышки. Томми поспешно ухватил бороздящие землю нош незнакомца и вместе с Хэпом понес его в здание. Остальные заглянули в машину, и Хэнк сразу отвернулся, прижав ладонь ко рту и оттопырив мизинец так, словно только что поднял бокал вина, чтобы произнести тост. Он рысью промчался в северный конец станции техобслуживания и там выпустил свой ужин на свободу.
Вик и Стью, некоторое время оглядывавшие машину внутри, выпрямились, переглянулись, а затем снова нагнулись. На пассажирском сиденье находилась молодая женщина. К ней прижался мальчик или девочка лет трех. Они были мертвы. Шеи их раздулись, как тюбики с пастой, кожа здесь была лилово-черной и напоминала сплошной синяк. Под глазами тоже были темно-лиловые отеки. Женщина и ребенок выглядели, говорил позже Вик, как игроки в бейсбол, решившие понаставить друг другу фонарей, чтобы хоть как-то смягчить свирепый блеск глаз противника. Глаза этих двоих, широко открытые, ничего не видели больше. Женщина держала ребенка за руку. Густая слизь, вытекавшая из их ноздрей, засыхала на лице страшными выростами. Вокруг жужжали мухи, копошась в гное, вползая и выползая из их открытых ртов. Стью побывал на войне, но никогда не видел ничего более ужасного и печального. Его взгляд постоянно возвращался к их сплетенным рукам.
Стью и Вик одновременно отпрянули и отстраненно взглянули друг на друга. Затем направились к зданию. Они увидели Хэпа, что-то оживленно говорившего в телефонную трубку. Норм плелся к станции позади них, то и дело оглядываясь. Дверь со стороны водителя старенького «шевроле» была печально открыта. В зеркале заднего обзора виднелись детские башмачки.
Хэнк стоял возле двери, вытирая губы грязным носовым платком.
— Господи, Стью, — с отчаянием произнес он, и Стью согласно кивнул.
Хэп повесил трубку телефона. Водитель «шевроле» лежал на полу.
— «Скорая» приедет через десять минут. Вы выяснили, они?… — Он ткнул пальцем в сторону «шевроле».
— Они мертвы, — кивнул Вик. Его морщинистое лицо стало изжелта-бледным, и он рассыпал табачную крошку, когда пытался скрутить свою вонючую козью ножку. — Эти двое самые мертвые из мертвых, каких я когда-либо видел, — Он взглянул на Стью, и тот кивнул, засовывая руки в карманы. У него помутилось в голове.
Мужчина, лежавший на полу, глухо застонал, и все повернули головы в его сторону. Через мгновение, когда стало ясно, что тот говорит что-то или, по крайней мере, пытается сделать это, Хэп опустился перед ним на колени. Ведь все-таки это была его  станция.
Что бы там ни случилось с женщиной и ребенком, то же самое происходило и с мужчиной. У него был сильный насморк, при дыхании вырывался характерный хриплый звук, зарождающийся где-то в глубине груди. Мешки у него под глазами набрякли, но еще не почернели, хотя уже и приобрели лиловатый оттенок. Шея его тоже выглядела отекшей, а под подбородком вздулись железы, образовав как бы двойной подбородок. У мужчины явно была очень высокая температура; находиться рядом с ним было все равно что стоять над жаровней для барбекю, в которой еще пылают угли.
— Собака, — прошептал он. — Ты отпустила ее?
— Эй, уважаемый, — осторожно потряс его за плечо Хэп. — Я вызвал «скорую». Вы поправитесь.
— Загорелся красный индикатор, — прохрипел распростертый на полу мужчина, а потом зашелся хриплым кашлем, разбрызгивая вонючую слизь. Хэп отпрянул назад, сморщившись от отвращения.
— Лучше переверни его, — сказал Вик — А то он еще захлебнется.
Но прежде чем они смогли сделать это, кашель перешел в хрип, а потом снова в прерывистое дыхание. Веки незнакомца дрогнули, и он взглянул на собравшихся вокруг него мужчин.
— Где я…  нахожусь?
— В Арнетте, — ответил Хэп. — Станция техобслуживания Хэпскома. Вы сбили несколько моих бензоколонок, — А потом торопливо добавил: — Ничего страшного. Они застрахованы.
Мужчина попытался сесть, но ему это не удалось. С огромным усилием он коснулся ладонью руки Хэпа.
— Моя жена… моя дочка…
— С ними все хорошо, — глупо улыбаясь какой-то по-собачьи преданной улыбкой, произнес Хэп.
— Кажется, я сильно болен, — сказал мужчина. Дыхание его было хриплым и клокочущим — Они тоже были больны. С тех пор как мы уехали два дня назад. Солт-Лейк-Сити… — Он смежил дрожащие веки, — Больны… наверное, мы недостаточно быстро ехали…
Послышался вой сирены приближающейся «скорой помощи».
— Слышите? — произнес Томми Уоннамейкер, — Слышите?
Больной снова с усилием открыл глаза, в которых теперь промелькнуло отчаянное беспокойство. Он опять попытался сесть. Пот струился по его лицу. Он ухватился за Хэпа.
— С малышкой Ла Вон и Салли все в порядке? — требовательно спросил он. Слюна скатилась с пересохших губ, и Хэп почувствовал его обжигающее дыхание. Мужчина был болен, он бредил, от него исходило зловоние. Хэпу этот запах напомнил вонь старой собачьей подстилки.
— С ними все в порядке, — несколько раздраженно повторил он. — Ты просто… ляг и ни о чем не думай, хорошо?
Мужчина снова опустился на пол. Его дыхание стало еще более хриплым. Хэп и Хэнк помогли ему перевернуться на бок, после чего, кажется, незнакомцу стало немного легче дышать.
— Я чувствовал себя вполне здоровым до вчерашнего вечера, — прошептал он, — Кашлял, но был здоров. А ночью проснулся совсем больным. Мы недостаточно быстро уехали. С малышкой Ла Вон все в порядке?
Последние его слова никто из присутствующих не смог разобрать. Сирена «скорой помощи» звучала все ближе и ближе. Стью выглянул в окно, остальные остались стоять вокруг человека, лежащего на полу.
— Чем он болен, Вик, как ты думаешь? — спросил Хэп.
Вик покачал головой:
— Понятия не имею.
— Наверное, они что-нибудь съели, — предположи Норм Брюетт. — На их машине калифорнийские номера.
Наверное, они ели в какой-нибудь придорожной забегаловке. Может, отравились гамбургерами. Такое случается.
Подъехала карета скорой помощи, миновала покореженный «шевроле» и остановилась у двери станции. На крыше санитарной машины бешено вращалась красная лампочка. Уже совсем стемнело.
— Дай мне свою руку, и я вытащу тебя отсюда! — неожиданно выкрикнул лежащий на полу, а потом наступила тишина.
— Пищевое отравление, — произнес Вик. — Да, такое может быть. Надеюсь, что это именно так, иначе…
— Что иначе? — тревожно спросил Хэнк.
— Иначе это может быть какая-нибудь зараза — Вик встревоженно посмотрел на них. — Я помню эпидемию холеры в 1958 году в Ногалесе, и это очень похоже на те случаи.
Трое санитаров вкатили каталку.
— Эй, Хэп, — заметил один из них. — А ты счастливчик, раз не поджарил свою тощую задницу. Вот этот парень, да?
Стоявшие вокруг незнакомца расступились, чтобы пропустить приехавших — Билли Веркера, Монти Салливена, Карлоса Ортегу, — все отлично знали друг друга.
— Там в машине еще двое, — сообщил Хэп, отводя Монти в сторону. — Женщина и маленькая девочка. Обе мертвы.
— Святая Мария! Ты уверен?
— Да. Этот парень — он не знает. Вы собираетесь отвезти его в Брейнтри?
— Конечно — Монти смущенно посмотрел на него, — А что мне делать с теми двумя в машине? Я не знаю, справлюсь ли с этим.
— Стью может позвонить в полицию. Ты не возражаешь, если я поеду с вами?
— Черт, конечно, нет.
Они положили мужчину на носилки, и, пока выносили его, Хэп подошел к Стью.
— Я хочу поехать в Брейнтри с этим парнем. Ты позвонишь в полицию?
— Конечно.
— И Мэри тоже. Позвони и расскажи ей о случившемся.
— Ладно.
Хэп направился к машине скорой помощи и забрался внутрь. Билли Веркер захлопнул за ним дверцу, а потом позвал остальных санитаров, которые с удивлением рассматривали покореженный «шевроле».
Через несколько секунд карета скорой помощи умчалась прочь, пронзая сиреной ночную тишину. Стью подошел к телефону и снял трубку.
Водитель «шевроле» умер в пути, не доехав двадцати миль до больницы. Он сделал единственный булькающий вдох, выдохнул и успокоился навеки.
Хэп вытащил бумажник незнакомца из заднего кармана брюк и открыл его. Там было семнадцать долларов. Водительские права, выданные в штате Южная Каролина на имя Чарльза Д. Кэмпиона. Рядом лежали военный билет, а также фотографии жены и дочери. Хэпу не хотелось смотреть на фотографии. Он всунул бумажник в карман умершего и сказал Карлосу, чтобы тот выключил сирену. Было десять минут десятого.

Глава 2

На городском пляже Оганквита, штат Мэн, длинный каменный пирс уходил далеко в Атлантический океан. Сегодня он напоминал ей серый грозящий палец, и, когда Франни Голдсмит припарковала свою машину на общественной стоянке, она увидела Джесса, сидящего на самом краю пирса, — только силуэт в лучах послеполуденного солнца. Над его головой с криком носились чайки. Портрет Новой Англии на фоне реальной жизни. Она сомневалась, посмеет ли хоть одна чайка испортить этот образ, шлепнув белую лепешку на безупречно голубую блузу Джесса Райдера. В конце концов, он же был поэтом.
Она знала, что это Джесс, потому что его спортивный велосипед стоял на приколе позади служебного здания. Гас, лысоватый грузный смотритель городской стоянки, спешил ей навстречу. Плата для иногородних составляла доллар, но он знал, что Франни живет в городе, и даже не стал утруждать себя, чтобы взглянуть на прикрепленную к ветровому стеклу карточку постоянного жителя. Франни часто приезжала сюда.
«Конечно, очень часто, — подумала Франни. — Честно говоря, я и забеременела прямо здесь, на пляже, в двенадцати футах от линии прилива. Милый Малыш, ты был зачат на живописном побережье штата Мэн, в двадцати ярдах восточнее дамбы. Десять из десяти».
— Ваш приятель уже на пирсе, мисс Голдсмит.
— Спасибо, Гас. Как дела?
Улыбаясь, он указал рукой на стоянку. Там стояло дюжины две машин, на большинстве из которых Франни увидела бело-голубые карточки постоянных жителей.
— Не слишком-то прибыльно, но сезон еще не начался, — ответил он.
Было семнадцатое июня.
— Подождем недельки две, а тогда уж мы сможем заработать немного деньжат для города.
— Конечно, если не прикарманите их.
Гас, смеясь, направился к служебному зданию.
Франни оперлась рукой о теплый металл машины, сняла туфли и надела сланцы. Она была высокого роста, с каштановыми волосами, ниспадавшими до половины спины на легкую ткань бледно-желтой блузки. Отличная фигура. Длинные ноги, притягивающие восхищенные взоры. Высший класс  — так называлось это в студенческой среде. Смотри-смотри-да-не-заглядывайся. Мисс Колледж 1990 года. Франни рассмеялась — сама над собой, вот только смех ее немного отдавал горечью. «Ты так носишься с этим, — сказала она себе, — будто собираешься сообщить новость, способную потрясти мир. Глава шестая: Эстер Тринн сообщает о приезде опасного Перла преподобному Диммесдейлу». Но он не был Диммесдейлом. Он был Джессом Райдером, двадцати лет, на год младше, чем наша Героиня, малышка Фран. Он был работающим поэтом-студентом. Об этом можно было судить по его безупречно голубой рабочей блузе.
Франни замерла у кромки песка. Силуэт на краю пирса все еще бросал камешки в воду. Мысли ее были забавны, но в них то и дело мелькала тревога. «Он знает, как выглядит со стороны», — подумала она. Лорд Байрон, одинокий, но неустрашимый. Сидящий в гордом одиночестве и смотрящий на море, которое влечет назад, туда, к туманному Альбиону. Но я, изгнанник, никогда…
Чушь собачья! 
Но не так сама эта мысль встревожила ее, как то, что она была отражением состояния ее души. Молодой человек, которого, как ей казалось, она любила, сидел там, а она мысленно повторяла его жесты, стоя у него за спиной.
Франни пошла по серой стреле, с присущей ей особой грацией пробираясь среди камней и трещин. Это был старенький пирс, составлявший когда-то часть причала. В настоящее время большинство лодок стояли на приколе в южной части города, где расположились три части морской пехоты и семь шумных мотелей, процветавших все лето.
Она шла очень медленно, пытаясь свыкнуться с мыслью, что она, пожалуй, немного меньше стала любить его за те одиннадцать дней, после того как узнала, что она «немножко в положении», как говаривала Эми Лаудер. Ну что ж, это ведь он поставил ее в такое положение, разве не так? Но и не без ее помощи, это уж наверняка. Ведь она принимала противозачаточные таблетки. Это было самой обыкновенной вещью в мире. Она пошла в университетскую поликлинику, сказала врачу, что у нее болезненные менструации и какие-то выделения, и тот выписал ей рецепт. На самом же деле он дал ей целый месяц передышки…
Она снова остановилась — теперь уже вода плескалась с обеих сторон пирса. Она подумала, что врачи в поликлиниках, возможно, слишком часто слышали о болезненных менструациях. С таким же успехом она могла прийти к доктору и сказать: «Пропишите мне таблетки. Я собираюсь трахнуться». Она ведь была совершеннолетней. Почему она должна стыдиться? Франни взглянула на спину Джесса и вздохнула. Потому что стыдливость и застенчивость должны быть стилем жизни. Она пошла дальше.
В любом случае таблетки не помогли. Кто-то из контролеров на фабрике, выпускающей контрацептивы, клевал носом на работе. Возможно, это, или же она забыла принять вечером таблетку, а потом даже не вспомнила об этом.
Она тихонько подошла к молодому человеку и нежно положила руки ему на плечи. Джесс, державший камешки в левой руке, а правой швырявший их в матушку-Атлантику, вскрикнул и вскочил на ноги. Галька посыпалась дождем, и Джесс чуть не столкнул Франни в воду. Да и сам он чуть не нырнул туда ласточкой. Франни как-то беспомощно захихикала, пятясь назад и прикрывая рот ладонями, когда он разъяренно повернулся — великолепно сложенный черноволосый молодой мужчина в очках в золотой оправе, с правильными чертами лица, которые, к  постоянному неудовольствию Джесса, никогда не отражали его чувства.
— Ты напугала меня до смерти ! — заорал он.
— О Джесс! — хихикнула она, — О Джесс, извини, но это было так забавно, правда.
— Мы чуть не упали в воду, — обиженно пробормотал он, делая к ней шаг.
Франни отступила назад, чтобы увеличить расстояние между ними, споткнулась о камень и упала. Челюсти ее щелкнули — о какая боль! — смех смолк, как бы отрезанный ножом. Сам факт внезапной тишины — ты выключил меня, я радио — показался смешнее всего, и Франни снова засмеялась, несмотря на то что язык сильно щемило и от боли слезы наворачивались на глаза.
— С тобой все в порядке, Франни? — Он заботливо присел перед ней на колени.
«Я действительно  люблю его, — с облегчением подумала она — Это очень хорошо».
— Ты что-нибудь поранила, Франни?
— Только свою гордость, — ответила она, позволяя ему помочь ей встать, — И немного язык. Видишь? — Она высунула язык, ожидая получить в награду улыбку, но Джесс нахмурился.
— Господи, Фран, у тебя идет кровь, — Он достал носовой платок из заднего кармана брюк и с сомнением оглядел его. Потом сунул платок обратно.
Она представила, как они, взявшись за руки, возвращаются к стоянке машин — юные влюбленные под лучами летнего солнца, и у нее во рту торчит его носовой платок. Она машет рукой улыбающемуся, добродушному служителю и говорит: «А фот и я, Гаш». Она снова рассмеялась, не обращая внимания на боль и тошнотворный привкус крови во рту.
— Не смотри на меня, — попросила она. — Я собираюсь поступить недостойно для настоящей леди.
Улыбаясь, он театрально прикрыл глаза рукой. Опираясь на его руку, она наклонила голову в сторону и сплюнула — ярко-красное. Пху! Снова. И снова. Наконец ее рот, кажется, очистился, она оглянулась и увидела, что Джесс подглядывает сквозь пальцы.
— Извини, — сказала Франки, — я веду себя как свинья.
— Нет, — ответил Джесс, но, очевидно, подразумевая, что да.
— Пойдем съедим по порции мороженого, — предложила она — Ты поведешь машину, а я куплю.
— Вот это дело! — Он поднялся на ноги и помог подняться ей. Франни снова сплюнула — ярко-красное.
Испугавшись, Франни спросила его:
— Я что, откусила кусочек языка?
— Не знаю, — ободряюще ответил Джесс — А ты не проглотила кусочек?
Она снова поднесла согнутую руку ко рту.
— Это не смешно.
— Да. Извини. Ты просто прикусила язык, Франни.
— Есть ли какие-нибудь артерии в языке?
Теперь они возвращались по пирсу назад, держась за руки. Время от времени она останавливалась, чтобы сплюнуть. Ярко-красное. Она вовсе не хотела глотать эту гадость.
— Нет.
— Это хорошо. — Франни сжала его руку и улыбнулась: — Я беременна.
— Правда? Это хорошо. Знаешь, кого я видел в Порте…
Он остановился и взглянул на нее, лицо его неожиданно стало суровым и очень, очень настороженным. У нее заныло сердце, когда она заметила эту напряженность в чертах его лица.
— Что ты сказала?
— Я беременна- Она радостно улыбнулась ему, а потом сплюнула в воду. Ярко-красное.
— Отличная шутка, Франни, — неуверенно произнес он.
— Это не шутка.
Он продолжал смотреть на нее. А потом они снова пошли по пирсу. Когда они добрались до стоянки, вышел Гас и помахал им рукой. Франни помахала в ответ. Джесс последовал ее примеру.

Они остановились возле «Молочной королевы» на шоссе № 1. Джесс купил себе колу и задумчиво потягивал янтарную жидкость, сидя за рулем «вольво». Фран попросила его купить ей банановое мороженое и теперь сидела, отделенная от него двумя футами сиденья, поглощая орехи, ананасовый сироп и сливки с мороженым.
— Знаешь, — сказала она, — мороженое в «Молочной королеве» синтетическое. Ты знал это? Большинство людей не знают.
Джесс посмотрел на нее и ничего не ответил.
— Теперь, если захочется настоящего мороженого, придется отправиться в такое место, как «Двинем по сливочному мороженому», а это… — Не закончив фразу, она разрыдалась.
Скользнув по сиденью, он обнял ее за плечи:
— Франни, не надо, прошу тебя.
— Это банановое мороженое капает на меня, — все еще рыдая произнесла она.
Снова появился его носовой платок, и Джесс промокнул белые капельки. К этому времени рыдания Франни перешли во всхлипывания.
— Банановое мороженое с кровяной подливкой, — сказала она, глядя на него покрасневшими глазами. — Мне кажется, я больше не могу есть. Извини, Джесс. Можешь выбросить это?
Джесс взял у нее стаканчик, вышел из машины и выбросил его в мусорный бачок. «Как смешно он ходит, — подумала Фран, — будто его сильно ударили пониже, куда обычно бьют мальчиков». В какой-то мере она предполагала, что именно туда его и ударили. Но если посмотреть на это с другой стороны, то точно так же шла и она, когда он лишил ее невинности на пляже. Она чувствовала себя так, будто у нее сильнейшее расстройство желудка. Только вот расстройство желудка не делает вас беременной.
— Это правда, Фран? — резко спросил он.
— Правда.
— Как же это могло случиться? Я думал, ты принимаешь таблетки.
— Ну, во-первых, может быть, кто-то из контролеров на веселенькой фабрике «Оврил» задремал, когда моя порция таблеток скользила по конвейеру, во-вторых, вас, мальчиков, может быть, кормят чем-то особенным, что укрепляет вашу сперму, а в-третьих, я могла один день не принять таблетку, а потом забыла об этом.
Она горько улыбнулась ему, он попытался ответить ей тем же, но ему это не удалось.
— Почему ты злишься, Фран? Я же просто спрашиваю.
— Ну что же, иначе отвечая на твой вопрос, той теплой апрельской ночью это, наверное, был двенадцатый, тринадцатый нож четырнадцатый раз, когда ты вошел в меня, потом насладился оргазмом, извергая сперму с миллионами…
— Прекрати, — резко оборвал он. — Тебе не следует…
— Что? — Окаменев внешне и внутренне, она пребывала в полной растерянности. Тысячи раз, разыгрывая сцену объяснения в своем воображении, она никогда не предполагала, что все будет происходить именно так.
— … вот так злиться, — задыхаясь, закончил он — Я же не собираюсь сваливать всю вину на тебя.
— Конечно, — смягчившись, сказала Франни. В этот момент она могла бы снять его руку с руля, сжать ее в ладонях и полностью загладить размолвку. Но она не могла заставить себя сделать это. Ему не следовало ждать утешающих слов, каким бы тактичным или бессознательным ни было его желание. Неожиданно она поняла, что так или иначе, но время веселья и развлечений прошло. От этой мысли ей снова захотелось плакать, но она жестко подавила слезы. Она была Франни Голдсмит, дочь Питера Голдсмита, и она не собиралась сидеть перед дверьми «Молочной королевы», выплакивая свои глупые глаза.
— И что же ты собираешься делать? — спросил Джесс, доставая пачку сигарет.
— Что ты  хочешь делать?
Джесс щелкнул зажигалкой и только на мгновение, пока он не выпустил сигаретный дым, она четко увидела, как мужчина и мальчик борются в нем за власть.
— О черт! — произнес он.
— Вот возможные выходы, как это видится мне, — сказала она. — Мы можем пожениться и вырастить ребенка. Или мы не поженимся, и я сама воспитаю малыша. Или…
— Франни… 
— … или  мы не поженимся, и я не сохраню ребенка. Я могу сделать аборт. Я все перечислила. Или остался еще какой-нибудь выход?
— Франни, разве мы не можем просто поговорить?
— А мы и разговариваем! —  крикнула она- У тебя был шанс, а ты сказал только: «О черт!». Это твои слова. Я же только перечислила все возможные выходы. Конечно, у меня было немного больше времени для размышлений.
— Хочешь сигарету?
— Нет. Это вредно для малыша.
— Франни, черт побери!
— Почему ты кричишь? — кротко спросила она.
— Потому что ты, кажется, решила довести меня до белого каления, — сердито произнес Джесс. Он взял себя в руки. — Извини. Я просто не могу думать об этом как о своей ошибке.
— Не можешь? — приподняв брови, она взглянула на него. — А, ну конечно, по-твоему, это непорочное зачатие.
— Как ты можешь быть такой немилосердно жестокой? Ты же сказала, что принимаешь таблетки. Я поверил тебе на слово. Неужели я так ошибался?
— Нет, ты не ошибался, но это ничего не меняет.
— Конечно, — мрачно согласился он и выбросил наполовину выкуренную сигарету. — Итак, что же нам делать?
— Ты продолжаешь спрашивать меня, Джесс? Я объяснила тебе все так, как вижу это я. Мне казалось, что у тебя самого могут быть какие-то идеи. Это самоубийство, но я не смотрю на это с такой точки зрения. Поэтому выбери любой выход, который тебе больше нравится, и мы обсудим его.
— Давай поженимся, — произнес он неожиданно сильным и уверенным голосом. У него был вид человека, который решил, что лучшее решение проблемы с Гордиевым узлом — разрубить его. Полный вперед, и никаких проблем.
— Нет, — сказала она, — Я не хочу выходить за тебя замуж.
Вид у Джесса был такой, будто лицо его держалось на многих болтах, и неожиданно все они раскрутились. Оно мгновенно обмякло. Вид у него был настолько комичный, что Франни пришлось потереть прикушенным кончиком языка о шершавое небо, чтобы снова не рассмеяться. Она не хотела смеяться над Джессом.
— Почему? — спросил он. — Фран…
— Мне самой нужно обдумать причины своего отказа. Я не позволю тебе вовлечь меня в обсуждение этих причин, потому что прямо сейчас я и сама не знаю.
— Ты не любишь меня, — мрачно сказал он.
— Во многих случаях любовь и брак взаимоисключающие понятия. Выбери другой выход.
Джесс долго молчал. Он достал новую сигарету, но не закурил. Наконец он произнес:
— Я не могу выбрать ничего другого, Франни, потому что ты не хочешь обсуждать предложенную мной возможность. Ты хочешь просто свести со мной счеты.
Это немного тронуло Франни. Она кивнула:
— Возможно, ты прав. За последние пару недель я потерпела много поражений. И вот теперь ты, Джесс, ты, как зануда в школе. Даже если кто-то набросится на тебя с ножом, ты, наверное, соберешь по этому поводу семинар.
— О, ради Бога!
— Выбери иной выход.
— Нет. Ты расскажешь мне о своих причинах. Возможно, мне тоже нужно время, чтобы обдумать ситуацию.
— Хорошо. Ты подвезешь меня обратно к автостоянке? Там мы расстанемся, и я выполню несколько поручений.
Он растерянно уставился на нее:
— Франни, я проехал на велосипеде всю дорогу из Портленда. Я заказал номер в мотеле. Я думал, мы проведем уик-энд вместе.
— В твоем номере мотеля? Нет, Джесс. Ситуация изменилась. Ты вернешься на своем скоростном велосипеде в Портленд, к тому же ты будешь неподалеку, когда поразмыслишь и придешь к какому-нибудь решению. И никакой спешки.
— Перестань издеваться надо мной, Франни.
— Нет, Джесс, это ты издевался надо мной! — Неожиданная злость закипела в ней, и именно тогда Джесс слеша ударил ее ладонью по щеке.
Он виновато смотрел на нее:
— Прости, Фран.
— Ладно, — без всякою выражения ответила девушка.
Весь обратный путь к общественной стоянке вблизи городского пляжа они молчали. Франки сидела, сложив руки на коленях и всматриваясь, в волнующийся океан, то и дело скрывавшийся за коттеджами на западной стороне от пирса. «Какие жалкие лачуги», — подумала она.
Кому же принадлежали эти дома, в большинстве все еще наглухо закрытые до летнего сезона, который официально начинался через неделю? Профессорам университета. Врачам из Бостона. Юристам из Нью-Йорка. И хотя эти прибрежные коттеджи действительно не выглядели достаточно внушительными, они принадлежали людям, состояние которых исчислялось семи- или восьмизначными цифрами. А когда владельцы этих домов, наконец, съедутся, самый низкий коэффициент умственного развития на всей Шоре-роуд окажется у Гаса, смотрителя стоянки. У детишек будут такие же велосипеды, как и у Джесса. Им скоро надоедят все впечатления, и они будут чинно ходить вместе со своими родителями на обеды с омарами и посещать казино Оганквита. Они будут праздно шататься по главной улице в мягких летних сумерках. Франни продолжала смотреть на искрящиеся кобальтовые всплески между скоплениями домишек, чувствуя, как затуманивается взгляд от навернувшихся слез. Маленькое белое облачко, пролившееся слезами.
Они подъехали к автостоянке.
— Извини, что я обидел тебя, Франни, — виновато произнес Джесс. — Мне никогда и в голову не приходило делать это.
— Я знаю. Ты собираешься вернуться в Портленд?
— Я останусь здесь на ночь и позвоню тебе утром. Но решение за тобой, Фран. Если ты решишься на аборт, то я оплачу операцию.
— Ты настаиваешь?
— Нет, — ответил он. — Вовсе нет — Скользнув к ней по сиденью, Джесс нежно поцеловал ее — Я люблю тебя, Фран.
«Я не верю тебе, — подумала она, — Неожиданно, но я вовсе не верю тебе… но я приму это с благодарностью. Я могу сделать и это».
— Хорошо, — спокойно ответила она.
— Я буду в Лайтхауз-мотеле. Позвони, если захочешь.
— Ладно. — Она передвинулась к рулю, неожиданно почувствовав себя смертельно уставшей. Прикушенный язык невыносимо болел.
Джесс подошел к своему велосипеду, открыл замок и подъехал к ней.
— Мне бы хотелось, чтобы ты позвонила, Фран.
Она натянуто улыбнулась:
— Будет видно. Пока, Джесс.
Франни завела мотор «вольво», развернулась и поехала к Шоре-роуд. Она видела, что Джесс все еще стоит возле своего велосипеда, за его спиной простирался океан, и второй раз за день она мысленно обвинила его в том, что он отлично знает, как именно смотрится на окружающем фоне. Но в этот раз вместо раздражения она почувствовала горечь и печаль. Она ехала, размышляя над тем, будет ли когда-нибудь океан выглядеть так, как он выглядел до того, как все это случилось. Язык ужасно болел. Франни опустила стекло пониже и сплюнула. На этот раз абсолютно белое. Она ощутила океанскую соль на губах как горькие слезы.

Глава 3

Норм Брюетт проснулся в четверть одиннадцатого от голосов детей, споривших под окном спальни, и мелодии кантри, доносившейся из радиоприемника в кухне. В одних обвисших шортах он подошел к задней двери, открыл ее и крикнул:
— Я вам сейчас головы оторву, разбойники!
Мгновенная тишина. Люк и Бобби выглянули из-за старого ржавого грузовичка, который и был причиной их спора. Как и всегда, при взгляде на своих детей Норм испытал противоречивые чувства. Сердце его обливалось кровью, когда он видел их, одетых в поношенную одежду, раздаваемую Армией Спасения, как и дети из негритянского квартала восточного Арнетта, и в то же время ужасная, неодолимая злость захлестывала его, заставляя желать только одного — схватить их и вытрясти всю душу.
— Прости, папа, — покорно сказал Люк. Ему было девять.
— Прости, папа, — эхом повторил Бобби. Ему было семь.
Норм задержался на секунду, разгневанно глядя на них, а потом с грохотом захлопнул дверь. Несколько мгновений он нерешительно смотрел на разбросанные вещи, которые надевал вчера. Одежда лежала на полу, рядом с неубранной двуспальной кроватью, там, где он и бросил ее. «Ах ты, грязная сука, — подумал он. — Даже не удосужилась повесить мои брюки».
— Лила! — рявкнул он.
Ответа не последовало. Он уже было хотел снова распахнуть дверь и спросить Люка, куда она, к черту, делась. Благотворительный базар будет только на следующей неделе, а если она снова отправилась в бюро по трудоустройству в Брейнтри, то, значит, она еще глупее, чем он даже предполагал. Норм не стал утруждать себя расспросами. Он плохо себя чувствовал, к тому же у него раскалывалась голова. Он чувствовал себя как после тяжелого похмелья, хотя вчера выпил всего три банки пива у Хэпа. А всему виной этот, чертов несчастный случай. Мертвые женщина и ребенок в машине, Кэмпион, умерший по дороге в больницу. Ко времени возвращения Хэпа приехала и уехала полиция, ремонтники и карета из морга. Вик Пэлфри дал показания под присягой за всех пятерых. Служащий похоронного бюро, который одновременно был и следователем по делам о насильственной и скоропостижной смерти, отказался объяснять, по какой причине они умерли.
— Но это не холера. И не нужно пугать людей, высказывая подобное предположение. Будет вскрытие, и вы прочтете об этом в газете.
«Ссыкун несчастный», — подумал Норм, медленно одеваясь. Тупая головная боль перешла в ослепительные вспышки. Он прошаркал в кухню в одних носках и застонал от яркого солнечного света.
Из разбитого приемника над плитой доносилось:

Но, детка, девочка моя, а-ха, 
Скажи мне правду не тая, 
Ты не способна мне солгать - 
Его ты можешь отыскать, 
Его, который лучше всех, — 
Своего мужчину — твой успех? 

Все идет отлично, как только им взбредет в голову прокрутить негритянский рок или подобную чепуху, как вот эта песенка. Норм выключил радио, прежде, чем оно окончательно раскололо бы ему голову. Рядом с приемником лежала записка. Он взял ее в руки и прищурился, стараясь прочитать написанное:
«Дорогой Норм! 
Салли Ходжес сказала, что ей нужно, чтобы кто-то посидел с ее ребенком сегодня утром. Она обещала заплатить доллар. К ленчу я буду дома. В холодильнике сосиски, если хочешь. Люблю. 
Лила». 
Норм положил записку обратно, пытаясь понять смысл прочитанного. С такой адской головной болью очень трудно думать. Нянчиться с ребенком… доллар. У жены Ральфа Ходжеса.
Три этих элемента постепенно складывались в его сознании в единое целое. Лила ушла, чтобы присмотреть за тремя детьми Салли Ходжес, чтобы получить за это один несчастный доллар, а на него бросила Люка и Бобби. Настали поистине тяжелые времена, если уж мужчине приходится сидеть дома и утирать носы своим детям, чтобы его жена могла пойти и заработать какой-то паршивый доллар, на который они не смогут купить даже галлон газа. Действительно чертовски тяжкие времена.
Глухая злоба закипала в нем, лишь усиливая головную боль. Он медленно направился к холодильнику, купленному еще в те времена, когда он прилично зарабатывал, и открыл его. Там было почти пусто, если не считать остатков вчерашней еды, составленных сюда Лилой. Он ненавидел пищу из этих пластмассовых тарелок. Старые бобы, старая кукуруза, остатки стручкового перца… ни намека на то, что любят есть мужчины. Ничего, кроме тарелок с остатками еды из полуфабрикатов и трех маленьких сосисок. Он наклонился, разглядывая их, и знакомая бессильная злоба теперь смешалась с тупой болью в голове. Есть их не хотелось. Он чувствовал себя абсолютно разбитым и больным, если уж называть вещи своими именами.
Норм подошел к плите и поставил кофейник. Затем тяжело опустился на стул и стал мрачно ждать, пока закипит вода. Когда она уже сильно шумела, он вытащил носовой платок из заднего кармана брюк и чихнул. «Ну вот, простыл, — подумал он. — Этого еще не хватало ко всему прочему». Но Норм так и не вспомнил о мокроте, вырвавшейся из легких того парня Кэмпиона в прошлый вечер.
Хэп прилаживал в гараже новую выхлопную трубу к «скауту» Тони Леоминстера, а Вик Пэлфри, раскачиваясь в стареньком кресле-качалке и потягивая пиво «Доктор Пекнер», наблюдал за Хэпом, когда у входа зазвенел колокольчик. Вик обернулся.
— Это полиция штата, — сказал он. — Похоже, и твой кузен здесь. Джо Боб.
Хэп выбрался из-под «скаута», вытирая руки ветошью. Идя к двери, он сильно чихнул. Как он ненавидел летние простуды! Это было хуже всего.
Джо Боб Брентвуд, чей рост был почти шесть с половиной футов, стоял позади своей патрульной машины, вставляя в нее шланг бензоколонки. Позади него, как павшие в бою солдаты, лежали три бензоколонки, сбитые Кэмпионом прошлой ночью.
— Хэп, старая лиса! — крикнул Джо Боб, переводя насос в автоматический режим и переступая через шланг. — Да ты счастливчик, раз твоя станция все еще здесь сегодня утром.
— Черт, Стью Редмен видел, как приближалась машина того парня, и отключил насосы. Хотя искр хватило бы на целый фейерверк.
— Все равно тебе повезло. Послушай, Хэп, у меня есть к тебе еще одно дельце, кроме заправки.
Джо Боб взглянул на Вика, стоящего в дверях здания:
— Этот старый хрыч тоже был здесь вчера вечером?
— Кто? Вик? Да, он проводит здесь почти все вечера.
— А он может держать рот на замке?
— Конечно, ручаюсь. Он порядочный человек.
— Ну что ж, войдем внутрь. Мне кажется, старик тоже должен слышать. А ты, если сможешь, позже позвони и остальным присутствовавшим при вчерашнем инциденте.
Они миновали площадку стоянки и вошли в здание.
— Доброе утро, офицер, — приветствовал его Вик.
Джо Боб кивнул.
— Кофе, Джо Боб? — предложил Хэп.
— Пожалуй, нет. — Он мрачно посмотрел на них — Дело в том, что я не знаю, как посмотрит мое начальство даже на то, что я вообще нахожусь здесь. Думаю, им это не понравится. Поэтому, когда эти приятели заявятся сюда, не говорите им, что я был здесь, хорошо?
— Какие приятели, офицер? — спросил Вик.
— Парни из отдела здравоохранения, — ответил Джо Боб.
Вик выдохнул:
— О Господи, это была  холера. Я знал,  что это так.
— Я ничего не знаю, — ответил Джо Боб, усаживаясь на один из пластмассовых стульев. Его костлявые колени чуть ли не доставали до шеи. Он вытащил пачку «Честерфилда» из кармана рубашки и закурил. — Финнеган, следователь по делам о насильственной и скоропостижной смерти…
— О, это было ужасно! — с горячностью выкрикнул Хэп. — Ты бы видел, как он важно выхаживал здесь, Джо Боб. Совсем как индюк во время брачного тока. Все что-то вынюхивал, выискивал.
— Да он шишка на ровном месте, — согласился Джо Боб. — Ну так вот, он позвал доктора Джеймса, чтобы осмотреть этого Кэмпиона, а затем они позвали еще одного доктора, которого я совсем не знаю. А потом они позвонили в Хьюстон. А около трех утра отправились на маленький аэродром в окрестностях Брейнтри.
— Кто?
— Патологоанатомы. Все трое. Они находились там вместе с телами до восьми часов. Наверное, делали вскрытие, но я не знаю наверняка. Потом они позвонили в Центр вирусологии в Атланте, так что эти ребята прибудут сюда после полудня. Но они сказали, что одновременно с этим Министерство здравоохранения направит нескольких своих людей обследовать всех, находившихся на этой заправке вчера вечером, и тех из Брейнтри, кто находился в зоне риска. Не знаю, но похоже, что они хотят посадить всех на карантин.
— Федеральный Центр вирусологии в Атланте, — протянул Вик. — Интересно, пошлют ли они вертолеты с военными, как это было при угрозе эпидемии холеры?
— Откуда я знаю! — ответил Джо Боб. — Но я подумал, что вы имеете право знать. Из всего слышанного я понял, что вы просто хотели оказать помощь.
— Мы признательны тебе, Джо Боб, — медленно произнес Хэп. — Что сказали Джеймс и остальные врата?
— Не так много. Но они выглядели испуганными. Я никогда не видел врачей такими испуганными.
Все трое замолчали. Хэп вытащил бумажный платок из ящика, стоявшего рядом с кассой, и высморкался.
— А что выяснили о Кэмпионе? — спросил Вик. — Известно хоть что-нибудь?
— Мы все еще выясняем, — с напускной важностью произнес Джо Боб. — В его удостоверении личности сказано, что он из Сан-Диего, но у большинства бумаг, находившихся в его бумажнике, два или три года назад истек срок действия. Водительские права просрочены. У него была карточка Национального банка Америки, выданная в 1986 году, но ее срок тоже истек. У него был и военный билет, так что мы его тоже проверяем. Капитан предполагает, что Кэмпион не жил в Сан-Диего уже года четыре.
— Самоволка? Побег? — спросил Вик. Он откашлялся, сплюнул и растер мокроту.
— Еще не знаем. Но в этом военном билете сказано, что Кэмпион завербован до 1997 года, а одет он был в гражданское, с ним была его семья, к тому же он находился чертовски далеко от Калифорнии. Впрочем, я что-то разболтался.
— Хорошо, я свяжусь с остальными и передам им твои слова, — заверил Джо Боба Хэп. — Я так тебе обязан.
Джо Боб встал.
— Ладно. Только не сообщай моего имени. Я не хочу потерять работу. Твоим приятелям вовсе не обязательно знать, кто предупредил тебя, ведь так?
— Конечно, — согласился Хэп, а за ним и Вик.
Когда Джо Боб уже подходил к двери, Хэп дважды чихнул.
— Ты должен поберечься, — сказал Джо Боб. — Нет ничего хуже летней простуды.
Неожиданно позади них раздался голос Вика:
— Возможно, это вовсе не простуда.
Они повернулись в нему. У Вика был испуганный вид.
— Сегодня утром я проснулся с насморком и кашлем, да еще и чихал как проклятий, — сказал Вик. — К тому же у меня сильно болела голова. Я принял несколько таблеток аспирина, и мне стало немного легче, но насморк у меня не прошел. Возможно, мы все заразились. Тем, что было у Кэмпиона. Тем, от чего он умер.
Хэп долго смотрел на старика и когда уже собирался выложить свои причины, почему этого не может быть, снова чихнул.
Джо Боб мрачно посмотрел на них, а потом сказал:
— Знаешь, возможно, вовсе неплохая идея — закрыть автозаправку, Хэп. Хотя бы на сегодня.
Хэп испуганно взглянул на него и попытался вспомнить все свои аргументы. Но не смог найти в голове ни одного. Единственное, что он вспомнил, так это то, что, он тоже проснулся с головной болью и насморком. Что ж, все заболевают неожиданно и сразу. Но ведь пока здесь не появился тот парень Кэмпион, он был здоров. Вполне здоров.
Сыну Ходжесов было шесть лет, а его сестренкам — четыре и полтора года. Двое младших спали, а старший играл во дворе. Лила Брюетт, сидя в гостиной, смотрела сериал «Юный и неутомимый». Она надеялась, что Салли не придет до конца серии. Когда дела в Арнетте еще шли хорошо, Ральф Ходжес купил большой цветной телевизор, а Лиле так нравилось смотреть телесериалы в цвете. Все выглядело намного лучше и интереснее.
Она затянулась сигаретой, выдохнула дым и закашлялась. Поспешив в кухню, она выплюнула целый ком мокроты. Кашель начался сегодня утром, когда она проснулась, и весь день ей казалось, будто кто-то щекочет ей горло пушинкой. Она вернулась в гостиную, но прежде выглянула в окно, чтобы убедиться, что с Бертом Ходжесом все в порядке. Лила обвела глазами комнату и пожалела, что ее собственный дом не выглядит так же замечательно. У Салли было хобби — рисовать картинки с изображением Иисуса Христа. Особенно Лиле нравилась одна, изображавшая «Тайную вечерю». Картинка висела над телевизором; Салли говорила, что использовала для нее шестьдесят разных оттенков масляной краски и рисовала целых три месяца. По мнению Лилы, это было настоящее произведение искусства.
Вдруг малышка Черил начала хныкать, всхлипывая и захлебываясь кашлем. Лила отложила сигарету и поспешила в спальню. Эва, четырехлетняя девочка, все еще спала, Черил же лежала на спине в своей кроватке, лицо ее приобретало угрожающе лиловый оттенок. Плач малышки становился все более странным и необычным. Лила, не боявшаяся крупа, потому что оба ее собственных ребенка переболели им, приподняла девочку за пяточки и осторожно похлопала ее по спинке. Она не имела ни малейшего представления, рекомендовал ли доктор Спок такой метод обращения с малышами, так как никогда не читала его книг. Но это помогло малышке Черил. Она издала какой-то странный звук, похожий на лягушачье кваканье, и выплюнула на пол не менее странный комок желтой слизи.
— Лучше? — спросила Лила.
— Да, — ответила малышка Черил. Она уже снова засыпала.
Лила собрала слизь бумажной салфеткой. Она не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь ребенок выплюнул так много за один раз. Нахмурившись, она снова уселась перед телевизором, закурила новую сигарету, чихнула при первой затяжке, а потом закашлялась.

Глава 4

Прошел час после наступления сумерек. Старки сидел в одиночестве за длинным столом, внимательно изучая листки тонкой желтой бумаги. Их содержание наводило на него ужас. Он служил своей стране верой и правдой тридцать шесть лет, начав, как робкий новичок из Вест-Пойнта. Он награждался медалями. Он общался с президентами, давая им советы, и к его советам прислушивались. В его жизни было много неприятных моментов, но этот…
Он был испуган — испуган до такой степени, что не смел даже себе признаться в этом. Именно от такого страха люди сходят с ума.
Повинуясь безотчетному импульсу, он поднялся и подошел к стене, в которую были вмонтированы пять мониторов. Вставая, он сбросил один из листков. Тот лениво покружил в очищаемом приточной вентиляцией воздухе и приземлился на кафельный пол, наполовину скрываемый длинной, отбрасываемой столом тенью. На листке можно было прочитать следующее:
«УСТАНОВЛЕНО
КОД КРОВИ: 848 — АВ
КЭМПИОН (У.) САЛЛИ
АНТИГЕН ИЗМЕНЕН И МУТИРУЕТ
ГРУППА ОСОБОГО РИСКА / ВЫСОКАЯ СМЕРТНОСТЬ
ЗАРАЗНОСТЬ СОСТАВЛЯЕТ 99, 4%
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЦЕНТРА ВИРУСОЛОГИИ АТЛАНТЫ
СВЕРХСЕКРЕТНО. Р-Т-222312А»
Старки нажал кнопку под средним экраном, и тут же с раздражающей безотказностью вспыхнуло изображение: пустыня в Западной Калифорнии, ее восточная часть. Местность была безлюдной, и эта безжизненность казалась еще более жуткой в красно-лиловых тонах инфракрасной фотографии.
«Это здесь, немного впереди, — подумал Старки. — «Голубой Проект».
Страх снова попытался завладеть им. Старки полез в карман и достал голубую таблетку. Это было то, что его дочь называла «успокоитель». Название не имело значения, важен был результат. Он, не запивая, проглотил таблетку, его жесткое, без единой складки лицо сморщилось.
«Голубой Проект».
Он взглянул на остальные пустые мониторы и включил их. Четвертый и пятый показывали лаборатории: четвертый — общей медицины, пятый — вирусной биологии. В лаборатории вирусной биологии было очень много клеток с животными, в основном с морскими свинками, бенгальскими макаками-резус и несколькими собаками. Казалось, никто из них не спал. В медлаборатории маленькая центрифуга до сих пор вращалась, бессмысленно наматывая круги. Старки жаловался на это. Он жаловался с горечью.  Было нечто пугающее в этой вращающейся центрифуге, в то время как мертвый доктор Эзвик лежал рядом на полу, раскинувшись как пугало, сбитое сильным порывом ветра.
Ему объяснили, что центрифуга подключена к той же электрической цепи, что и свет, и если выключить центрифугу, то и свет погаснет. А камеры, установленные там, не оборудованы для съемки в инфракрасных лучах. Старки понимал. Возможно, кто-то еще из военного начальства захочет приехать из Вашингтона, чтобы посмотреть на лауреата Нобелевской премии, лежащего на глубине четырехсот футов в пустыне в миле отсюда. Если мы отключим центрифугу, то отключим и профессора. Элементарно. Это то, что его дочь назвала бы «Ловушка-22».
Он принял еще один «успокоитель» и взглянул на экран второго монитора. Это изображение нравилось ему меньше всего. Ему не нравился мужчина, уткнувшийся лицом в тарелку с супом. Как будто кто-то подошел к нему и сказал: «Вы проведете целую вечность, засунув физиономию в миску с супом».  Это напоминает старый кошмарный трюк с кремом от торта на лице: становится вовсе не смешно, когда крем попадает в вас.
Второй монитор показывал кафетерий «Голубого Проекта». Авария случилась как раз во время пересменки, а кафетерий пользовался большой популярностью. Старки подумал, что для них было не так уж принципиально важно где умереть: в кафетерии, в своей постели или в лаборатории. Но все-таки этот мужчина, уткнувшийся лицом в тарелку с супом…
Мужчина и женщина в голубых комбинезонах скрючились на полу радомс   автоматом по продаже конфет. Мужчина в белом комбинезоне распростерся рядом с музыкальным автоматом. А за большим столом в разных позах застыли девять мужчин и четырнадцать женщин: некоторые из них припали к столу, другие сжимали в застывших руках стаканы с пролитой колой. А за вторым столом, почти в самом дальнем углу, сидел мужчина, в котором опознали Фрэнка Д. Брюса. Это он уткнулся лицом в тарелку с супом.
Первый монитор показывал только часовое табло. До 13 июня все индикаторы и цифры на этом табло были зелеными. Теперь они горели ярко-красным светом. Часы остановились. На табло светились цифры: 06:13:90:02:37:16. Тринадцатое июня тысяча девятьсот девяностого года. Два часа тридцать семь минут шестнадцать секунд.
Сзади послышался легкий шум. Старки один за другим выключил мониторы и обернулся.
— Войдите.
Это оказался Крейтон. Вид у него был мрачный, а кожа приобрела какой-то синевато-серый оттенок. «Снова плохие новости — спокойно подумал Старки — Кто-то еще нырнул в тарелку с остывшим супом».
— Привет, Лен, — спокойно приветствовал он вошедшего.
Лен Крейтон, кивнув в ответ, сдавленно произнес:
— Билли. Это… Господи, просто не знаю, как сказать тебе.
— Кажется, слово за словом — самый лучший способ, солдат.
— Эти люди, обнаружившие тело Кэмпиона, прошли предварительное обследование в Атланте, и новости плохи.
— Все?
— Пятеро наверняка. Правда, есть один — его зовут Стюарт Редмен — только у него результат пока отрицательный. Но, насколько нам известно, и у самого Кэмпиона результат был отрицательным целых пятьдесят часов.
— Если бы Кэмпион не сбежал… — сказал Старки. — Это все из-за небрежной организации безопасности, Лен. Очень небрежной.
Крейтон согласно кивнул.
— Продолжай.
— В Арнетте объявлен карантин. Мы выявили шестнадцать случаев перманентной мутации гриппозного вируса А. Но во всех этих случаях причина заболевания не вызывает сомнений.
— А средства массовой информации?
— Все так же, без проблем. Они уверяют, что это сибирская язва.
— Что еще?
— Одна очень серьезная проблема. Есть один патрульный из Техаса по имени Джозеф Роберт Брентвуд. Его кузену принадлежит автозаправка, недалеко от которой скончался Кэмпион. Вчера утром Брентвуд заезжал туда, чтобы предупредить о визите чиновников из Министерства здравоохранения. Мы отыскали его три часа назад, теперь уже по дороге в Атланту. Но Брентвуд успел объездить половину восточного Техаса. Только одному Богу известно, сколько людей побывало с ним в контакте.
— Вот черт, — пробормотал Старки. Его ужаснула беспомощность, прозвучавшая в собственном голосе, и то, как мурашки противно поползли от мошонки вверх по животу «Заразность 99, 4 %», подумал он. Эта мысль снова и снова прокручивалась у него в голове. Ведь это означает 99, 4 % смертности, потому что человеческий организм не способен вырабатывать антитела, необходимые для того, чтобы остановить перманентную мутацию вируса антигена. Каждый раз, когда организм вырабатывает  нужные антитела, вирус просто-напросто мутирует образуя несколько иной вид. По этой же причине просто невозможно создать универсальную вакцину.
Девяносто девять и четыре десятых процента.
— Господи, — наконец произнес он. — Что еще?
Очень мягко, тихо Крейтон сказал:
— Хаммер умер, Билли. Самоубийство. Он выстрелил себе в глаз из служебного пистолета. Листки с «Голубым Проектом» лежали на его столе. Мне кажется, ему показалось это достаточным объяснением причины самоубийства.
Старки прикрыл глаза. Вик Хаммер… был… его зятем. Как он сможет сообщить об этом Синти?… «Прости, Синти. Сегодня Вик нырнул в тарелку с остывшим супом. Вот, Синти, прими «успокоитель». Видишь ли, вышла какая-то ерунда, глупость. Кто-то перепутал ящики. Кто-то, кроме того, забыл включить элемент, который отрезает базу в случае угрозы. Задержка произошла только на сорок секунд, но этого было достаточно. Коробочка получила прозвище «нюхалка». Она сделана в Портленде, штат Орегон, по заказу Пентагона, контракт № 164480966. Коробочки составлялись компактно, но в отдельные ячейки женским техническим персоналом, однако дело было обставлено так, что никто из сотрудниц не догадывался, что они делают на самом деле. Одна из девушек, возможно, думала, что приготовить на ужин, а тот, кто должен был проверить ее работу, может быть, размышлял о продаже старого автомобиля. В любом случае, Синти, последним совпадением было то, что человек с поста безопасности № 4 по фамилии Кэмпион как раз вовремя заметил, что индикаторы загораются красным, и успел выскользнуть из комнаты, прежде чем двери захлопнулись и автоматически заблокировали выход. Он миновал главные ворота базы за четыре минуты до того, как включились сирены, и все выходы из базы оказались заблокированными. И никто не стал искать его, хватались только час спустя, потому что на постах безопасности не было мониторов — где-то же должна была кончаться слежка за самими следящими, иначе весь мир превратится в тюрьму — и все предполагали, что Кэмпион где-то здесь, ожидает, когда выявят зараженные территории. Поэтому он воспользовался возможностью побега и проявил изрядную хитрость, объезжая даже дома фермеров, и ему сопутствовала удача, так как он выбирал именно те места, где его машина могла проскользнуть незамеченной. Затем кто-то должен был принять решение, сообщать или нет обо всем этом Департаменту полиции, ФБР или тем и другим одновременно, вся эта хитроумная болтовня все еще продолжалась, а к тому времени, когда кто-то решил взять ситуацию под контроль, Кэмпион, эта удачливая ослиная задница — эта удачливая зараженная  ослиная задница, — добрался до Техаса, а когда его наконец-то поймали, он уже никуда не удирал, потому что он сам, как и его жена и малышка-дочь, лежали на столах в морге в каком-то занюханном городишке под названием Брейнтри. Брейнтри, штат Техас. Иначе говоря, Синти, я пытаюсь втолковать тебе, что все это было только цепочкой совпадений в призовой гонке в ирландском тотализаторе. При этом, заметь, с оплошностью, долей некомпетентности вперемешку с удачей — я имел в виду с неудачей, извини меня, пожалуйста, — но в основном именно так все и произошло. В этом не было вины твоего мужа. Но он был начальником проекта, и он видел, что ситуация выходит из-под контроля, и тогда…»
— Спасибо, Лен, — сказал Старки. — Я поднимусь через десять минут. Я хочу, чтобы ты собрал всех ответственных лиц через пятнадцать минут. Если они нежатся в постелях, вытряхни их оттуда.
— Да, сэр.
— И, Лен… Спасибо, что именно ты сообщил мне.
Крейтон вышел. Старки взглянул на часы, потом подошел к мониторам, вмонтированным в стену. Он включил второй, заложил руки за спину и, задумавшись, уставился в изображение молчаливого кафетерия «Голубого Проекта».

Глава 5

Ларри Андервуд, свернув за угол, наконец-то нашел место для парковки своего «датсунга-Z» — между пожарной машиной и мусорным бачком, скатившимся на обочину. Было что-то неприятное в этом мусорном бачке, и Ларри попытался убедить себя, что он не замечает дохлого кота, торчащего из бачка, и огромной крысы, вгрызшейся тому в брюхо, поросшее белой шерсткой. Крыса так быстро улизнула, освещенная светом фар автомобиля Ларри, что, вполне может быть, ее вовсе и не было. Кот, однако, застыл неподвижно. И, глуша мотор машины, Ларри предположил, что если уж веришь в первое, приходится верить и во второе. Говорят, что в Париже самое огромное количество крыс в мире. Все из-за этой старой канализации. Но Нью-Йорк тоже не отстает. А если Ларри вспомнит свою загубленную юность, то не все крысы в Нью-Йорке бегают на четырех ногах, И какого черта он думает о крысах, припарковываясь перед этим приходящим в упадок зданием из коричневого камня?
Еще пять дней назад, 14 июня, он находился в солнечной Южной Калифорнии, этом пристанище многочисленных надежд, причудливых религий, ночных клубов для гомосексуалистов с платными танцорами и Диснейлендом. Сегодня утром, где-то без четверти четыре, он приехал на берег другого океана, оплатив проезд через мост Триборо. В воздухе висела мрачная морось. Только в Нью-Йорке летний дождик может быть таким унылым. Ларри смотрел на капли влаги, собиравшиеся на ветровом стекле машины, в то время как первые проблески зари появились на восточной половине неба.
Милый Нью-Йорк: я возвратился домой. 
Возможно, «Янки» еще в городе. Это сделает путешествие достойным цели. Поехать на метро к стадиону выпить пива, съесть хот-дог и посмотреть, как «Янки» набивают морду засранцам из Кливленда или Бостона.
Его мысли постепенно рассеивались, а когда он вернулся к реальности, то заметил, что стало намного светлее. Часы на приборном щитке показывали 6.05. Наверное, он задремал. Крыса была на самом деле, он видел это. Крыса наполовину утонула в кишках дохлого кота. Пустой желудок Ларри сжался, тошнота подкатила к горлу. Он считал, что лучше всего было бы нажать на гудок, чтобы спугнуть крысу, но дом из коричневого камня, вид стоящих на страже сна его обитателей пустых мусорных бачков удержал его от подобного поступка. Он еще ниже соскользнул по сиденью, чтобы не видеть крысу за ее изысканным завтраком. Просто закуска, малыш, а потом обратно в канализацию. Пойдешь на матч «Янки» сегодня вечером? Возможно, встретимся, приятель. Хотя я сильно сомневаюсь, что ты заметишь меня.
На фронтоне здания виднелась загадочная надпись. «ЧИКО 116, ЗОРРО 93, МАЛЫШ АБИ № 1!». Когда он был еще мальчишкой, до того как умер его отец, это было отличное соседство. Два каменных пса охраняли ступени, ведущие к двойной двери. За год до того, как Ларри уехал на побережье, какие-то вандалы покалечили пса, сторожившего справа, отбив ему поднятую лапу. Теперь уже оба исчезли, осталась только часть лапы, некогда принадлежавшая псу слева. Туловище, для чьей поддержки лапа и предназначалась, исчезло, украшая сейчас, возможно, развалюху какого-нибудь пуэрториканца. А может быть, ЗОРРО 93 или МАЛЫШ АБИ № 1! забрали его. А возможно, однажды темной ночью крысы унесли его в один из заброшенных туннелей метрополитена. Возможно, они прихватили с собой и мать Ларри. Он надеялся, что сможет, по крайней мере, подняться по ступеням и убедиться, висит ли все еще табличка с ее именем над почтовым ящиком с номером 15, но он так устал…
Нет, он мог только сидеть здесь и клевать носом, надеясь, что остатки интуиции разбудят его около семи. А потом он поднимется и посмотрит, живет ли его мать все еще в этом доме или нет. Возможно, будет лучше, если она переехала. Возможно, тогда он даже не будет утруждать себя, чтобы посмотреть на «Янки». Возможно, тогда он просто остановится в «Балтиморе», отоспится дня три, а потом снова отправится на Золотой Запад. При этом свете, при такой мороси Нью-Йорк обладал неистребимым очарованием мертвой проститутки.
Сознание Ларри снова начало затуманиваться, путая последние девять недель, пытаясь отыскать хоть какой-то ключ, который мог бы хоть как-то прояснить ситуацию и объяснить, как это можно биться головой об стенку шесть долгих лет, играя в клубах, делая, демонстрационные записи, обслуживая разные сборища, а потом вдруг достичь цели всего за девять недель. Пытаться понять это было все равно что проглотить дверную ручку. «Должен же быть ответ, — подумал он, — объяснение, позволяющее мне отвергнуть ужасное утверждение, что все это было прихотью, «простым капризом судьбы», выражаясь словами Боба Дилана». Скрестив руки на груди, он глубже нырнул в сон, все кружась вокруг этой мысли, смешивая ее со всеми новыми, подобно тому как низким, угрожающе рокочущий контрапункт смешивается с еле уловимыми звуками синтезатора, действующими как предчувствие: крыса, копошащаяся в кишках дохлого кота, чав-чав, отыскивающая там что-нибудь вкусненькое. Это закон джунглей, приятель, если ты в лесу, то приходится шустрить…
Все началось восемнадцать месяцев назад. Он играл вместе с «Оборванцами» в «Бертли-клаб», где его и отыскал парень из «Коламбиа рекордс». Так, не большая шишка, а обычный труженик в этом виниловом винограднике. Нейл Даймонд хотел записать одну из песенок Ларри под названием «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?».
Даймонд создавал альбом, задумав включить в него, кроме своих песен, старую мелодию Бадди Холли «Пегги Сью вышла замуж» и, возможно, песенку Ларри Андервуда. Вопрос был в том, согласится ли Ларри приехать и сделать пробную запись, а потом присутствовать на презентации? Даймонду нужна была вторая акустическая гитара, да и мелодия ему очень понравилась. Ларри согласился. Презентация растянулась на три дня. Все было просто великолепно. Ларри встретился с Нейлом Даймондом, Робби Робертсоном и Ричардом Перри. Но «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?» так никогда и не вошла в альбом. Во второй вечер Даймонд выступил со своей собственной песней, она-то и вошла в альбом.
«Ну что ж, — сказал человек из «Коламбиа рекордс», — конечно, это очень плохо. Такое случается. Но знаешь, что я тебе скажу? Почему бы тебе самому не сделать пробную запись? Посмотрим, может быть, я и смогу сделать что-нибудь с этим». Итак, Ларри записал песню, а потом снова оказался на улице. В Лос-Анджелесе наступили трудные времена. Конечно, было несколько презентаций, но не так уж и много.
В конце концов он нашел работу гитариста в каком-то вечернем клубе, наигрывая что-то вроде «Лунной реки», пока старые коты обсуждали свои дела и наслаждались итальянской кухней. Он записывал мелодии на обрывках нотной бумаги, потому что иначе мог перепутать мотив или вообще забыть его, дергая струны, пытаясь выглядеть как Тони Беннетт, но ощущая себя дыркой от бублика. В метро и супермаркетах на него наваливалось мрачное уныние от постоянно звучащих чужих мелодий.
Затем, девять недель назад, из голубой дымки забвения прозвенел звонок того парня из «Коламбиа рекордс». Они хотели бы выпустить его сингл. Может ли он приехать и сделать запись? Конечно, ответил Ларри. Он может сделать это. Поэтому воскресным днем он отправился в лос-анджелесскую студию-звукозаписи «Коламбиа», целый час пел «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?», а потом для второй стороны напел песню «Карманный спаситель», написанную им для «Оборванцев». Человек из «Коламбиа» презентовал ему чек на пятьсот долларов и предложил контракт, который обещал Ларри больше, если пластинка будет иметь успех. Он пожал Ларри руку, сказал, что с ним было приятно сотрудничать, улыбнулся сожалеющей улыбкой, когда Ларри спросил его, как же будет распространяться сингл, а потом распрощался с ним. Было уже слишком поздно, чтобы получить деньги по чеку, поэтому Ларри играл весь вечер у Джино, думая, как приятно чек согревает его карман. Почти перед самым перерывом он спел смягченную версию «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?». Единственным человеком, обратившим на это внимание, был хозяин Джино, сказавший, чтобы негритянские напевы он приберег для команды мусорщиков.
Семь недель назад человек из «Коламбиа» позвонил ему снова и предложил купить экземпляр «Биллборд». Ларри побежал к ближайшему продавцу. Как оказалось, «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?» значилась в тройке самых популярных песен недели. Ларри перезвонил работнику «Коламбиа», и тот спросил его, не хочет ли он пообедать с действительно большими людьми из фирмы. Обсудить альбом. Им всем очень понравился сингл, который уже облетел Детройт, Филадельфию, Портленд, весь Мэн. Похоже, что песня будет иметь успех. Четыре раза подряд она победила в ночном хит-параде музыкально-развлекательной программы радио Детройта. Никто, кажется, и не догадывался, что Ларри Андервуд был белым.
Он так перепил за обедом, что едва смог оценить вкус лосося. Никто вроде бы не возражал, что он так набрался. Один из шишек сказал, что вовсе не удивится, если «Детка» завоюет «Гремми» в следующем году. Все это приятно ласкало слух Ларри. Ему казалось, что он спит, а когда он приходил в себя, у него то и дело возникало предчувствие, что его собьет грузовик и этим все кончится. Шишки из «Коламбиа» дали ему еще один чек, теперь уже на две тысячи двести долларов. Добравшись домой, Ларри снял трубку телефона и начал звонить. Первым он набрал номер Морта Джино Грина и сказал ему, чтобы тот подыскал себе кого-то другого для исполнения «Желтой гаички», пока посетители жуют его паршивую стряпню. После этого он обзвонил всех, кого только мог вспомнить, включая Барри Грига из «Оборванцев». Затем вышел из дома и напился до поросячьего визга.
Пять недель назад сингл ворвался в сотню лучших песен хит-парада «Биллборд». Номер восемьдесят девятый. Как ракета. Это произошло именно в ту неделю, когда весна по-настоящему пришла в Лос-Анджелес ярким, сверкающим майским днем, когда здания так ослепительно белы, а океан настолько сверкающе-синий, что от взгляда на них, казалось, глаза могут выскочить и скатиться, как бусинки, но щекам. Ларри впервые услышал свою запись по радио. У него засиделись несколько приятелей, включая и очередную девушку. Все они приняли основательную дозу кокаина. Ларри, замешкавшийся в кухне, вошел в комнату с коробкой пирожков, когда вдруг раздался знакомый призыв — Но-о-о-ва-а-а-я… му-у-у-ЗЫКА! А потом Ларри застыл от звука своего собственного голоса, доносящегося из динамиков:

Прости, я не сказал, что возвращаюсь, 
Такой сомнительный сюрприз — ну что же, каюсь. 
Но, детка, девочка моя, а-ха, 
Скажи мне правду не тая, 
Ты не способна мне солгать - 
Его ты можешь отыскать, 
Его, который лучше всех, — 
Своего мужчину — твой успех? 

— Господи, да это я, — сказал он, выронив пирожки на пол, да так и застыл, раскрыв рот, под пламенные аплодисменты своих приятелей.
А четыре недели назад его песня перепрыгнула, на семьдесят третье место. У него возникло такое чувство, будто кто-то грубо втолкнул его в старое кино, где все происходит и двигается слишком быстро. Телефон просто разрывался от звонков. «Коламбиа» требовала новый альбом — она стремилась извлечь выгоду, воспользовавшись бешеным успехом сингла. Какой-то сумасшедший суслик из «A amp;R» звонил трижды в день, убеждая Ларри, что он давным-давно  уже должен быть там, не сейчас, а еще вчера,  и записать новую песню. «Чудовище! — кричат этот идиот. — Тебе просто необходима следующая песня, такая как «Повесься, слюнтяй», Лар! (Он и в глаза не видел звонившего, но к нему уже обращались Лар, даже не Ларри.) Ты что, чудовище? Я имею в виду — трахнутое чудовище?!» 
В конце концов Ларри потерял терпение и сказал этому чудовищному  крикуну, что, если бы ему пришлось выбирать между записью «Повесься, слюнтяй» и клизмой из кока-колы, он выбрал бы клизму. Затем повесил трубку.
Но поезд продолжал набирать обороты. Уверения в том, что это будет самая популярная запись в течение следующих пяти лет, так и вливались в его ошеломленную голову. Агенты звонили целыми пачками. Все они казались голодными. Ларри начал устраивать приемы, и ему казалось, что он всюду слышит свою песню. Однажды в воскресенье утром, услышав ее в «Соул трейн», он весь остаток дня пытался заставить себя поверить в реальность этого.
Неожиданно стало очень трудно отделаться от Джулии, девушки, с которой он начал встречаться, когда играл у Джино. Она познакомила его с великим множеством людей, но только с двумя-тремя из них он действительно хотел бы свести знакомство. Голос Джулии стал напоминать ему настойчивые голоса бесчисленных продюсеров, обрывавших его телефон. Он расстался с ней со скандалом. Она кричала ему, что он задолжал ей пятьсот долларов за наркотики. Она грозила покончить с собой. Позже Ларри показалось, что он пережил длительную потасовку с киданием подушек, в которой все подушки были наполнены смертоносным ядовитым газом.
Альбом стали составлять три недели назад, и Ларри устоял против большинства «для-твоего-же-блага» советов. Он использовал свободу действий, предоставленную ему по контракту. Пригласил троих музыкантов из «Оборванцев» — Барри Грига, Эла Спеллмена и Джонни Макколла — и еще двоих, с которыми он работал в последнее время — Нейла Гудмена и Уэйна Стаки. Они составили альбом за девять дней, используя все допустимое для них студийное время. Казалось, эта «Коламбиа» хотела, чтобы альбом базировался на том, что, они считали, будет «двадцатинедельной» карьерой, начиная с «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?» и кончая «Повесься, слюнтяй». Ларри хотел большего.
Обложка альбома изображала Ларри, стоящего в каком-то старом корыте, наполненном пеной. А над его головой губной помадой секретарши «Коламбиа рекордс» было начертано: «КАРМАННЫЙ СПАСИТЕЛЬ И ЛАРРИ АНДЕРВУД». «Коламбиа» хотела назвать альбом «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?»,  но Ларри был категорически против, и, наконец, договорились сделать следующую надпись: «СОДЕРЖИТ ХИТ-СИНГЛ».
Две недели назад сингл занял сорок седьмое место, и карусель завертелась. В Малибу он снял на месяц домик на берегу океана, а все остальное было как в тумане. Приходили и уходили люди, но большинство из них были ему незнакомы. Он помнил, что с ним торговались какие-то агенты, которые хотели «способствовать взлету его карьеры». Он помнил, как нюхал кокаин и запивал все это текилой. Он помнил, как в воскресенье утром его растормошили, это было где-то неделю назад, и он услышал, как Кейси Касем крутит его сингл как песню-дебютант под номером тридцать шесть в «Америкэн топ 40». Он помнил по-королевски щедрый чек на четыре тысячи долларов, который пришел по почте.
А потом наступило 13 июня, шесть дней назад, день, когда Уэйн Стаки попросил Ларри прогуляться с ним по пляжу. Было всего девять утра, но стерео уже было включено, так же как и оба телевизора, и создавалось впечатление, что оргия все еще продолжается в гостиной на первом этаже. Ларри, на котором были только плавки, сидел в кресле в гостиной, пытаясь вникнуть в смысл книжки комиксов «Супербой». Он вполне осознавал все происходящее, но до него не доходил смысл ни единого слова. Музыка Вагнера гремела из стереоколонок, и Уэйну пришлось прокричать несколько раз, чтобы заставить услышать и понять себя. Наконец Ларри кивнул. Ему казалось, что он сможет пройти несколько миль. Но когда солнечный свет резанул по зрачкам Ларри миллионом тончайших иголок, он внезапно изменил свое решение. Уэйн, крепко вцепившись в его руку, настаивал. Они спустились на пляж, прошлись по теплому песку, и Ларри решил, что в конце концов это была не такая уж и плохая мысль. Шорох прибоя успокаивал. Чайка, набиравшая высоту, распласталась в голубом небе, напоминая уродливую букву «М». Уэйн с силой потянул его за руку:
— Пойдем!
Ларри уже прошел все те мили, которые, он чувствовал, может пройти. Теперь ему так уже не казалось. У него раскалывалась голова, а в спину будто кол воткнули. В глазах пульсировала боль, тупо ныли почки. Отходняки после амфетамина не настолько болезненны, как утро, когда с вечера примешь таблеток пять «роузес», но и не настолько приятны, как после бутылки шотландского виски. Если бы у него была парочка таблеток, он бы вполне оклемался. Ларри полез в карман за таблетками, и только теперь до него дошло, что он одет лишь в плавки трехдневной свежести.
— Уэйн, я хочу вернуться.
— Давай пройдем еще немного. — Ларри показалось, что Уэйн как-то странно смотрит на него, в его взгляде смешались раздражение и жалость.
— Я устал, — раздраженно произнес Ларри. Ему захотелось наплевать на Уэйна. Тому не терпелось пристыдить его, потому что у Ларри был хит, а у него, Уэйна, только клавиатура нового альбома. Он ничем не отличался от Джулии. У всех есть свой камень за пазухой. На глаза неожиданно навернулись слезы.
— Пойдем, приятель, — повторил Уэйн, и они снова побрели по пляжу.
Они прошли еще около мили, когда вдруг судорога пронзила поясницу Ларри. Вскрикнув, он растянулся на песке. Чувство было такое, будто два стилета одновременно вонзились в его плоть.
— Судорога! — вскрикнул он. — Слушай, судорога!
Уэйн опустился рядом с ним и распрямил ему нош.
Приступ повторился снова, а потом Уэйн принялся за дело, он разминал ему икры, массировал их. Наконец сведенные от недостатка кислорода мышцы отпустило. Ларри, до этого сдерживавший дыхание, облегченно вздохнул.
— О Господи, — выдохнул он. — Спасибо. Это было… было так ужасно…
— Конечно, — без особого сочувствия произнес Уэйн, — Знаю, это ужасно, Ларри. А как теперь?
— Хорошо. Но давай посидим немного, ладно? А потом пойдем назад.
— Я хочу поговорить с тобой. Тебе нужно помочь выпутаться из всего этого, и я бы хотел, чтобы ты был в норме и понял то, что я собираюсь взвалить на твои плечи.
— О чем ты, Уэйн? — А сам подумал: «Вот оно и подходит. Пропасть».
Но то, что сказал Уэйн, оказалось не таким уж дерьмом, как то предложение из шести слов в книжке комиксов «Супербой», когда он пытался вникнуть в его смысл.
— Праздник подходит к концу, Ларри.
— Ха?
— Праздник. Когда ты вернешься в дом, то раздашь всем ключи от машин, поблагодаришь за прекрасно проведенное время и проводишь их до входной двери. Отделаешься от них.
— Я не могу сделать этого! — выкрикнул Ларри, шокированный его словами.
— Лучше сделать именно так, — убежденно сказал Уэйн.
— Но почему? Приятель, да вечеринка только начинается!
— Ларри, сколько «Коламбиа» заплатила тебе?
— С какой стати ты хочешь знать это? — лукаво спросил Ларри.
— Ты что, думаешь, я хочу поживиться за твой счет? Поразмысли хорошенько.
Ларри подумал и с возрастающим смущением понял — причин для подозрений, что Уэйн Стаки хотел бы наложить лапу на его гонорар, нет. Он не сделал этого, хотя, как и большинство людей, помогавших ему записывать альбом, вечно искал работу, но, в отличие от них, Уэйн происходил из богатой семьи и поддерживал хорошие отношения со своими родственниками. Отец его владел половиной третьей по величине компании, производящей электронные игры, у Стахов был поистине величественный, великолепный дворец в Бель-Эр. Смутившись, Ларри вдруг понял, что его собственное неожиданное богатство скорее всего представлялось Уэйну жалкими грошами.
— Нет, думаю, что нет, — сипло ответил он. — Извини.
— Итак, сколько? Ларри подсчитал.
— Семь кусков. Как было оговорено.
— Они платят, тебе четверть за сингл и половину за альбом?
— Правильно. Уэйн кивнул:
— Они нагревают руки, пока продолжается эта шумиха, сволочи. Хочешь сигарету?
Ларри взял сигарету и чиркнут зажигалкой.
— Ты знаешь, во сколько тебе обошлась эта вечеринка?
— Конечно, — ответил Ларри.
— Ты снял дом не меньше чем за тысячу.
— Да, это так. — На самом деле плата составила тысячу двести долларов плюс пятьсот за пользование мебелью. За износ он заплатил еще половину месячной платы, так что в общей сложности тысячу сто долларов, и остался должен еще шестьсот.
— Сколько на допинг? — спросил Уэйн.
— Послушай, нужно же хоть какое-то разнообразие.
— Марихуана и кокаин. Сколько? Говори!
— Пятьсот и пятьсот, — глухо произнес Ларри.
— И на второй день все уже кончилось.
— Да, черт побери! — раздраженно выкрикнул Ларри. — Я видел две коробки, когда мы выходили утром. Почти ничего не осталось, но…
— Приятель, разве ты не помнишь Колоду? — Неожиданно голос Уэйна стал удивительно похож на голос Ларри; он так же растягивал слова, подражая его манере говорить: — «Запиши это на мой счет, Дьюи. Следи, чтобы они были полными».
Ларри взглянул на Уэйна с возрастающим ужасом. Он вспомнил  маленького вертлявого хлюста со странной прической, которую носили десять или пятнадцать лет назад, тщедушного парня со старомодной прической в футболке с надписью «ИИСУС ПРИШЕЛ И ОБОССАЛСЯ». Казалось, этот парень просто напичкан наркотиками. Он даже смог вспомнить, как сказал этому парню — Дьюи Колоде — наполнять коробки и записывать все на его счет. Но это было… это было так давно. 
Уэйн заметил:
— Дьюи Колоде давненько не выпадала такая отличная возможность.
— Сколько он выкачал из меня?
— На травке не так уж и много. Травка дешева. Двенадцать сотен. А вот на кокаине восемь кусков.
Ларри показалось, что его сейчас вырвет. Он молча уставился на Уэйна. Потом попытался заговорить, но смог только выдавить из себя:
— Девяносто девять сотен?… 
— На втором этаже был цветной телевизор. Кто-то запустил в него стулом. Я думаю, починка будет стоить сотни три. Деревянные панели снизу исписаны и изрезаны до неузнаваемости. Четыреста. И это еще будет большая удача. Цветной витраж разбит позавчера. Триста. Персидскому ковру в гостиной вообще хана — затушенные сигареты, пиво, виски. Четыреста. Я позвонил в винный магазинчик, они также довольны своим счетом, как и Колода своим. Шестьсот.
— Шестьсот долларов за выпивку? — прошептал Ларри. Черный ужас полностью охватил его.
— Скажи еще спасибо, что большинство твоих гостей пили пиво и вино. Твой счет в супермаркете составляет четыреста долларов, в основном за пиццу, чипсы и прочую дребедень. Но самое ужасное — это шум. Очень скоро появятся полицейские. Нарушение общественного спокойствия. К тому же у тебя веселилось четверо или пятеро наркоманов, которые сидят на героине. Купили три или четыре унции этого мексиканского дерьма.
— Это тоже записано на мой счет? — хрипло спросил Ларри.
— Нет. Колода не связывается с героином. Этим занимается мафия, и вряд ли Колоде улыбается перспектива опробовать подкованных сапог. Но если прибудет полиция, последствия нетрудно предугадать.
— Но я же не знал…
— Ну просто невинный агнец, — прервал его Уэйн — Общий счет за эту маленькую вечеринку превышает двенадцать тысяч долларов. Ты заберешь свой «датсунг» со стоянки и уедешь… сколько они тебе должны по контракту?
— Двадцать пять, — глухо ответил Ларри. Он едва сдерживался, чтобы не расплакаться.
— Итак, сколько у тебя осталось до следующего королевского счета? Пара тысяч?
— Где-то около того, — сказал Ларри, не смея признаться Уэйну, что у него осталось намного меньше: долларов восемьсот, в чеках и наличными.
— Ларри, послушай меня внимательно, ведь тебе не нужно повторять дважды. Здесь всегда ждут вечеринок. Многие только и живут за счет подобных дурачков. Они как воронье слетаются на падаль, выискивая добычу. Сейчас они здесь. Сбрось их с себя, и пусть они катятся на все четыре стороны.
Ларри вспомнил о целой дюжине гостей в доме. Едва ли он знал даже каждого третьего. От мысли, что ему придется выгнать всех этих незнакомых людей, у него перехватило в горле. Он потеряет их уважение. Но в противовес этой мысли всплыло видение: Дьюи Колода, пополняющий его запасы, вытаскивающий из кармана записную книжку и делающий приписку в конце счета. Ларри представил себе лицо Колоды, его старомодную прическу и претенциозную футболку. Уэйн спокойно наблюдал за ним, пока Ларри метался между двух этих видений.
— Приятель, я буду выглядеть как последний осел, — наконец сказал Ларри, ненавидя себя за обидные слова, вырвавшиеся из его уст.
— Да, они по-всякому назовут тебя. Они скажут, что ты собираешься в Голливуд. Что ты начал зазнаваться. Забываешь старых друзей. Но ведь среди них нет твоих друзей, Ларри. Твои друзья поняли, что происходит, еще три дня назад и уехали. Безрадостное зрелище наблюдать, как твой друг мочится прямо в штаны и даже не замечает этого.
— Ну так зачем ты говоришь мне все это? — неожиданно разозлясь, спросил Ларри. Гнев вырвался из него, когда он понял, что все его действительно добрые друзья уехали. Сейчас, оглядываясь назад, все их попытки объясниться выглядели неубедительными. Барри Григ отвел Ларри в сторонку, пытаясь поговорить с ним, но Ларри уже отъехал, только жевал губами и бессмысленно улыбался. Теперь он раздумывал о том, что же хотел сказать ему Барри. Может быть, то же самое? Это привело его в замешательство, мысль об этом вызвала новый приступ злости.
— Зачем ты говоришь мне все это? — повторил он свой вопрос — Мне кажется, я тебе и не очень-то нравлюсь.
— Нет… но и неприязни к тебе я не испытываю. Большего я не могу сказать, приятель. Я мог бы позволить тебе расшибить свой нос. Одного раза тебе было бы достаточно.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты выгонишь их. Потому что в тебе есть стержень. В тебе есть нечто, напоминающее удары по станиоли. Что бы ни было нужно для успеха — в тебе это есть. Ты сделаешь неплохую карьеру. Популярный певец средней руки, о котором не будут помнить уже через пять лет. Меломаны будут собирать твои пластинки. Ты сделаешь неплохие деньги.
Ларри сжал кулаки. Ему хотелось вмазать по этому спокойному лицу. Уэйн говорил вещи, от которых Ларри чувствовал себя куском собачьего дерьма у дорожного знака.
— Вернись в дом и очисти его, — мягко сказал Уэйн. — А потом садись в машину и уезжай. Просто уезжай, Держись подальше, пока не узнаешь, что тебя ожидает следующий королевский чек.
— Но Дьюи…
— Я найду человека для разговора с Дьюи. С превеликим удовольствием. Тот парень скажет Дьюи, что ему придется подождать с деньгами и быть пай-мальчиком, и Дьюи послушается его с радостью — Он замолчал, наблюдая за двумя бегущими по пляжу малышами в ярких купальных костюмах. Заливаясь радостным лаем, за ними бежала собака.
Ларри встал и заставил себя поблагодарить Уэйна. Морской бриз продувал его загрубевшие, несвежие плавки. Слова благодарности вырвались из его рта как кирпичи.
— Тебе нужно просто уехать и на досуге обмозговать происшедшее, — сказал Уэйн, вставая вслед за ним и все еще наблюдая за детьми, — Тебе многое нужно обдумать. Какой менеджер тебе нужен, какие гастроли тебе нужны, какой контракт ты хотел бы заключить после успеха «Карманного спасителя».  Я думаю, альбом станет хитом; в нем есть все необходимое для этого. Если у тебя будет для всего этого время, ты решишь эти проблемы. Такие, как ты, всегда решают.

Парни, как ты, всегда решают.
Парни, как я, всегда решают.
Парни, как…

Кто-то барабанил пальцами по стеклу.
Ларри вздрогнул. Стрела боли пронзила шею, он поморщился от судороги, вновь вцепившейся в его плоть. Он заснул, а не просто задремал. Вспоминал Калифорнию. Но сейчас здесь был знакомый нью-йоркский рассвет, и пальцы снова забарабанили по стеклу. Опасаясь нового приступа боли, он осторожно повернул голову и увидел свою мать, заглядывающую внутрь. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга сквозь стекло, и Ларри почувствовал себя странно нагим, как животное, выставленное на обозрение в клетке зоопарка. Затем его рот искривился в улыбке, и Ларри опустил стекло.
— Мама?
— Я знала, что это ты, — подозрительно тихим голосом сказала она — Выходи, и дай я посмотрю, как ты выглядишь в полный рост.
Обе ноги его затекли: сотни иголок вонзились в каждую клеточку, когда он открывал дверцу и выбирался наружу. Ларри никак не ожидал встретиться с ней вот так, неподготовленным и разоблаченным. Он чувствовал себя часовым, заснувшим на посту и разбуженным неожиданным сигналом тревога. Он почему-то ожидал увидеть мать поменьше ростом, не такой самоуверенной; шутка, сыгранная над ним жизнью, когда прошедшие годы сделали его более заматерелым, а ее оставили прежней.
Но то, как она сейчас подловила его, было просто нечестно. Когда Ларри было лет десять, мать обычно будила его по субботам, когда считала, что он и так уже достаточно долго спит, барабаня пальцами в дверь его спальни. И точно так же она разбудила его четырнадцать лет спустя, спящего в новой машине, словно уставший ребенок, пытавшийся бодрствовать всю ночь и застигнутый дремотой в самый неподходящий момент.
И вот теперь он стоял перед ней со взъерошенными волосами, глупо улыбаясь. Ступни его все еще пронзали иголки, заставляя переминаться с ноги на ногу. Он помнил, что мать всегда спрашивала, не нужно ли ему в туалет, когда он переминался так, и поэтому он перестал топтаться, позволяя иголкам поступать по собственному усмотрению.
— Привет, мам, — сказал он.
Она молча смотрела на него, и ужас внезапно угнездился в его сердце, как дьявольская птица, возвратившаяся в родное гнездо. Это был страх того, что она может отвернуться от него, отказаться от него, повернуться к нему спиной в своем дешевеньком пальто и просто-напросто скрыться в метро, свернув за угол, оставляя его одного. Затем она вздохнула, как вздыхает человек, решивший взвалить на себя тяжелую ношу. А когда заговорила, голос ее был настолько естественным, таким нежным и приятным, что он туг же забыл о только что пережитом приступе ужаса.
— Привет, Ларри, — сказала она. — Давай поднимемся наверх. Я знала, что это ты, когда выглянула в окно. Я уже заскучала в этом доме. Я устала ждать.
Она повернулась, чтобы повести его по ступеням мимо останков разрушенных каменных псов. Он шел тремя ступенями позади нее, морщась от колющей боли в ногах.
— Мама?
Она повернулась, и он обнял ее. На миг страх исказил ее лицо, как будто она ожидала, что ее задушат, а не обнимут. Запах ее тела ударил ему в нос, пробуждая неожиданную ностальгию, неприязнь, радость и горечь. В какую-то секунду ему далее показалось, что она вот-вот расплачется, но Ларри знал, что она не сделает этого; это был Трогательный Момент. Через ее склоненное плечо он мог видеть дохлого кота, наполовину видневшегося из мусорного бачка. Когда она выпрямилась, глаза ее были сухими.
— Пойдем, я приготовлю тебе завтрак. Ты что, не спая всю ночь?
— Да, — хрипло ответил он сдавленным от нахлынувших чувств голосом.
— Ну пошли. Лифт не работает, но нам ведь на второй этаж. А вот миссис Хэлси приходится туговато с ее артритом. Она живет на пятом. Не забудь вытереть ноги. Если ты наследишь, мистер Фримен обозлится на меня. Клянусь Богом, у него просто нюх на грязь. Ну что ж, грязь — это его враг. — Теперь они уже поднимались по лестнице, — Ты съешь три яйца? Я еще сделаю тосты, если ты не боишься поправиться. Пойдем.
Ларри последовал за ней мимо разрушенных псов, с недоверием глядя на постаменты, чтобы уверить себя, что псы действительно исчезли, что десять лет не прошли даром. Мать толкнула дверь, и они вошли в подъезд. Даже темно-коричневые тени и кухонные запахи были точно такими же.
Элис Андервуд приготовила ему омлет, бекон, тосты, сок, кофе. Когда все, кроме кофе, было съедено, он закурил и откинулся на спинку стула. Она неодобрительно взглянула на сигарету, но ничего не сказала. Это вернуло ему немного былой уверенности — немного, совсем крохи. Мать всегда умела выжидать.
«Она не очень-то и изменилась, — думал Ларри. — Немного старше (теперь ей где-то около пятидесяти одного), немного поседела, но все равно в ее аккуратной прическе еще много черных прядей. Одета в простое серое платье, возможно, в то, в котором она ходит на работу.
Он хотел было сбить пепел с сигареты в кофейное блюдце, но она выдернула блюдце и заменила его пепельницей, обычно стоящей в серванте. Кофе пролился в блюдце, и ему казалось вполне естественным сбить туда пепел. Пепельница же была чистой, безукоризненно чистой, и Ларри сбил в нее пепел с неясными угрызениями совести. Мать умела выжидать и умела набрасывать маленькие лассо, пока истекаешь кровью и готов забормотать что-то в свое оправдание.
— Итак, ты вернулся, — произнесла Элис, засовывая очередную тарелку в посудомойку. — Что привело тебя домой?
«Видишь ли, ма, один мой друг сдернул меня с небес на землю — мир так и кишит подлецами, и в этот раз они обвели меня вокруг пальца. Не знаю, имел ли он право делать так. Он уважает мой музыкальный талант, как я уважаю «Фрутчем компани 1910». Но он заставил меня надеть походные сапоги, и разве не Роберт Фрост сказал, что дом — это такое место, где тебя всегда примут и ждут?»
Вслух же он произнес:
— Кажется, я соскучился по тебе, мам.
Она фыркнула:
— Именно поэтому ты так часто писал мне?
— Я не люблю писать. — Он поднял и вновь опустил сигарету. Кольца дыма поднялись от ее кончика вверх и растворились в воздухе.
— Можешь снова повторить это.
Улыбаясь, он сказал:
— Я не очень люблю писать.
— Ты все так же прекрасно выкручиваешься. Это не изменилось.
— Извини, — смутился он, — Как ты жила все это время, мам?
Она поставила Кастрюлю на сушилку и вытерла кружево мыльной пены с покрасневших ладоней.
— Не так уж и плохо, — сказала она, подходя к столу и усаживаясь рядом, — У меня немного побаливает спина, но я принимаю таблетки. Я принимаю их постоянно. Доктор Холмс следит за этим.
— Мам, эти экстрасенсы просто… просто шарлатаны. —  Ларри прикусил язык, неуютно поежившись под ее колким взглядом.
Укоризненно посмотрев на него, мать сказала:
— Ты свободный, белый, тебе двадцать один. А если доктор помогает, что в этом плохого? — Вздохнув, она достала свои таблетки из кармана платья: — Увы, мне намного больше, чем двадцать один. И я чувствую это. Хочешь одну?
Ларри покачал головой, глядя на это снадобье. Она положила пилюлю себе в рот.
— Ты еще совсем девочка, — в своей прежней добродушно-льстивой манере сказал он. Раньше ей это нравилось, но теперь вызвало только, тень улыбки на ее губах.
— В твоей жизни появились новые мужчины?
— Несколько, — ответила она, — А у тебя?
— Нет, — серьезно сказал Ларри, — Никаких новых мужчин. Несколько девушек, но никаких новых мужчин.
Он надеялся, что она рассмеется, но в ответ снова получил такую же вымученную улыбку. «Она переживает за меня, — подумал он. — Вот в чем дело. Она не знает, что мне здесь нужно. Она не ждала, что через три года я снова заявлюсь сюда. Она предпочла бы, чтобы я затерялся где-то».
— Все тот же старина Ларри, — заметила она — Никогда не бывает серьезным. Ты не обручен? Встречаешься с кем-нибудь постоянно?
— Я как сорванный листок, ма.
— Как всегда. По крайней мере, ты никогда не придешь домой, чтобы сказать мне, что познакомился с порядочной католичкой и у тебя серьезные намерения. Но я прощаю тебя. Ты либо очень аккуратен, либо удачлив, либо слишком вежлив.
Ларри пытался сохранить серьезный вид. Впервые в жизни мать упомянула при нем о сексе, прямо или косвенно.
— Тебе нужно учиться, — сказала Элис — Говорят, у холостяков много развлечений. Но не так уж и много Просто стареешь, начинает сыпаться песок, характер становится скверным и нудным, таким как у мистера Фримена.
Ларри не смог сдержать смешок.
— Я слышала твою песню по радио. Я сказала знакомым, что это мой сын. Мой Ларри. Многие не верят мне.
— Ты слышала? — Он удивился, почему она не сказала об этом в самом начале, вместо всей этой нудной болтовни.
— Конечно, ее постоянно крутят по этим станциям, передающим рок-н-ролл, которые слушают молоденькие девчонки.
— Тебе понравилось?
— Точно так же, как и другие такие же песенки — Она твердо взглянула на него. — Мне кажется, кое-что в ней звучит зазывно. Непристойно.
Ларри заерзал на месте, потом заставил себя успокоиться.
— Предполагалось, что это должно выражать… страсть, мам. И все- Кровь прилила к его лицу. Он никогда не предполагал, что будет вот так сидеть в кухне отчего дома и обсуждать с матерью проблемы страсти.
— Место для страсти в спальне, — резко ответила она, обрывая дальнейшее обсуждение его песни. — А еще ты что-то сделал со своим голосом. Он звучит как у негра.
— Этат каричн-вы сын-н, каторово ан-на правелла, — произнес Ларри, подражая голосу Билла Уитерса и широко улыбаясь.
— Вот, именно так, — кивнула мать. — Когда я была еще девочкой, мы думали, что Фрэнк Синатра слишком дерзок. А теперь вот появился рэп.  Кажется, именно так это называется — рэп. Визг  — вот как это называю я. — Она нехотя взглянула на него: — Хорошо хоть, что на твоей пластинке нет завываний.
— Я получаю авторский гонорар, — сказал Ларри, — Определенный процент за каждую проданную пластинку. Это составляет около…
— Продолжай, — сказала мать, взмахивая рукой, как бы отгоняя стаю птиц. — Я абсолютно разучилась считать. Они уже заплатили тебе или ты купил эту маленькую машину в рассрочку?
— Они заплатили мне немного, — ответил Ларри, скатываясь ко лжи, но не переступая ее грань. — За машину я внес большую часть суммы, а остальное выплачиваю частями.
— Это все красивые слова, — мрачно заметила она — Именно так твой отец превращался в банкрота. Врач сказал, что он умер от инфаркта, но причина была в другом. У него разбилось  сердце. Твоего отца свели в могилу красивые термины, заменяющие простое слово «кредит».
Это был старый, испробованный удар, и Ларри позволил ему пролететь мимо себя, кивая в нужных местах. У его отца был галантерейный магазин. Но неподалеку открылся «Робертхолл», и через год после этого отцовский бизнес начал угасать. В качестве утешения отец обратился к еде, набрав сто десять фунтов за три года. Он упал замертво в углу закусочной, когда Ларри было девять лет, так и не доев мясной рулет на стоявшей перед ним тарелке. На поминках, когда сестра пыталась утешать не нуждавшуюся ни в каких утешениях вдову, Элис Андервуд сказала, что все могло бы быть гораздо хуже, «Это могло, — сказала она, глядя поверх плеча сестры прямо на ее мужа, — случиться и из-за пьянства».
Дальше Элис воспитывала Ларри сама, доминируя в его жизни с помощью своих поговорок и суждений, пока он не ушел из дома. Последняя ее ремарка, высказанная в его адрес, когда Ларри и Руди Шварц уезжали на стареньком «форде» Руди, касалась того, что в Калифорнии тоже есть ночлежки для нищих. Вот так-то, сэр, такая уж у меня мамочка.
— Ты хочешь остаться здесь, Ларри? — мягко спросила она.
— Ты возражаешь?
— В квартире достаточно места. Твоя кровать по-прежнему стоит в спальне. Правда, я там составила ненужные вещи, но можно вынести несколько ящиков.
— Хорошо, — медленно произнес Ларри. — Если ты уверена, что хочешь этого. Я пробуду всего лишь пару недель. Я  хочу навестить старых друзей. Марка… Галена… Дэвида… Криса…
— Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь, Ларри. Возможно, я не умею выражать свои чувства, но я очень рада видеть тебя. Мы не слишком-то хорошо расстались. Мы наговорили друг другу много непристойного. — Она повернулась в нему лицом, выражение которого было все еще резким, но в ее глазах сквозила невыразимая любовь. — Я сожалею о сказанном. Я говорила так, потому что люблю тебя. Я никогда не знала, как это выразить, чтобы быть понятой, поэтому сделала это по-другому.
— Все нормально, — пробормотал Ларри, уставившись в стол. Он снова покраснел. Его щеки пылали все сильнее, — Послушай, я дам тебе денег на расходы.
— Ладно, если хочешь. Если не хочешь, то ты вовсе не обязан делать этого. Я же работаю. Многие не имеют даже этого. К тому же ты все еще мой сын.
Ларри вспомнил об окоченевшем коте, наполовину высунувшемся из мусорного бачка, и о Дьюи Колоде, с улыбкой пополняющем его запасы, и неожиданно разрыдался. Когда на его ладони упали первые слезинки, он подумал, что это все-таки ее реванш, а не его — ничего не получилось так, как он рассчитывал, ничего. Все-таки она изменилась. Изменился и он, но не так, как предполагал. Произошла неестественная перемена; она стала больше, а он как-то стал меньше. Он приехал к ней не потому, что ему нужно было куда-нибудь уехать. Он приехал домой, потому что боялся и ему нужна была мать.
Она стояла у раскрытого окна и смотрела на него. Влажный ветер раздул белую штору, опустив ее на лицо Элис, но не полностью скрыл его, а лишь сделал его очертания туманными, как у привидения. В окно доносился шум уличного движения. Она достала носовой платок из-за лифа своего платья, подошла к столу и положила платок на его опущенную руку. В Ларри была какая-то твердость. Она могла испытывать его, но до какого предела? Его отец был мягким, уступчивым человеком, и в глубине своего сердца она знала, что именно это свело его в могилу. Макс Андервуд разорился в основном из-за того, что занимал  кредиты, а не потому, что брал  их. Итак, когда же появилась эта твердость? Кого должен благодарить Ларри? Или обвинять?
Слезы не могли изменить этой проявившейся твердости его характера, точно так же как и летний ливень за один раз не может изменить форму скалы. У такой твердости были свои преимущества — она знала это, должна была знать как женщина, в одиночестве воспитавшая мальчика в огромном городе, где так мало заботятся о матерях и еще меньше об их детях, — но Ларри еще не понял этого. Он был тем, кем она и сказала: все тем же прежним Ларри. Он так и будет жить, не задумываясь над тем, что впутывает людей — включая и самого себя — в неприятные ситуации, а когда дела станут совсем плохи, будет обращаться за помощью к этому твердому стержню, чтобы выпутаться самому. А что же другие? Он будет оставлять их тонуть или выплывать самостоятельно. Скала вынесет многое, такая же выносливость была и в его характере, но он по-прежнему использовал ее только для разрушения. Она заметила это по его глазам, это читалось в каждой линии его фигуры, в каждом движении… даже в том, как он подкидывал свою канцерогенную палочку, чтобы получались кольца дыма. Он никогда не превращал этот свой стержень в стилет, чтобы поражать людей, а это уже хоть что-то, но когда возникала потребность, он все же прибегал к его помощи, как это делает ребенок — как к дубинке, чтобы выпутаться из ловушки, которую он сам же себе и устроил. Однажды она сказала себе, что Ларри может измениться. Она  сказала: он сможет. 
Но перед ней сидел вовсе не мальчик; это был вполне взрослый мужчина, и она испугалась, что его дни изменений — глубоких и основательных, которые ее духовник называл изменениями души, — прошли. В Ларри было нечто, заставлявшее горько сцепить зубы, как при проникающем внутрь звуке царапающего по школьной доске мела. Ларри был погружен в себя. Единственный, кого он пускал в свое сердце, был только он сам. Но она любила его. Она также подумала, что у него все в порядке, с ним все хорошо. Но это не имело никакого отношения к его минутной слабости. В этом не было никакой катастрофы; был только ее плачущий сын.
— Ты устал, — сказала Элис. — Вытри слезы. Я передвину ящики, а потом ты сможешь поспать.
Она прошла по маленькому коридору в его прежнюю спальню, и Ларри услышал, как она ворчит там, двигая коробки. Он медленно вытер глаза. Уличный шум долетал из окна. Ларри пытался вспомнить, когда плакал перед матерью в последний раз. Вспомнил о дохлом коте. Он устал. Никогда еще он не чувствовал себя таким уставшим. Он упал в постель и проспал почти восемнадцать часов.

Глава 6

Уже вечерело, когда Франни вышла в огород, где ее отец терпеливо пропалывал горох и фасоль. Она была поздним ребенком, ее отцу было уже за шестьдесят, пряди седых волос выбивались из-под бейсбольной кепки, которую он постоянно носил. Ее мать отправилась в Портленд покупать белые перчатки: Эми Лаудер, лучшая подруга детства Франни, выходила замуж в начале июля.
Франни с любовью смотрела на склоненную спину отца, наслаждаясь идиллической умиротворенностью предвечерья. В это время суток свет приобретал неповторимое очарование неопределенного времени, свойственное только этим быстротечным мгновениям раннего лета в Мэне. Она как-то вспомнила об этом особенном свете в середине января, и сердце ее защемило от тоски. Свет этого раннего лешего вечера, уже ускользающий в темноту, ассоциировался со многими приятными вещами: бейсбольными матчами в Литл-Лиг-парке, где постоянно играл Фред, арбузами, молодой вареной кукурузой, чаем со льдом в запотевших стаканчиках, детством.
Франни слегка кашлянула:
— Помощь не требуется?
Отец, обернувшись, улыбнулся:
— Привет, Фран. Твоя мать вернулась?. — Он нахмурился, но потом его лицо прояснилось, — Да нет, она же уехала совсем недавно. Можешь запачкать руки, если тебе так уж хочется. Только не забудь потом их вымыть.
— Руки женщины говорят о ее привычках, — скорчив гримасу, произнесла Фран, а потом фыркнула. Питер попытался придать своему лицу неодобрительное выражение, но это ему не удалось.
Она присела у соседнего рядка и стала полоть. Весело чирикали воробьи, с шоссе № 1, проходившего в квартале от их дома, доносился гул. Он еще не достиг такой громкости, как в июле, но все же был достаточно силен.
Питер рассказывал о своих делах, а она задавала ему вопросы, кивая в нужных местах. Увлеченный работой, он не мог видеть ее кивков. Но боковым зрением он мог уловить, как кивает ее тень.  Он работал водителем в крупной автомобильной фирме в Санфорде — самой большой автофирме к северу от Бостона. Ему было уже шестьдесят четыре, оставался всего год до пенсии. Даже неполный год, потому что ему полагался четырехнедельный отпуск, который он собирался взять в сентябре, когда все «пришельцы» разъедутся по домам. Он все время думал о пенсии. Он пытался не смотреть на это как на вечные каникулы, говорил он ей, у него много приятелей пенсионного возраста, так вот они говорят, что это  вовсе не так. Он не думал, что будет так же скучать, как Эрлан Эндерс, или так позорно бедствовать, как Кэроны — бедный Пол всю свою жизнь с утра до вечера торчал в магазине, но все-таки они с женой были вынуждены продать свой дом и переехать жить к дочери и ее мужу.
Питер Голдсмит не надеялся на социальное обеспечение, он никогда особенно и не верил в это, даже в те дни, когда система еще не начала разваливаться под давлением спада производства, инфляции и постоянно увеличивающегося числа мошенников. В тридцатых и сороковых в Мэне было не так уж и много демократов, говорил он внимательно слушавшей его дочери, но ее дедушка принадлежал именно к этой партии, и, к счастью, ее дедушка и из ее отца сделал демократа. Во времена процветания Оганквита это сделало Голдсмитов кем-то вроде парий. Но у его отца была одна поговорка, камня на каше не оставлявшая от философии республиканцев штата Мэн: «Не следует доверять сильным мира сего — они могут послать тебя к черту, как и их правительство, даже в день второго пришествия».
Франни рассмеялась. Ей нравилось, когда отец говорил вот так. Но это случалось не часто, потому что женщина, приходившаяся ему женой, а ей матерью, вырвала бы ему язык и облила серной кислотой, так и брызжущей с ее ядовитого языка.
Ты должен доверять только себе, продолжал он, и пусть сильные мира сего поступают, как могут, с людьми, избравшими их. В большинстве случаев они обращаются с ними не очень-то хорошо, но и это нормально; они стоят друг друга.
— Твердый доход — вот в чем ответ, — сказал он Франни- Уилл Роджерс говорил, что это земля, потому что это единственная вещь, которую нельзя больше воспроизводить, но то же самое относится к золоту и серебру. Человек, который любит деньги, — ублюдок, такой достоин только презрения. А человек, который не может заработать и сохранить их, — дурак. Его не ненавидят, его жалеют.
Фран подумала, не имеет ли он в виду бедного Пола Кэрона, бывшего другом отца еще до ее рождения, но решила не спрашивать. В любом случае она не хотела, чтобы он рассказывал ей о том, что обдумывал многие годы. Зато он сказал, что она никогда не была обузой для них, в хорошие или плохие времена, и он с гордостью рассказывал своим друзьям, что смог ее послать учиться. Что не смогли сделать его деньги и ее мозги, говорил он им, она сделала по старинке, выпрямив спину и встряхнув волосами. Работать и работать упорно, если хочешь достичь чего-то. Ее мать не всегда понимала это. Женщины теперь стали другими, хотят они этих изменений или нет. И у Карлы никак не укладывалось в голове, почему это Фран не охотится за мужем.
— Она видит, что Эми Лаудер выходит замуж, — сказал Питер, — и она думает: «На ее месте должна быть моя Фран. Конечно, Эми хорошенькая, но если их поставить рядом, то Эми будет похожа на блюдо с трещинами». Твоя мать всю жизнь следовала старым правилам, и теперь она уже не изменится. Именно поэтому время от времени вы и царапаете друг друга, высекая искры, как от удара косы о камень. И в этом нельзя никого винить. Но ты должна помнить, Фран, — она уже слишком стара, чтобы измениться, а ты достаточно взрослая, чтобы понимать это.
Потом он снова принялся за работу, рассказывая, как один из его сослуживцев чуть не потерял указательный палец под прессом, потому что витал в облаках, пока его палец был под штемпелем. Хорошо, что Лестер Кроули вовремя успел оттащить его. Но, добавил он, ведь не всегда же Лестер будет поблизости. Отец вздохнул, как бы вспоминая, что и его тоже не будет, а потом повеселел, рассказывая ей об идее спрятать автомобильную антенну в обшивке капота.
Он переходил от одной темы к другой, голос его при этом был спокойным и добродушным. Тени отца и дочери удлинялись, двигаясь по рядкам впереди них. Его болтовня, как всегда, убаюкивала ее. Франни пришла сюда, чтобы кое-что рассказать ему, Но, как и с самого раннего детства, она приходила поговорить, а оставалась, чтобы слушать. Отец не надоедал ей. Но, насколько ей было известно, никто не считал его скучным или надоедливым — кроме матери, пожалуй. Он был великолепным рассказчиком.
Вдруг до нее дошло, что отец замолчал. Он сидел на камне в конце рядка, набивая свою трубку и глядя на нее.
— О чем ты думаешь, Франни?
Несколько секунд она тупо смотрела на него, не зная с чего начать. Она пришла сюда, чтобы рассказать ему все, но теперь не была уверена, сможет ли. Молчание повисло между ними, разрастаясь и увеличиваясь, и, наконец, она не смогла выдержать этой лавины. Она прыгнула. 
— Я беременна, — просто сказала она.
Перестав набивать трубку, он посмотрел на нее.
— Беременна, — повторил он, как будто никогда раньше не слышал этого слова. Потом сказал: — О, Франни… это шутка? Или розыгрыш?
— Нет, папа.
Она подошла к концу рядка и села рядом. В голове у Франни стучало, ее подташнивало.
— Это точно? — спросил он.
— Наверняка, — ответила она, а потом — и в этом не было никакой наигранности, она просто не смогла удержаться, — Франни разрыдалась. Отец прижимал ее к себе одной рукой, казалась, целую вечность. Когда всхлипывания стали стихать, она заставила себя задать вопрос, который волновал ее больше всего:
— Папа, ты меня все еще любишь?
— Что? — Он растерянно взглянул на нее. — Конечно. Я так же люблю тебя, Франни.
От этого слезы снова нахлынули на нее, но в этот раз он предоставил ее самой себе, набивая тем временем трубку.
— Ты очень расстроился? — спросила она.
— Не знаю. Прежде у меня никогда не было беременной дочери, поэтому я просто не знаю, как должен вести себя. Это Джесс?
Она кивнула.
— Ты сказала ему?
Она снова кивнула:
— Он сказал, что женится на мне. Или заплатит за аборт.
— Свадьба или аборт, — задумчиво произнес Питер Голдсмит, попыхивая трубкой. — Он как двуликий Янус.
Опустив голову, она разглядывала свои руки, лежавшие на коленях, обтянутых джинсами. На костяшках пальцев и под ногтями присохла грязь. «Руки женщины говорят о ее привычках, — прозвучал в голове голос ее матери. — Беременная дочь. Мне придется отказаться от участия в церковных делах. Руки женщины…»
Ее отец сказал:
— Я не хотел бы вмешиваться в твою интимную жизнь больше чем нужно… на разве он… или ты… не предохранялись?
— Я принимала противозачаточные таблетки, — ответила она — Но они не помогли.
— Тогда я никого не могу винить, кроме вас обоих, — сказал он, внимательно глядя на нее. — Но и этого я не могу делать, Франни. Я не могу никого винить. В шестьдесят четыре забываешь, что чувствуют люди в двадцать один. Поэтому не будем говорить о вине.
Она почувствовала огромное облегчение, у нее даже закружилась голова, как при обмороке.
— А вот у твоей матери найдется немало упреков, и я не буду останавливать ее, но я и не буду на ее стороне. Ты понимаешь, что я имею в виду?
Она кивнула. Ее отец никогда не противоречил матери. По крайней мере, вслух. У нее был ядовитый язык. «Иногда, когда с ней споришь, ситуация выходит из-под контроля, — как-то сказал он Франни. — А когда она теряет самообладание, то может так исполосовать своего оппонента, что последующие извинения уже ничем не помогут раненому». Франни тогда еще подумала, что ее отец, наверное, много лет назад был поставлен перед выбором: продолжать восставать, что закончилось бы разводом, или сдаться на милость победителя. Он выбрал второе — но на своих собственных условиях.
Она спокойно спросила:
— Ты уверен, что сможешь не вмешиваться, папа?
— Ты просишь меня принять твою сторону?
— Не знаю.
— Что ты собираешься делать?
— С мамой?
— Нет, с собой, Франни.
— Не знаю.
— Выйдешь за него замуж. Двоим прожить дешевле, чем одному, так, кажется, теперь говорят.
— Я не думаю, что смогу сделать это. Мне кажется, я разлюбила его, если когда-нибудь вообще любила.
— Из-за ребенка? — Его трубка опять разгорелась вовсю, запах дыма был таким приятным в летнем воздухе. В углах сада собирались тени, кузнечики завели свою песню.
— Нет, дело вовсе не в ребенке. Это все равно произошло бы. Джесс… — Она замялась, пытаясь объяснить, что же не так было с Джессом, то, что она могла бы пропустить в том смятении, в которое ее вверг ребенок, стоя перед необходимостью срочно принять решение и выбраться из-под устрашающей тени матери, которая теперь занималась покупкой перчаток к свадьбе подруги детства Франни. То, что могло бы быть похоронено здесь, но, несомненно, беспокойно отдыхало бы шесть месяцев, шестнадцать, даже двадцать шесть, однако все равно восстало бы из могилы и напало бы на них обоих. «Замуж не напасть, как бы замужем не пропасть». Одна из любимых поговорок ее матери.
— Он слабак, — сказала она, — Я не могу объяснить это по-другому.
— Ты не доверяешь ему по-настоящему, чтобы связать с ним судьбу, ведь так, Франни?
— Нет, — сказала она, думая, что ее отец точнее докопался до корней проблемы. Она не доверяла Джессу, который вышел из богатой семьи и носил голубую блузу рабочего.
— Джесс имеет в виду  только хорошее. Он хочет поступать только правильно, он действительно хочет этого. Но… два семестра назад мы пошли на поэтический вечер. Стихи читал человек по имени Тед Энсмен. Аудитория была переполнена. Все очень внимательно слушали… буквально затаив дыхание… чтобы не пропустить ни единого слова. А я… ну, ты же знаешь меня…
Отец уютно обхватил ее своими руками и сказал:
— На Франни напал смешок.
— Да. Правильно. Мне кажется, ты меня очень хорошо знаешь. Это — я имею в виду смешок — берется ниоткуда. Я все время думала: «Чистюли, чистюли, мы слушаем грязнулю». Все это повторялось ритмично, как в песенке, которую слушаешь по радио. И на меня напал смешок. Я вовсе не хотела этого. К тому же смех не имел никакого отношения к поэзии мистера Энсмена, его стихи были хороши, даже несмотря на то, каким неопрятным он выглядел. Причина была в том, как они  смотрели на него. 
Она взглянула на отца, чтобы убедиться, какое это произвело на него впечатление. Он просто кивнул, чтобы она рассказывала дальше.
— Но в любом случае мне нужно было выйти из зала. Мне действительно  нужно было. И Джесс просто взбесился. Конечно, я уверена, он имеет полное право злиться… это было так по-детски, так чувствуют  только дети… но я частенько бываю такой. Не всегда. Я  умею быть серьезной…
— Конечно, умеешь.
— Но иногда…
— Иногда Его Величество Смех стучится в твою дверь, а ты не из тех людей, кто может выпроводить его, — сказал Питер.
— Мне кажется, именно такой я и должна быть. А вот Джесс совсем другой. И если бы мы поженились… он бы встречал этого неприятного гостя, которого я впустила. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы выводить его из себя. Тогда я стала бы пытаться и… и, мне кажется…
— Мне кажется, ты была бы несчастна, — докончил Питер, крепче прижимая ее к себе.
— Я думаю, именно так бы все и случилось, — сказала она.
— Тогда не позволь своей матери переубедить тебя.
Она снова закрыла глаза, успокоившись еще больше.
Он понял. Это было какое-то чудо, но он понял.
— Ты думаешь, мне нужно сделать аборт? — через пару минут спросила она.
— Мне кажется, именно об этом ты и хотела поговорить.
Вздохнув, она посмотрела на него. Он тоже взглянул на нее с полуулыбкой-полунасмешкой, изогнув лохматую левую бровь. Но она поняла, что он очень серьезен.
— Послушай, — сказал он, а потом вдруг странно замер. Но она слушала  и услышала чириканье воробьев, стрекот кузнечиков, далекий гул самолета, голос, звавший Джеки немедленно идти домой, гуденье проводов линии электропередач, шум скользящей по шоссе № 1 машины.
Она уже собиралась спросить, все ли с ним в порядке, когда отец взял ее за руку и заговорил:
— Франни, плохо, что у тебя такой старый отец, как я, но тут уж ничего не попишешь. Я не женился до 1956 года, — Он задумчиво посмотрел на дочь в призрачном свете сумерек и продолжал: — В те дни Карла была совсем другой. Она была… как огонь. Такая молодая, во-первых.
Она была такой до смерти твоего брата Фредди. Вот… я не хочу, чтобы ты думала, Франни, что я осуждаю твою мать, хотя это звучит так, будто именно это я и делаю. Но, мне кажется, жизнь… замерла в Карле… после, смерти Фредди. Она наложила три слоя лака и толстый слой цемента на свои взгляды на жизнь и посчитала, что это хорошо. И теперь она похожа на смотрителя музея, и если кто-то вмешивается со своими идеями о переустройстве, она быстренько выпроваживает таких новаторов. Но она не всегда была такой. Тебе придется поверить мне на слово. Она была почти такой, как ты, Франни. На нее тоже внезапно нападал смех. Мы часто ездили в Бостон, чтобы посмотреть на игру «Ред сокс», а после восьмого периода выходили в буфет выпить пива.
— Мама… пила пиво?
— Да, конечно. А большую часть девятого периода она не вылазила из туалета и, выходя оттуда, обвиняла меня во всех смертных грехах за то, что по моей вине она пропустила самое интересное, хотя именно она подстрекала меня  спуститься в буфет и купить пива.
Франни попыталась представить свою мать с кружкой дива в руке, смотрящую снизу вверх на отца и заливающуюся смехом, как девушка на выданье. Нет, она просто не могла представить себе подобное.
— Она никак не могла забеременеть, — смущенно произнес он. — Мы вместе пошли к врачу, чтобы выяснить, в ком же причина. Доктор сказал, что мы оба здоровы. А потом, в шестидесятых, появился твой брат Фред. Она любила этого мальчика до беспамятства, Фран. Ты знаешь, ее отца звали Фредом. В 1965 году у нее был выкидыш, и мы оба решили, что это уже конец. А потом, в 1969 году, родилась ты, на месяц раньше, но все же здоровенькая. И я полюбил тебя до смерти. У каждого из нас был свой ребенок. Но она потеряла своего.
Он замолчал, задумавшись. Фред Голдсмит умер в 1973 году. Ему было тринадцать, а Франни четыре. Водитель, сбивший Фреда, был пьян. За ним тянулся длинный список нарушений правил дорожного движения, включая превышение скорости и вождение автомобиля в нетрезвом состоянии. Фред прожил еще семь суток.
— Мне кажется, аборт — это слишком мягкое слово, — снова заговорил Питер Голдсмит. Его губы медленно выговаривали каждый слог, будто слова причиняли ему боль, — Я считаю, что это убийство детей, простое и ясное. Мне неприятно говорить это, быть  таким… суровым, жестоким, каким бы я ни был… таким образом характеризуя то, что ты сейчас должна решить, потому что закон дает тебе право решать. Я уже сказал тебе, что я старик.
— Ты вовсе не старый, папа, — пробормотала она.
— Старый, старый! — резко выкрикнул он. Внезапно он показался ей обезумевшим — Я старик, пытающийся дать совет своей юной дочери, а это равносильно обезьяне, пытающейся научить медведя своим ужимкам. Семнадцать лет назад пьяный водитель отнял жизнь у моего сына, и с тех пор моя жена уже перестала быть прежней. Я всегда анализировал проблему абортов, вспоминая Фреда. Я всегда не в состоянии был смотреть на это с другой точки зрения, точно так же как ты не могла подавить свой смех, когда он накатил на тебя на том вечере поэзии, Франни. Твоя мать будет против этого, приводя все стандартные доводы. Убийство, скажет она. Убийство, которое берет свое начало две тысячи лет назад. Право на жизнь. Вся западная мораль основывается на этой идее. Я читал труды философов. Я изучил их книги от корки до корки, как домохозяйка, рассматривающая дивидендный чек в супермаркете. Твоя мать просто без ума от «Ридерс дайджест», но именно я перестал сопротивляться, потому что я почувствовал это, а она только руководствовалась моральным кодексом. Я просто наблюдал за Фредом. Все внутри у него было переломано. У него не было ни единого шанса выжить. Эти борцы за право на жизнь показывают картинки, изображающие человеческих зародышей в формалине, вытянувших передние конечности, ну и что? Конец жизни всегда непригляден. Я наблюдал за Фредом, лежавшим на кровати все те семь суток. Все то, что было вывернуто из него, подтянули бандажом. Жизнь не стоит и ломаного гроша, а аборты делают ее еще дешевле. За всю жизнь я прочитал больше, чем твоя мать, но именно она внесла в это больше смысла. То, что мы делаем, и то, что мы думаем… эти вещи основываются на абсолютно произвольном суждении. Я не могу свыкнуться с этой мыслью. Это словно ком в горле — как вся эта неопровержимая логика возникает из иррационального. Это судьба. Я не очень-то связно говорю, ведь так?
— Я не хочу делать аборт, — тихо произнесла Франни. — По своим собственным причинам. Ребенок — это часть меня, — сказала она, слегка поднимая подбородок — Даже если это мое эго, для меня это не важно.
— Ты хочешь отказаться от него, Франки?
— Нет. Я хочу сохранить его.
Отец замолчал. Ей показалось, что он не одобряет ее решение.
— Ты думаешь об учебе, не так ли? — спросила она.
— Нет, — вставая, ответил Питер. — Я думаю, мы хорошо поговорили. И ты не обязана принимать это решение прямо сейчас.
— Мама вернулась, — сказала Франни.
Когда он повернулся, чтобы проследить за ее взглядом, машина уже въезжала на подъездную дорожку, посверкивая хромом в последних отсветах дня. Карла увидела их, весело посигналила и приветственно помахала.
— Я должна сказать ей, — выдавила из себя Франни.
— Да, но подожди день или два.

Глава 7

В сумеречном свете, спускающемся на землю после захода солнца, но до прихода настоящей темноты, во время тех редких минут, которые создатели кино называют «волшебными мгновениями», Вик Пэлфри выплыл из темно-зеленого бредового тумана в краткий миг осознанности.
«Я умираю», —  подумал он, и эти слова со странным, скрежетом пронеслись у него в голове, заставляя поверить в то, что он говорит вслух, хотя это было и не так.
Он оглянулся вокруг и увидел себя лежащим на больничной койке, поднятой под углом, чтобы мокрота из его легких не задушила его. Сам он был плотно привязан ремнями безопасности, решетки с обеих сторон койки подняты. «Разбился, наверное,  — подумал он, удивившись. — Все кости переломаны».  А потом с опозданием: «Где я?» 
Его шея была обмотана пеленкой, сплошь покрытой комками слизи. Голова страшно болела. Невольная мысль о смерти вновь мелькнула у него в голове, к тому же он понимал, что долго был без сознания… и что скоро снова впадет в это состояние. Он был болен, и это не был конец или начало его болезни, а лишь краткая передышка.
Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу и тут же отдернул ее с содроганием, как отдергиваешь руку от раскаленной плиты. Горит, да еще и опутан трубками. Две маленькие прозрачные трубки тянулись из его ноздрей. Еще одна извивалась змеей из-под больничной простыни на пол, и он с полной уверенностью знал, к чему присоединена эта  трубочка. Две перевернутые бутылочки были вставлены в штатив, стоявший рядом с койкой, трубки, выходившие из каждой, соединялись буквой «Y» и входили в его руку с тыльной стороны. Капельница.
«Этого было бы вполне достаточно» —  подумал он. Но и все его тело было опутано какими-то проводками. Присоединены к голове. И к груди. И к левой руке. А один проводок присоединен прямо к пупку.
Он собирался громко и негодующе крикнуть. Но издал только слабый вскрик смертельно больного человека. К тому же звук вырвался из легких, забитых мокротой, в которой он, казалось, и заглох.
«Мама, Джордж привязал коня?» 
Это был бред. Иррациональная мысль, пронесшаяся по пространству более рационального мышления как метеор. Но все равно это вывело его из тумана хоть на пару секунд. Еще очень долго он не сможет подняться. Эта мысль вызвала у него панический ужас. Посмотрев на свои исхудавшие руки, он подумал, что потерял никак не меньше тридцати фунтов, но это было только начало. Это… что бы это там ни было… собиралось убить его. Мысль, что он может умереть в сумасшедшем бреду, как выживший из ума старик, ужаснула его.
«Джордж ухаживает за Нормой Уиллис. Ты раздобыл этого коня самостоятельно, Вик, вот и надевай противогаз, как послушный мальчик. 
«Это не мое дело». 
«Виктор, ты любишь свою мамочку?» 
«Ты должен любить свою мамочку. У нее грипп». 
«Нет, это не так, мама. У тебя туберкулез. Этот туберкулез убьет тебя. В девятнадцать сорок семь. А Джордж погибнет через шесть дней после переброски в Корею, времени хватит только чтобы написать письмо, и динь-дон. Джордж…» 
«Вик, сейчас ты поможешь мне и привяжешь этого коня, это мое последнее слово». 
— Это у меня грипп, а не у нее, — прошептал он, выплывая из бреда. — Это у меня. 
Он смотрел на дверь и думал, что даже для больницы это чертовски забавная дверь. Она была овальной Отделана резиновым уплотнителем, а нижняя часть ее дюймов на шесть возвышалась над кафельным полом Даже такой плотник, как Вик Пэлфри, мог…
(Дай мне комиксы, Вик ты и так уже долго разглядываешь их) 
(Мама, он забрал у меня рисунки! Отда-а-а-а-й их!) 
… сделать немного лучше. Она была…
… стальной. 
Что-то в этой мысли, словно острый шип, вонзилось в его мозг, и Вик попытался приподняться, чтобы получше рассмотреть дверь. Да, так оно и есть. Определенно так. Стальная дверь. Почему он находится в больнице за стальной дверью? Что случилось? Он умирает? Может, ему лучше поразмыслить над тем, как он предстанет перед Господом? Боже мой, что же случилось?  Он отчаянно пытался пробиться сквозь густой серый туман, но до него донеслись только голоса издалека — да, голоса, но он не мог определить, кому именно они принадлежат.
«Отключи-ка лучше свои насосы, Хэп». 
(Хэп?  Билл Хэпском?  Кто это такой? Я  знаю это  имя.)
«Боже мой…» 
«Они мертвы…» 
«Дай мне свою руку, и я вытащу тебя отсюда…» 
«Дай мне комиксы, которые у тебя есть, Вик…» 
В этот момент солнце полностью опустилось за горизонт, и сразу же автоматически включилось электричество. Когда в палате Вика зажегся свет, он увидел целый ряд лиц, молча наблюдающих за ним через двойное стекло, и вскрикнул, подумав сначала, что именно эти люди беседовали в его голове. Один из них, мужчина в одеянии врача, настойчиво махал кому-то, находившемуся вне поля зрения Вика, но Вик уже переборол страх. Он был слишком слаб, чтобы долго бояться. Но страх вернулся с внезапным потоком электрического света, и вид этих наблюдающих лиц (словно команда призраков в докторском облачении) прорвал блокаду в его мозгу, и он понял, где  находится. Атланта.
Атланта, штат Джорджия. Они появились и забрали его — его и Хэпа, Норма, жену Норма и детей Норма. Они забрали Хэнка Кармайкла, Стью Редмена. И еще Бог весть сколько людей. Вик, испугавшись, сопротивлялся. Конечно, у него насморк, он чихает, но у него вовсе не холера и не то, что было у бедного Кэмпиона и его семьи. Температура у него была небольшая, поэтому он помнит, как Норм Брюетт споткнулся на ступеньках трала и уже не смог подняться вверх без посторонней помощи. Жена Норма была страшно испугана и все время плакала, и малыш Бобби Брюетт тоже плакал — плакал и заходился в кашле. В хриплом крупозном кашле. Самолет стоял на маленькой взлетной полосе на окраине Брейнтри, но, чтобы вырваться из Арнетта, им пришлось миновать пост на шоссе № 93, и там уже натягивали проволоку…
Красная лампочка вспыхнула над странной овальной дверью. Послышался шипящий звук, как будто из насоса выпустили воздух. Когда шипение смолкло, дверь отворилась. Вошедший был одет в плотный белый комбинезон, прозрачный плексиглас шлема позволял видеть его лицо. Голова за этим стеклом напоминала шар, заключенный в капсулу. На спине вошедшего были прикреплены баллоны с кислородом, а когда он заговорил, голос его отдавал металлом и был каким-то сдавленным, мало похожим на человеческий. Он напоминал голос из видеоигр, наподобие произносящего: «Попытайся снова, Космический Кадет», — когда теряешь последний шанс.
Голос продребезжал: «Как вы себя чувствуете, мистер Пэлфри?»
Но Вик не смог ответить. Он вновь опустился в темно-зеленые глубины. Теперь за прозрачным стеклом ему виделось лицо матери. Мама была вся в белом, когда отец привез его и Джорджа в санаторий в последний раз повидаться с ней. Она вынуждена была поехать в санаторий, чтобы никто из ее окружения не заразился. Туберкулез заразен. Можно было и умереть.
Он разговаривал со своей мамой… говорил, что будет послушным и привяжет коня… жаловался ей, что Джордж забрал у него комиксы… беспокоился, не хуже ли ей… спрашивал ее, скоро ли она вернется домой… и тут мужчина в белом сделал ему укол, и он нырнул еще глубже, а слова его стали еще более бессвязными. Человек в белом комбинезоне взглянул на сгрудившихся за стеклянной стеной людей и покачал головой.
Щелкнув кнопкой переговорного устройства, вмонтированного в шлем, он произнес:
— Если и это не поможет, мы потеряем его к полуночи.
Для Вика Пэлфри волшебное мгновение закончилось.
— Просто поднимите рукав, мистер Редмен, — попросила хорошенькая темноволосая медсестра, державшая аппарат для измерения давления в руках, обтянутых перчатками. — Это не отнимет у вас и минуты, — Она улыбалась за прозрачной маской из плексигласа, будто делилась с ним каким-то забавным секретом.
— Нет, — ответил Стью.
Ее улыбка слегка дрогнула:
— Я же только хочу измерить вам давление. Это не займет много времени. Это распоряжение врача, — продолжала настаивать она, переходя на деловой тон. — Будьте добры.
— Если это распоряжение врача, то позвольте мне поговорить с ним.
— Боюсь, сейчас он слишком занят. Если вы просто…
— Я подожду, — ровным голосом ответил Стью, не делая ни единого движения, чтобы расстегнуть манжету.
— Это всего-навсего моя работа. Ведь вы не хотите, чтобы у меня возникли неприятности, не правда ли? — На этот раз она улыбнулась ему очаровательной улыбкой. — Если только вы позволите мне…
— Нет, — ответил Стью. — Идите и скажите им. Они направят ко мне кого-нибудь.
Встревоженная медсестра, подойдя к стальной двери, повернула квадратный ключ. Заработал насос, дверь с шипением открылась, и девушка шагнула в коридор. Когда дверь уже закрывалась, медсестра неодобрительно посмотрела на Стью. Стью ответил ей ничего не выражающим взглядом.
Дверь закрылась, он встал и подошел к окну — двойное стекло, забранное снаружи решеткой, — но было уже совсем темно, и Стью ничего не увидел. Он вернулся к койке и сел на стул. На нем были вылинявшие джинсы, клетчатая рубашка и коричневые, прохудившиеся на боках туфли. Он провел рукой по лицу и неодобрительно поморщился, ощутив под пальцами щетину. Ему не позволяли бриться, а он быстро зарастал.
Стью не возражал против анализов как таковых. Но он возражал против того, что его держали в неведении и страхе. Он не был болен, по крайней мере пока, но он был напуган. Здесь происходили странные вещи, и он не собирался участвовать в этом, пока кто-нибудь не расскажет ему, что же случилось в Арнетте и какое отношение имел к этому Кэмпион. По крайней мере, тогда он сможет подвести солидную базу под свои страхи.
Они  давно ожидали, что он начнет задавать вопросы, — он мог прочесть это по их глазам. В больнице умеют скрывать тайны. Четыре года назад его жена умерла от рака в возрасте двадцати семи лет, рак зародился в ее матке, а потом пронесся по всему организму, как пожар, и Стью наблюдал, как они  уходили от ее вопросов, либо меняя тему разговора, либо давая ей информацию с использованием непонятных терминов. Поэтому он просто не задавал вопросов и видел, как это встревожило их. Но теперь время вопросов пришло, и он получит ответы. Из слов с одним слогом.
Некоторые пробелы он смог заполнить и сам. У Кэмпиона, его жены и ребенка было что-то очень плохое. Это поражало как грипп или другая простуда, но только это  становилось все хуже и хуже, пока человек не захлебывался насмерть собственной мокротой или: пока не сгорал от высокой температуры. И это  было очень заразно.
Они пришли и увели его семнадцатого, после обеда, два дня назад. Четверо военных и врач. Вежливые, но крайне настойчивые. Не возникало и мысли отказаться: все четверо военных были вооружены. Именно тогда Стью Редмен и испугался до смерти.
Из Арнетта до маленького аэропорта в Брейнтри ходил рейсовый автобус. Но Стью ехал вместе с Виком Пэлфри, Хэпом, семьей Брюетт, Хэнком Кармайклом, его женой и двумя военными в армейском автофургоне, и военные не проронили ни слова, несмотря на истерику, которую закатила Лила Брюетт.
Другие фургоны тоже были переполнены. Стью не видел всех сидящих в них людей, но заметил всех пятерых Ходжесов и Криса Ортегу, брата Карлоса, того водителя кареты скорой помощи. Крис был владельцем бара «Голова индейца». Он заметил также Паркера Нейсона и его жену, пожилых владельцев гаража, расположенного рядом с домом Стью. Он понял, что забрали всех, кто был на автозаправке, и каждого, с кем разговаривали присутствовавшие там, когда Кэмпион врезался в бензоколонку.
На границе города, блокируя дорогу, стояли два тяжелых грузовика защитного цвета. Стью понял, что и другие дороги, ведущие в Арнетт, скорее всего, также заблокированы. Город окружали колючей проволокой, а когда дело будет сделано, повсюду будут расставлены часовые.
Итак, это было опасно. Смертельно опасно.
Он терпеливо сидел на стуле рядом с больничной койкой, на которую не собирался ложиться, ожидая, что сестра приведет кого-нибудь. Этот первый «кто-нибудь» скорее всего будет никем. Возможно, к утру они наконец-то пришлют кого-нибудь, у кого будет достаточно власти, чтобы рассказать ему то, что он хочет знать. Он сможет и подождать. Терпение и выдержка всегда были сильными сторонами Стюарта Редмена.
В который раз он начал вспоминать, в каком состоянии были люди, ехавшие с ним к самолету. Из всех только Норм был, очевидно, сильно болен. Кашлял, отхаркивая мокроту, горел от высокой температуры. Остальные, казалось, в той или иной степени страдали от обычной простуды. Люк Брюетт чихал. Лила Брюетт и Вик Пэлфри покашливали. У Хэпа был насморк, и он постоянно шмыгал носом. Они не слишком-то отличались от первоклашек, насколько помнит Стью; именно так ведут себя дети на уроках, когда половина класса подхватывает простуду.
Но больше всего он испугался — возможно, это было всего лишь совпадением, — когда они уже подъезжали к взлетной полосе. Военный водитель чихнул три раза подряд. Возможно, это тоже было только совпадением. Июнь был плохим временем для аллергиков в восточной части центрального Техаса. Или, может быть, водитель заболел еще раньше, и у него была самая обыкновенная простуда, а не то дерьмо, как у всех остальных. Стью хотел верить этому. Потому что нечто, столь быстро переходящее от одного человека к другому…
Военный эскорт сопровождал их до самого самолета. Все четверо держались флегматично, отказываясь отвечать на любые вопросы, кроме места назначения. Их повезут в Атланту. Там им все объяснят (проверенная ложь). Кроме этого военные больше ничего не сообщили.
В самолете Хэп сидел рядом со Стью, видно было, что он совсем расклеился. Самолет был тоже военный, используемый строго по назначению, но выпивка и еда в нем оказались первоклассными. Конечно, вместо хорошенькой стюардессы их обслуживал сухопарый сержант, но если не обращать на это внимания, то все было почти как в обычном рейсе. Даже Лила Брюетт немного успокоилась, выпив два стакана вина.
Хэп приблизил лицо поближе к Стью, дыша на него влажными парами виски:
— Очень забавные парни, не так ли, Стюарт? По виду приближаются к пятидесяти, но ни у одного из них нет обручального кольца. Карьера, хотя и невысокого ранга.
Где-то за полчаса до приземления Норм Брюетт стал терять сознание, и Лила завизжала. Двое суровых стюардов завернули Норма в покрывало и быстро вынесли из салона. Лила, теперь уже вовсе обеспокоенная, продолжала орать. Через мгновение она отшвырнула в сторону стакан с вином и сэндвич с куриным филе и листком салата. Те же двое парней с непроницаемыми лицами молча стали все убирать.
— Что все это значит? — кричала Лила. — Что случилось с моим мужем? Мы что, все умираем? Мои малыши умрут? — Оба ее «малыша» сидели по обе стороны от нее, уткнувшись в ее пышную грудь. Люк и Бобби выглядели испуганными, им было не по себе, они растерялись от крика матери. — Почему никто не хочет ответить мне? Разве это не Америка?
— Кто-нибудь может заткнуть ей рот? — ворчливо выкрикнул Крис Ортега, сидевший в хвосте, — Нет ничего хуже орущих женщин и проигрывателя с заезженной пластинкой.
Один из военных заставил Лилу выпить стакан молока, и она действительно  замолчала. Все остальное время полета она смотрела в окно и напевала. Стью решил, что в стакане было не только молоко.
Когда они приземлились, их ожидало четыре «кадиллака». Жителей Арнетта рассадили в трех машинах. Их военный эскорт разместился в четвертой. Стью подумал, что эти приятели без обручальных колец — и, возможно, близких родственников — сейчас тоже находятся в этом же самом здании.
Над дверью его палаты зажглась красная лампочка. Когда компрессор, или насос, или что бы там ни было замолчал, в дверь вошел человек в белом костюме, похожем на костюм космонавта. Доктор Деннинджер. Молод. Черные волосы, оливковая кожа, резкие черты лица, сочные губы.
— Пэтти Грир сказала, что между вами возникли проблемы, — раздался голос из нагрудного микрофона Деннинджера, когда тот поближе подошел к Стью — Она очень расстроена.
— Чего же ей расстраиваться? Разве в этом есть необходимость? — как можно спокойнее произнес Стью. Было трудно говорить непринужденно, но он чувствовал, насколько важно скрыть свой страх от этого человека. Деннинджер выглядел и поступал как человек, который издевается над подчиненными, но льстит начальству. Чем-то он напоминал лживую собаку. Люди такого типа быстро сдаются, если чувствуют силу противника. Но если они почуют его внутренний страх, то тут же начнут потчевать противника все тем же старым пирогом: тоненькая прослойка: «Извините я не могу сказать большего» — наверху и толстый слой жалоб на глупость обывателей, которые хотят знать больше, чем им полагается.
— Я хочу получить ответы на некоторые свои вопросы, — твердо сказал Стью.
— Извините, но…
— Если вы хотите, чтобы я сотрудничал с вами, то ответите мне. Я могу доставить вам много неприятностей.
— Мы знаем это, — раздраженно ответил Деннинджер. — Просто я не имею права рассказывать вам что-либо, мистер Редмен. Мне и самому многое неизвестно.
— Мне кажется, вы брали у меня кровь для анализов. Вот эти следы от уколов… Для чего?
— Еще раз повторяю вам, мистер Редмен, я не могу рассказать вам того, чего сам не знаю. — Раздражение снова прозвучало в его тоне, и Стью решил поверить доктору. Тот был всего лишь послушным исполнителем своей работы, которую не очень-то и любил.
— Мой родной город находится в карантинной зоне.
— Об этом мне тоже ничего не известно, — быстро сказал Деннинджер, отводя при этом взгляд в сторону, и Стью подумал, что на этот раз тот лжет.
— Как случилось так, что я ничего не видел об этом? — Он показал на экран телевизора, вмонтированного в стену.
— Простите, что вы сказали?
— Когда блокируют дорогу, а вокруг города натягивают колючую проволоку — это событие, — пояснил Стью.
— Мистер Редмен, если только вы позволите Пэтти измерить вам давление…
— Нет. Если вы хотите добиться от меня чего-нибудь большего, то вам лучше прислать ко мне двух головорезов. И неважно, сколько человек вы направите ко мне, — я попытаюсь проделать небольшие дырочки в их герметических костюмах. Знаете, они не выглядят такими уж прочными.
Он сделал обманный жест в сторону Деннинджера, и тот отпрыгнул как ошпаренный, чуть не ударившись о стену. Микрофон издал ужасный визг, а за двойным стеклом все пришло в движение.
— Я думаю, вы можете что-то подмешать в еду, чтобы вырубить меня, но это отразится на анализах, не так ли?
— Мистер Редмен, а вы не очень-то благоразумны! — Деннинджер соблюдал дистанцию. — Отсутствие сотрудничества с вашей стороны может оказать нашей стране плохую службу. Вы понимаете меня?
— Нет, — ответил Стью. — Сейчас мне кажется, что моя страна сослужила мне  отвратительную службу. Она закрыла меня в больничной палате штата Джорджия со сладкоголосым маленьким сосунком-докторишкой, который ни черта не знает. Убирай отсюда свою задницу, и пусть кто-нибудь придет поговорить со мной или пришли парочку молодцов, чтобы они силой получили то, что вам нужно. Но я буду сопротивляться, учтите это.
Он продолжал спокойно сидеть на стуле после ухода Деннинджера. Сестра не возвращалась. Не явилась и парочка дуболомов, чтобы измерить кровяное давление силой. Теперь он знал, что даже такая незначительная процедура, как измерение кровяного давления, не может принести нужных результатов, если делать ее под принуждением. Пока они оставили его в покое.
Стью поднялся, включил телевизор и уставился в экран невидящим взглядом. Страх его был велик, как слон, забравшийся внутрь. Два дня он ждал, что начнет чихать, кашлять, отхаркивать мокроту. Он думал об остальных людях, которых знал всю свою жизнь. Он думал о том, повторил ли кто-нибудь из них участь Кэмпиона. Он думал о мертвой женщине и ее ребенке, которые находились в стареньком «шевроле», только вот вместо той женщины он видел лицо Лилы Брюетт, а на месте ребенка ему мерещилась малышка Черил Ходжес.
Телевизор пищал и трещал от помех. Сердце медленно и глухо ухало в груди. Слабо шумел воздухоочиститель. Стью чувствовал, как страх кружится в нем, корчится под маской непроницаемости. Он то разрастался до размеров паники, круша все подряд: слон. А то становился маленьким, вгрызающимся в него острыми зубами зверьком: крыса. Но страх постоянно был с ним.
Прошло еще сорок часов, прежде чем к нему прислали человека, который имел право говорить.

Глава 8

Восемнадцатого июня, через пять часов после разговора со своим кузеном Биллом Хэпскомом, Джо Боб Брентвуд остановил машину на техасском шоссе № 40 в двадцати пяти милях восточнее Арнетта. Автомобиль принадлежал Гарри Тренту, страховому агенту из Брейнтри. Трент ехал со скоростью шестьдесят пять миль в час в зоне, где движение было ограничено пятьюдесятью милями. Джо Боб выписал ему штраф за превышение скорости. Трент принял это смиренно, а затем поразил Джо Боба, предложив ему застраховать его дом и его жизнь. Джо Боб чувствовал себя великолепно; меньше всего он думал сейчас о смерти. Но тем не менее он уже был болен. На автозаправке Билла Хэпскома он получил не только бензин. И он вручил Гарри Тренту не только штрафную квитанцию за превышение скорости.
Гарри, очень общительный человек, любивший свою работу, заразил за два дня более сорока человек. И невозможно сказать, скольким еще людям передали ее эти сорок, — с таким же успехом можно опрашивать, сколько ангелов могут танцевать на острие булавки. Даже по самым скромным подсчетам, если каждый пообщался с пятью, то и тогда получается двести. По тем же самым скромным подсчетам, эти двести заразили тысячу, тысяча — пять тысяч, пять тысяч — двадцать  пять тысяч.
В недрах калифорнийской пустыни некто, субсидируемый деньгами налогоплательщиков, наконец-то придумал беспрерывную цепочку писем, которая действительно сработала. Смертельную цепь.
Девятнадцатого июня, в тот день, когда Ларри Андервуд вернулся в Нью-Йорк, а Франни Голдсмит рассказала отцу о неминуемом Маленьком Незнакомце, Гарри Трент остановился позавтракать в кафе под названием «Перекусите у Бейб» в восточном Техасе. Он съел чизбургер, а на десерт ему подали необычайно вкусный клубничный пирог. Гарри слегка простудился, возможно, это была аллергия. Он чихал, у него отходила мокрота. Во время еды он заразил Бейб, посудомойку, двоих водителей и мужчину, подошедшего переменить пластинку в проигрывателе. Красотке, обслуживавшей его столик, он оставил доллар, начиненный смертью.
Когда Трент выходил, к кафе подъехал многоместный легковой автомобиль, до отказа набитый детьми и багажом. На нем были нью-йоркские номера, и водитель, опустивший стекло, чтобы спросить, как добраться до шоссе № 21, ведущего на север, разговаривал с нью-йоркским акцентом. Гарри дал нью-йоркцу очень четкие разъяснения, как добраться до шоссе № 21. Не ведая о том, он также снабдил водителя и всю его семью полисом с гарантией смерти.
Жителем Нью-Йорка был Эдвард М. Норрис, лейтенант полиции, отделение розыска, 87-й округ. Это был его первый настоящий отпуск за последние пять лет. Он и его семья отлично провели время. Детишки были на седьмом небе от Диснейленда и, не зная, что вся его семья будет мертва ко второму июля, Норрис собирался сказать этому унылому сукиному сыну Стиву Карелле, что можно  отправиться в отпуск с женой и детьми на машине и отлично провести время. «Стив, — скажет он, — возможно, ты и хороший детектив, но мужчина, не умеющий организовать Дела в собственной семье, не стоит и мизинца».
Семья Норрисов перекусила у Бейб, а затем поспешила к шоссе № 21. Эд и его жена Триша восхищались южным гостеприимством, в то время как трое их малышей играли на заднем сиденье. «Одному Богу известно, — думал Эд, — во что превратятся чудовища Кареллы,  когда вырастут».
В эту ночь они остановились в мотеле в Юстасе, штат Оклахома. Эд и Триша заразили клерка. Их дети — Марта, Стэнли и Гектор — заразили ребят, с которыми играли на детской площадке мотеля — ребят из западного Техаса, Алабамы, Арканзаса и Теннесси. Триша заразила двоих женщин, стиравших белье в прачечной мотеля. Эд, решивший купить мороженое, заразил парня, шедшего по коридору. Все были вовлечены в процесс.
Рано утром Триша разбудила Эда, чтобы сказать, что Гек, малыш, заболел. У него появился хриплый кашель и поднялась температура. Она опасалась, что у него круп. Эд Норрис, вздохнув, сказал, чтобы она дала ребенку аспирин. Если этот проклятый детский круп пройдет через четыре или пять дней, что могло бы случиться и в его собственном доме, Эд все равно сохранил бы отличные воспоминания об отпуске (не говоря уже о предвкушении злорадных замечаний, которые он собирался сделать Карелле). Через дверь он слышал хрипящего, как натаскиваемый щенок, ребенка. Триша надеялась, что болезнь Гектора стихнет к утру (она знала, что при крупе самое главное — постельный режим), но в полдень отметила, что этого не произошло. Аспирин не сбил температуру; у бедного Гектора от жара остекленели глаза. Его кашель приобрел какую-то гулкость, которая ее пугала, дыхание стало затрудненным, в груди все хрипело и клокотало от мокроты. Что бы это ни было, но Марта, кажется, тоже слегла с тем же самым, к тому же и у самой Триши першило в горле, она кашляла, но все же это был легкий кашель, о котором она могла и умолчать.
— Мы должны показать Гека врачу, — наконец сказала она.
Эд заглянул в дорожную карту. Они были на Хаммер-кроссинг, штат Канзас.
— Не знаю, — сказал он. — Может быть, мы и сможем найти доктора, который примет нас. — Он вздохнул и раздраженно взъерошил волосы. — Хаммер-кроссинг, штат Канзас! Господи! Почему он заболел именно в этом  Богом забытом месте?
— Эд! — укоризненно остановила его Триша.
— Извини, — сказал он, вовсе не чувствуя, что должен извиниться. Мысленно он все еще продолжал свое путешествие.
После шести звонков, когда, казалось, злость Эда Норриса достигла предела, он наконец-то нашел доктора в Поллистоне, согласившегося осмотреть Гектора, если они привезут его до трех. Поллистон был им не по пути, в двадцати милях западнее Хаммер-кроссинг, но сейчас важнее всего был Гектор. Теперь Эд был очень обеспокоен состоянием малыша. Он еще никогда не видел сынишку таким больным.
В два часа пополудни они уже ждали в приемной доктора Брендена Суини. К тому времени Эд тоже начал чихать. Приемная была переполнена, поэтому они смогли попасть на прием только к четырем часам. Гек был в полубессознательном состоянии, да и Триша горела в лихорадке. Только Стэн Норрис, которому было девять лет, чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы не сидеть на месте.
Во время ожидания в приемной Суини они передали болезнь, которую вскоре станут называть«Капитан Мертвая Хватка» ,  более чем двадцати пяти посетителям, включая замужнюю женщину, которая заскочив лишь на минуту оплатить счет, отправилась заражать всех членов бридж-клуба.
Этой женщиной была миссис Роберт Бредфорд. Сара Бредфорд — для членов бридж-клуба. «Булочка» — для мужа и близких знакомых. В этот вечер Сара играла особенно хорошо, возможно потому, что ее партнершей была Анжела Дюпре, ее лучшая подруга. Казалось, они общаются телепатически. Не перекинувшись и словом, женщины выиграли три роббера, да еще и сделали большой шлем в последней игре. Единственной ложкой дегтя в этой бочке меда для Сары было то, что она, кажется, немного простыла. Это было нечестно со стороны простуды появиться именно в этот момент.
Когда в десять вечера игра закончилась, они с Анжелой отправились в коктейль-бар пропустить по стаканчику. Анжела вовсе не торопилась домой. Ее муж Дэвид собирал сегодня дома своих приятелей для игры в покер, и она все равно не смогла бы заснуть в таком шуме… пока не приняла бы успокаивающее, которое она прописала себе сама и которое состояло из двух стаканчиков джина с тоником.
Сара тоже потягивала спиртное. Женщины принялись обсуждать игру, инфицируя тем временем каждого, кто сидел или даже только заглянул в коктейль-бар Поллистона, включая двоих молодых людей, пивших пиво за соседним столиком. Они направлялись в Калифорнию — совсем как когда-то Ларри Андервуд и Руди Шварц — искать свое счастье. Их друг пообещал им работу в кинокомпании. На следующий день парни отправились на запад, распространяя болезнь по мере своего продвижения.
Бесконечные письма не срабатывают, цепочка рвется. Это общеизвестный факт. Миллион долларов, который обещают вам, если вы вышлете всего-навсего один доллар на имя, значащееся в списке первым, при этом вписывая ваше имя в конец списка и отослав такие же письма пятерым своим приятелям, никогда не находит своего адресата. Но это письмо от Капитана Мертвая Хватка сработало прекрасно, просто великолепно! Пирамида была построена не снизу вверх, а сверху вниз — и в вершине этой пирамиды стоял стрелок военной охраны Чарльз Д. Кэмпион. Все цыплята вернулись на насест. Только вместо почтальона, приносящего вам целую кипу писем, в каждом из которых лежит всего по одному доллару, Капитан Мертвая Хватка приносил с собой несметное количество коек с одним или даже двумя больными на каждой, траншеи и ямы для захоронений и, наконец, тела, сбрасываемые просто в океан, каменоломни, шахты, котлованы недостроенных дорог. А потом, конечно, тела будут гнить там, где упадет умирающий.
Сара Бредфорд и Анжела Дюпре вместе вернулись к своим припаркованным машинам (и заразили еще пятерых встретившихся им людей), распрощались и поехали каждая в свою сторону. Сара приехала домой заразить своего мужа и еще пятерых партнеров по покеру и их дочь-подростка Саманту. Саманта опасалась, что подхватила триппер. Если уж говорить правду, то так оно и было на самом деле. Но, говоря откровенно, ей не стоило волноваться: по сравнению с тем, чем заразила ее мать, триппер был не серьезнее обыкновенного дерматита.
Завтра Саманта отправится в бассейн и заразит там всех присутствующих.
И так далее.

Глава 9

Они напали на него в сумерках, когда он шел по обочине дороги № 27, которая называлась Мейн-стрит, когда проходила по городу. Через милю или две он собирался повернуть на запад, на шестьдесят третью, которая выведет его на большак к началу долгого путешествия на север. Чувства его были притуплены двумя банками пива, но он знал: что-то было плохо. Он вспомнил четырех или пятерых городских задир, сидевших в дальнем углу бара, когда те неожиданно появились из укрытия и набросились на него.
Ник защищался отчаянно, вырубив одного и разбив другому нос — скорее всего сломав, если судить по хрусту. Раз или два ему даже показалось, что у него есть вполне реальный шанс одолеть их. Тот факт, что он дрался, не издавая ни единого звука, заставил нападавших нервничать. Они действовали слаженно, возможно, частенько проделывали подобное без лишних осложнений, к тому же они никак не ожидали серьезного сопротивления от худенького парнишки с рюкзачком за плечами.
Один из них ударил Ника по подбородку, разбив ему нижнюю губу чем-то похожим на кольцо школьного братства, и тепловатый привкус крови заполнил рот. Ник отшатнулся, и тут ему скрутили руки. Он бешено сопротивлялся, ему даже удалось освободить одну руку, когда кулак одного из нападавших врезался ему в лицо. Прежде чем кулак закрыл его правый глаз, Ник снова увидел слабо блеснувшее в свете звезд кольцо. Искры посыпались у него из глаз, и он почувствовал, что сознание начинает рассеиваться, уплывать куда-то. Испугавшись, он стал сопротивляться с еще большим упорством. Парень, носящий кольцо, снова стоял перед ним, и Ник, не ожидая нового удара, врезал стоящему в живот. Школьное Кольцо охнул и беззвучно начал хватать ртом воздух, словно больной ларингитом.
Остальные нападавшие окружили Ника. Для него они были теперь только тенями мускулистых парней — отличных ребят, как они сами себя называли, — в серых рубашках с закатанными рукавами, чтобы были видны крепкие, прожаренные на солнце бицепсы. На ногах у всех были подкованные ботинки. Пряди жирных волос свисали им на глаза. В угасающем свете дня это все начинало казаться зловещим сном. Кровь затекла в открытый глаз Ника. Рюкзачок был сорван со спины. Удары сыпались градом, Ник дергался как гуттаперчевая кукла, лишенная костей. Сознание еще не полностью покинуло его. Единственными звуками, раздававшимися в тишине, было сопение парней, когда они вонзали в него свои кулаки, да посвистывание козодоя в ближайших соснах.
— Почему он не кричит? — спросил кто-то. — Почему он не кричит, Рей?.
— Я же предупреждал, не нужно называть имен, — пресек вопросы Школьное Кольцо. — Мне наплевать,  почему он не кричит. Я смешаю его с землей. Этот сосунок ударил меня. Проклятый козел, вот кто он такой.
Кулак снова опустился на него. Ник отдернул голову в сторону, и кольцо чиркнуло его по щеке. От нового удара нос Ника превратился в расплющенный помидор. Вместо вздоха послышалось какое-то гнусавое хлюпанье. Сознание сузилось до ширины карандаша. Ник стал хватать ртом ночной воздух. Снова нежно и протяжно запел козодой. Но и в этот раз Ник ничего не услышал, как и в предыдущий.
— Держите его, — сказал Рей. — Держите его, черт побери!
Кулак снова опустился. Два передних зуба вылетели, когда школьное кольцо врезалось в них. Казалось, это была агония. Ник не мог издать ни звука. Ноги его подкосились, и он стал оседать, как мешок с зерном.
— Рей, достаточно! Ты что, хочешь убить его?
— Держите его. Сосунок ударил меня. Я сровняю его с землей.
Вдруг за поворотом дороги, скрытым зарослями кустов и огромными соснами, сверкнули фары автомобиля.
— Бросайте его, да бросайте же!
Это был голос Рея, но Рей уже не стоял перед ним. Ник испытал нечто вроде смутного облегчения, даже благодарности, но то немногое, что осталось от его сознания, сосредоточилось на агонии у него во рту. Кончиком языка он ощущал осколки зубов.
Руки больно тянули его и, наконец, бросили на середину дороги. Приближающиеся круга фар осветили его тело, как прожекторы освещают актера на сцене. Завизжали тормоза. Ник вскинул руки и заставил свои ноги передвигаться, но те не повиновались — они вели его к гибели. Ник упал на дорогу, и визжание тормозов и шин наполнило мир, пока Ник ждал, когда его переедут. По крайней мере, это положит конец невыносимой боли во рту. Затем галька, брызнувшая из-под колес, ударила его по щеке. Ник смотрел на шины колес, остановившихся в нескольких сантиметрах от него. Он видел белый маленький камень, застрявший в резиновой бороздке, словно монета, зажатая в двух пальцах.
«Кусочек кварца»,  — бессвязно подумал он и потерял сознание.
Когда Ник пришел в себя, он лежал на койке. Она была твердой, но за последние три года ему приходилось спать и на более твердых. Он с трудом открыл глаза. Казалось, веки налились свинцом, а правый глаз, на который обрушился удар кулака, приоткрылся только наполовину.
Он разглядывал трещины на цементном потолке, под которым проходили трубы отопления. Большой жук деловито ползал по одной из труб. В поле его зрения попала цепь. Он слегка приподнял голову, чем вызвал ужасную, пронзившую все его тело боль, и увидел вторую цепь, идущую от внешней ножки кровати к крюку в стене. Он повернул голову налево (еще один приступ боли, но на этот раз уже не такой убийственный) и увидел грубую цементную стену. Она, как и потолок, была испещрена трещинами, к тому же сплошь исписана. Надписи в большинстве своем были далеки от приличной литературы. «ЭТО МЕСТО КИШИТ КЛОПАМИ. ЛУИС ДРАГОНСКИ, 1987 ГОД. МНЕ НРАВИТСЯ, КОГДА МЕНЯ ТРАХАЮТ В ЗАДНИЦУ. БЕЛАЯ ГОРЯЧКА — ЭТО ПРОСТО ЗДОРОВО. ДЖОРДЖ РАМПЛИНГ — ГОМИК. Я ВСЕ ЕЩЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СЮЗАННА». Здесь же были изображены огромные, свисающие пенисы, гигантские груди, грубо нарисованные вагины. Все это дало Нику ощущение места. Он находился в тюремной камере.
Ник осторожно приподнялся на локте, свешивая ноги (обутые кем-то в бумажные тапочки) с койки и принимая сидячее положение. Огромная волна боли снова ударила в голову, а позвонки угрожающе хрустнули. В животе встревоженно забурлило, голова закружилась, вызвав тот вид пугающей тошноты, когда хочется кричать и просить Бога о помощи. Но вместо того чтобы закричать — он просто не мог сделать этого, — Ник припал к коленям, обхватив лицо руками, и стал ждать, когда дурнота пройдет. Через пару минут так и случилось. Он осторожно потрогал пластырь, прикрепленный к ранам на щеках, а сморщившись пару раз, понял, что ему к тому же наложили швы.
Он огляделся. Камера была маленькой. С одной стороны койка упиралась в решетчатую дверь. А в изголовье расположился унитаз без крышки и веревки. А над ним — Ник увидел это, очень осторожно поворачивая ноющую шею, — было зарешеченное крошечное окно. Он достаточно долго просидел на койке, пока не убедился, что не потеряет сознание, потом, приспустив бесформенные пижамные серые штаны, Склонился над унитазом и, казалось, мочился целый час. Затем, закончив свои дела, встал как старик, придерживаясь за край койки. Он внимательно посмотрел в унитаз, ожидая увидеть там следы крови, но моча была чистой. Нику кое-как удалось спустить воду.
Медленно, очень осторожно он подошел к решетчатой двери и увидел короткий коридор. Слева от него спал пьяный. Старик, как бревно, лежал на одной из пяти коек, свесив руку на пол. Справа коридор заканчивался открытой дверью. В центре коридора горела лампочка, прикрытая зеленым плафоном, — такие он видел в бассейнах.
В открытой двери начала расти, танцевать тень, а затем в коридор вышел мужчина огромного роста в форме цвета хаки. На ремне «Сэм Брауни» у него висел огромный пистолет. Засунув кулаки в карманы брюк, мужчина почти целую минуту молча разглядывал Ника. Затем произнес:
— Когда я был пацаном, мы поймали в горах льва, застрелили его, а потом двадцать миль тащили в город по каменистому грунту. То, что осталось от этого создания, когда мы принесли его домой, вызывало только сожаление, такого несчастного создания я еще не видел. Ты второй, малыш.
Ник подумал, что эта речь подготовлена, тщательно спланирована и предназначена для постояльцев, время от времени попадающих в камеру.
— У тебя есть имя, бедняга?
Ник, прижал палец к разбитым, опухшим губам и покачал головой. Затем приложил ладонь ко рту, разрезал воздух легким диагональным движением и снова покачал головой.
— Что? Не можешь говорить? Вот несчастье.
Слова были вполне дружелюбны, но Ник не мог уследить за артикуляцией и интонацией. Он изобразил в воздухе невидимую ручку и начал писать ею.
— Тебе нужен карандаш? Если ты немой, то почему не носишь с собой карточку?
Ник пожал плечами. Он вывернул пустые карманы. Затем сжал Кулаки и сделал пару боксерских ударов по воздуху, что вызвало боль в голове и тошноту в желудке. Закончил он свое объяснение тем, что тихонько постучал кулаками по голове, закатывая глаза и сгибаясь пополам. Потом показал на пустые карманы.
— Тебя ограбили.
Ник кивнул.
Одетый в хаки мужчина направился в свой кабинет. Через пару секунд он вернулся с огрызком карандаша и блокнотом и передал все это Нику сквозь решетку. На каждом листке сверху было напечатано: «Джон Бейкер, шериф». 
Ник повернул карандаш и постучал ластиком по имени. Затем вопросительно поднял глаза.
— Да, это я. А как тебя зовут?
«Ник Андрос», — написал он.
— Что случилось с тобой сегодня вечером? Доктор Соумс и его жена чуть не переехали тебя как бревно, парень.
«Избит и ограблен. В миле от бара на Мейн-стрит», — написал Ник.
— Этот притон не место для таких детей, как ты, бедолага. Ты еще маленький, чтобы пить.
Ник возмущенно затряс головой.
«Мне двадцать два, — написал он, — Могу я выпить пару банок пива и не быть избитым и ограбленным?»
Бейкер прочитал это с видом мрачного удивления.
— Вряд ли такое удастся в Шойо. Что ты здесь делаешь, приятель?
Ник вернулся к двери. Теперь он долго писал, карандаш так и порхал над бумагой. Бейкер подумал, что научить глухонемых детей читать и писать сродни чуду, а у этого Ника Андроса, должно быть, чердак отлично оборудован, раз уж ему удалось овладеть такими навыками. Здесь, в Шойо, штат Арканзас, полно парней, которых не смогли научить ничему путному, и вот теперь некоторые из них слоняются по барам. Но, подумал он еще, не следует ожидать, что паренек, который забрел в город на пару часов, знает об этом.
Ник протянул блокнот сквозь решетку. Там было написано:
«Я путешествую. Но я не бродяга. Сегодня весь день работал у хозяина по имени Рич Эллертон в шести милях западнее вашего городка. Я почистил его сарай и сложил много сена под крышу На прошлой неделе я был в Уоттсе, штат Оклахома, чинил заборы. Парни, избившие меня, забрали мой недельный заработок».
— Ты уверен, что работал именно у Рича Эллертона? Ты ведь знаешь, что я могу проверить это, — Бейкер вырвал листок с объяснениями Ника, сложил его вчетверо и положил в карман форменной рубашки. — Ты видел его собаку? Какая она?
«Доберман, — написал Ник, — но хороший. Огромный. Не трусливый».
Бейкер кивнул, повернулся и пошел к себе А Ник встревоженно застыл у решетки. Через минуту Бейкер вернулся с огромной связкой ключей, открыл замок и распахнул дверь.
— Пойдем в кабинет, — сказал Бейкер. — Завтракать будешь?
Ник покачал головой, потом жестом как бы налил что-то и вышел из камеры.
— Кофе? Хорошо. Мне не помешает компания. У меня бессонница. Редко когда я сплю больше трех-четырех часов. Жена настаивает, чтобы я посетил знаменитого врача в Пайн-Блафф. Если и дальше так будет продолжаться, я, наверное, последую ее совету. Вот, посмотри до чего дошло — пять часов утра, еще даже не начало светать, а я уже на ногах, ем омлет и жареные пирожки, купленные на стоянке для грузовиков.
На последних словах он повернулся, и Ник уловил «… стоянке для грузовиков». Он приподнял брови и пожал плечами, чтобы выразить свое непонимание.
— Неважно, — сказал Бейкер. — В любом случае такой молодой парень, как ты, не поймет.
В своем кабинете Бейкер налил Нику чашку черного кофе из огромного термоса. На столе шерифа стояла тарелка с начатым завтраком, и он снова подвинул ее к себе. Ник отхлебнул кофе. Больно, но кофе был отличным.
Он похлопал Бейкера по плечу, а когда тот поднял голову, Ник, указав на кофе, потер живот и подмигнул.
Бейкер улыбнулся.
— Конечно, кофе хорош. Моя жена Джейн варит его отлично. — Он засунул кусок омлета себе в рот, прожевал и снова заговорил: — Здорово это у тебя получается. Как пантомима. Клянусь, у тебя не возникает особых проблем, когда ты хочешь, чтобы тебя поняли.
Ник неопределенно повертел в воздухе рукой, как бы желая сказать:«Соmme ci соmme са», 
— Я не буду удерживать тебя, — заметил Бейкер, подбирая кусочком хлеба жир, — но вот что я скажу тебе. Если ты застрянешь здесь на какое-то время, возможно, мы сможем поймать парней, которые отделали тебя. Как ты?
Ник, кивнув, написал: «Вы думаете, я смогу вернуть недельный заработок?»
— Вряд ли, — грустно произнес Бейкер. — Я всего лишь провинциальный шериф. А для этого нужен кто-то другой.
Ник кивнул, вздрогнув от боли. Сложив руки вместе, он изобразил улетающую птицу.
— Да, что-то вроде этого. Сколько их было?
Ник поднял четыре пальца, потом покачал головой и поднял пять.
— А ты сможешь опознать хоть кого-нибудь из них?
Ник вытянул один палец и потом написал: «Высокий блондин. Вашей комплекции, возможно, немного крупнее. Серая рубашка и брюки. У него массивное кольцо. На среднем пальце правой руки. Фиолетовый камень. Им он меня и порезал».
Читая написанное, Бейкер изменялся в лице. Сначала беспокойство, а потом гаев. Ник, подумав, что гаев обращен к нему, снова испугался.
— О Господи, — сказал Бейкер — Ты уверен?
Ник неохотно кивнул.
— А что еще? Еще что-нибудь запомнил?
Ник стал усиленно вспоминать, а потом написал: «Маленький шрам. На лбу».
Бейкер прочитал написанное.
— Это Рей Бут, — сказал он — Брат моей жены. Спасибо, малыш. Пять утра, а день у меня уже испорчен.
Ник пошире открыл глаза и сделал жест, выражающий соболезнование.
— Ну что ж, ладно, — больше самому себе, чем Нику, сказал Бейкер, — Он плохой актер. Дженни знает это. Он частенько избивал ее, когда они были еще детьми и жили под одной крышей. И хотя они брат и сестра, мне придется забыть о родственных чувствах на этой неделе.
Ник смущенно уставился в пол. Через мгновение Бейкер потряс его за плечо, чтобы Ник видел, что он говорит.
— Наверное, у нас ничего не получится, — сказал он. — Рей и его дружки-ублюдки выгородят друг друга. Ты один против них. Ты хоть одного ударил?
«Врезал этому Рею в живот, — написал Ник. — А другому заехал по носу. Возможно, сломал».
— Рей якшается в основном с Винсом Хоганом, Билли Уорнером и Майком Чайлдрессом, — сказал Бейкер, — Возможно, если я припру Винса к стенке, то мне удастся расколоть его. Он бесхарактерный и такой же мягкотелый, как сгорающая на солнце медуза. Если я выбью из него признание, тогда смогу сломить Майка и Билли. Рей получил это кольцо в братстве колледжа. Но он завалил экзамены на втором курсе, — Он замолчал, барабаня пальцами по краю тарелки, — Пожалуй, мы можем попробовать, малыш, если хочешь. Но я заранее предупреждаю тебя, что у нас, может, ничего и не получится. Они жестоки и трусливы, как свора бродячих собак, но они местные, а ты всего-навсего глухонемой проезжий. И если они вывернутся, то расправятся с тобой.
Ник подумал об этом. Он мысленно воспроизвел пережитое: его толкают от одного к другому, как окровавленное чучело, а губы Рея складываются в слова: «Я сровняю его с землей. Сосунок ударил меня».  А потом ощущение потери, когда у него сорвали со спины рюкзачок, этого неразлучного приятеля последних двух лет, проведенных в беспрерывных странствиях.
Он написал в блокноте два слова, подчеркнув их: «Давайте попробуем». 
Бейкер, вздохнув, кивнул:
— Хорошо. Винс Хоган работает на лесопилке… хотя это и не совсем так. Все, что он там делает, так это протирает штаны. Что ж, часов в девять мы поедем туда с тобой. Возможно, мы так испугаем его, что он во всем признается.
Ник согласно кивнул.
— Как твой рот? Доктор Соумс оставил таблетки. Он сказал, что тебе должно быть очень больно.
Ник опять кивнул — теперь печально.
— Я доберусь до них. Это… — Он замолчал, и в своем безмолвном мире Ник увидел, как шериф чихнул несколько раз, достав платок. — Ну это уже другое дело, — продолжил он, но отвернулся, и Ник уловил только первое слово. — Кажется, я не на шутку простыл. Господи, ну что за жизнь? Добро пожаловать в Арканзас, малыш.
Налив в стакан воды и взяв таблетки, шериф подошел к Нику. Пока тот мучительно глотал, Бейкер потирал шею. Там определенно болело. Опухшие миндалины, кашель, насморк, к тому же, кажется, небольшая температура. Да, денек вырисовывался лучше некуда.

Глава 10

Ларри проснулся, похмелье не было слишком тяжелым, но во рту было такое ощущение, будто детеныш дракона устроил там себе туалет, к тому же его не покидало чувство, что он находится там, где ему не следовало быть.
Кровать была односпальной, но подушек было две. Доносился запах жареного бекона. Сев, он увидел в окне еще один серый нью-йоркский рассвет, и первой его мыслью было то, что они сделали что-то ужасное в Беркли прошлой ночью: что-то грязное, черное, атавистическое. Затем события прошлой ночи начали всплывать в памяти, и он понял, что смотрит на университетскую Фордхэм-стрит, а не на Беркли. Он находился в квартире на втором этаже на Тремонт-авеню, неподалеку от Центрального вокзала, а его мать волнуется, где это он пропадает всю ночь. Позвонил ли он ей, хоть как-то извинился перед ней?
Ларри свесил ноги с кровати, нашел смятую пачку «Уинстона» с оставшейся единственной сигаретой. Он закурил. Вкус у сигареты был как у засохшего дерьма.
Девушку звали Мария, она сказала, что она… кто? Оральный гигиенист, кажется так. Ларри не знал, насколько она разбирается в гигиене, но насчет орального искусства Мария была на высоте. Он смутно помнил, как его обглодали, словно ножку вареной курицы. Кросби, Стиллс и Нэт пели по маленькому стерео в гостиной о том, как много воды утекло под мостом, о времени, растраченном напрасно. Если память ему не изменяет, Мария не стала тратить время напрасно. Она была несколько ошеломлена, узнав, что он тот самый  Ларри Андервуд. Разве в какой-то момент ночного веселья не была она одной из многих, кто искал открытый магазин, чтобы купить пластинку «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?»,
Он тихонько застонал, пытаясь восстановить вчерашний день с его вполне безобидным вступлением и безумным финалом.
«Янки» не было в городе, это он помнил. Его мать уже ушла на работу, когда он проснулся, но она оставила график игр «Янки» на кухонном столе вместе с запиской: «Ларри! Как видишь, «Янки» не вернутся до первого июля. Они будут играть два матча подряд четвертого июля. Если у тебя нет других планов, почему бы тебе не сводить свою маму на бейсбол? Я куплю пива и хот-дога. В холодильнике яйца и сосиски, а в хлебнице пирожные, если они тебе больше по вкусу. Поухаживай за собой сам, детка». А в конце письма был типичный для Элис Андервуд постскриптум: «Большинство ребят, с которыми ты шатался в былые дни, разъехались, они еще счастливо отделались, эта шайка, но мне кажется, что Бадди Маркс работает в магазине на Стрикер-авеню».
От одного воспоминания об этой записке Ларри поморщился. Никакого «Дорогой» перед его именем. Никакого «Люблю» перед ее подписью. Она не верила во все эти нежности. Настоящее было в холодильнике. Пока он отсыпался после своей безумной гонки через всю Америку, она купила и принесла то, что он любил больше всего. У нее была такая отличная память, что это даже пугало. Ветчина в банках. Два фунта настоящего масла — и это с ее-то жалованием! Две упаковки «Кони». Сосиски «Дели». Ростбиф с фирменным соусом «Элис», секрет которого она отказывалась открыть даже собственному сыну, а в морозильнике целый галлон его любимого мороженого. Вместе с сырным пирожным Сары Ли. С ягодкой клубники наверху.
Повинуясь импульсу, он направился в ванную — не только позаботиться о мочевом пузыре, но и проверить аптечку.
На старом месте, там, где висели все его щетки, была новая зубная щетка. Там же лежали лезвия и бритвенный прибор, крем для бритья и даже стоял флакончик одеколона. «Не слишком шикарно, — сказала бы Элис (Ларри действительно слышал  ее), — но пахнет хорошо для этих денег».
Он долго рассматривал все эти вещи, а потом взял новый тюбик зубной пасты в руки. Никаких «Дорогой», никаких «Люблю, мама». Просто новая зубная щетка, новая зубная паста, новый одеколон. Иногда, подумал он, настоящая любовь молчалива, так же как и слепа. Он начал чистить зубы.
… Оральный гигиенист вошла, одетая в прозрачную розовую рубашечку — и ничего больше.
— Привет, Ларри, — сказала Мария. Она была невысокой, хорошенькой, немного в стиле Сандры Ди, груди ее самоуверенно торчали, были упругими и дерзкими. Как там в старой шутке? Правильно — у нее парочка 38-го калибра и настоящий автомат. Ха-ха, очень смешно. Он проехал три тысячи километров, чтобы провести ночь и чуть не быть съеденным заживо Сандрой Ди. — Я могу дать тебе халат, если хочешь. Мы позавтракаем копченой рыбой и жареным беконом.
Копченая рыба и жареный бекон? Его желудок сжался.
— Нет, дорогая, я уже должен бежать. Мне надо кое-кого повидать.
— Послушай, но ты не можешь уйти вот так…
— Честно, это очень важно.
— Ну что ж, я тоже очень важно! — Она начинала повышать голос. У Ларри заболела голова.
— Твой Бронкс уже продемонстрирован, милая, — сказал он.
— Что ты имеешь в виду? — Она стояла, уперев руки в бока, жирная ложка торчала из сжатого кулака как стальной тюльпан. Грудь ее соблазнительно вздымалась, но Ларри не соблазнился. Он надел брюки и застегнул их. — Если я из Бронкса, так, значит, я уже черная? Что ты имеешь против Бронкса? Ты что, расист?
— Нет, я так не думал, — ответил он и подошел к ней поближе. — Послушай, тот, кого я должен увидеть, — моя мать. Я приехал всего два дня назад и даже не позвонил ей вчера, не предупредил… или позвонил? — добавил Ларри с надеждой.
— Ты никому не звонил, — угрюмо ответила Мария. — Клянусь,  это не твоя мать.
— Да. Это правда. Она работает в Кемикал Бэнк-билдинг.
— Клянусь, ты вовсе не тот Ларри Андервуд, который поет по радио.
— Думай что хочешь. Мне нужно бежать.
— Ты дешевка! — выкрикнула она. — Что я теперь должна делать с такой прорвой приготовленной еды?
— Выкинь в окно, — предложил он.
Мария, взвизгнув от злости, швырнула в него ложкой. В любой другой день его жизни она бы промахнулась. Один из основных законов физики гласит, что ложка не может попасть в цель, если ее швыряет доведенный до неистовства оральный гигиенист. Но только исключения подтверждают правила, трах-бах-хлоп, ложка Ларри прямо в лоб. Было не очень больно. Но когда он нагнулся, чтобы поднять ложку, две капельки крови упали на ковер.
Ларри шагнул к Марии, зажав ложку в руке.
— Я отшлепаю тебя вот этим, — пригрозил он.
— Конечно! — закричала она, отскакивая назад. — Почему бы и нет? Как же! Большая звезда! Трахнул и бежать. А я-то думала, ты хороший парень. Да ты вовсе не такой! — Несколько слезинок скатилось по ее щеке. Они оборвались у подбородка и стекли на грудь. Завороженно Ларри смотрел, как одна из них скатилась по холмику ее правой груди и застыла на соске. Это произвело на него магнетический эффект. Он разглядывал поры на коже и увидел темный волосок, торчащий из края ареолы. «Господи Иисусе, я схожу с ума», — с удивлением подумал он.
— Ты вовсе не хороший! — выкрикнула она, когда он уже намеревался выйти из гостиной. — Я пошла с тобой только потому, что думала, ты хороший!
От того, что он увидел в гостиной, ему захотелось застонать. На том самом диване, на котором, как он смутно помнил, с ним расправились, как с ножкой вареной курицы, лежало по крайней мере две дюжины пластинок с его песенкой. Еще три пылились на старом проигрывателе. На стене возле окна висел плакат — «История любви», Райан О'Нил и Али Мак-Гроу. «Быть жадно обглоданным означает, что нет необходимости извиняться, ха-ха. Господи, я схожу  с ума».
Мария стояла в дверях спальни и все еще всхлипывала, выглядя весьма патетично в своей коротенькой рубашечке.
— Послушай, позвони мне, — сказала она, — Я же не сумасшедшая.
Он должен был сказать: «Конечно» — это было бывенцом всему. Но вместо этого он услышал, как из его груди вырвался смех, а потом:
— Твой бекон подгорит.
Вскрикнув, Мария бросилась к Ларри, но, споткнувшись о подушку, растянулась на полу. Одной рукой она опрокинула недопитую бутылку молока, а другой — пустую бутылку из-под виски. «Господи,  — подумал Ларри, — неужели мы  смешивали это?» 
Он быстро выскочил из квартиры и бросился вниз по ступеням. Преодолевая последние шесть ступеней, он услышал, как она кричит с лестничной площадки, свешиваясь вниз:
— Ты вовсе не такой! Ты нехороший! 
Он с облегчением захлопнул позади себя дверь подъезда, и влажное тепло омыло его, неся с собой запахи летней листвы и автомобильных выхлопов. Это было ароматом духов по сравнению с запахом горелого жира и застоявшегося сигаретного дыма. Ларри глубоко вдохнул утренний воздух. Как здорово выбраться из сумасшествия! Вернемся с нами к прекрасным дням нормальности, как мы…
Позади него с треском раскрылось окно, и он понял, что  последует за этим.
— Надеюсь, ты сгниешь заживо! — кричала она сверху. — Надеюсь, ты свалишься под поезд метро! Да, какой ты певец? Ты в постели просто дерьмо! Ты гнида! Заткни это в свою задницу! Отнеси это своей мамочке, паршивец! 
Молочная бутылка со свистом пронеслась из окна ее спальни. Ларри вовремя нагнулся. Бутылка ударилась о водосточный желоб, как бомба, разбрызгивая по тротуару осколки стекла. За ней, переворачиваясь в воздухе, последовала бутылка из-под виски, разбившаяся прямо у его ног. Кем бы ни была бросавшая, но цель у нее была ужасная. Ларри бросился бежать, прикрывая голову руками. Этому безумию никогда не будет конца.
Позади него раздался триумфальный крик с характерным бронкским акцентом:
— ПАЦАЛУЙ МИНЕ В ЗАДНЕЦУ, УБЛЮДАК! ДИШЕВКА!
Он завернул за угол и, схватившись за живот, начал истерично хохотать, глядя на проносящиеся мимо машины.
— Ты что, не мог лучше устроиться? — сквозь смех произнес он, абсолютно не сознавая, что разговаривает вслух. — О, приятель, ты мог бы сделать это и получше. Это была отвратительная сцена. Какая ерунда, приятель. — Тут до Ларри дошло, что он разговаривает вслух, и новый приступ смеха вырвался из его груди. Неожиданно он почувствовал головокружение, тошноту и зажмурился. Круг воспоминаний в Отделе Мазохизма открылся, и он услышал слова Уэйна Стаки: «В тебе есть нечто, что делает тебя похожим на непробиваемую стену». 
Он повел себя с девушкой как с потаскухой после утренней побудки в доме терпимости.
«Ты вовсе не хороший». 
Я хороший, хороший.
Но когда участники той вечеринки стали выражать недовольство его решением выпроводить их, он пригрозил вызвать полицию, и он действительно сделал бы это. Разве не так? Так. Именно так. Большинство из гостей были ему не известны, и ему было наплевать на них, но четверо или пятеро протестующих были старыми знакомыми. А Уэйн Стаки, этот ублюдок, стоял у двери, скрестив руки на груди, словно грозный судья в день Страшного Суда.
Сэл Дорил, выходя, сказал: «Если это именно то, что в конце концов происходит с такими парнями, как ты, Ларри, то лучше бы ты продолжал играть в кабаке». 
Ларри открыл глаза и взглядом стал искать такси. Да, конечно. Разъяренный друг бьет. Если Сэл такой уж верный друг, то что он там делал, высасывая из него деньги? Я был глуп, а никому не нравится видеть, как глупцы умнеют. Вот в чем правда.
«Ты вовсе не хороший». 
— Я хороший парень, — угрюмо произнес он. — В любом случае, кому какое дело?
Ларри помахал проезжавшему такси. Казалось, шофер помедлил немного, нерешительно раздумывая, а потом подъехал к тротуару, и Ларри вспомнил, что лоб у него разбит до крови. Открыв заднюю дверцу, он поскорее уселся на сиденье, пока таксист не передумал.
— Манхэттен. Кемикал Бэнк-билдинг, — коротко бросил он.
— У тебя порез на лбу, приятель, — заметил таксист.
— Девушка швырнула в меня ложкой, — отсутствующим тоном ответил Ларри.
Шофер фальшиво улыбнулся и уставился на дорогу, предоставляя Ларри сидеть на заднем сиденье и обдумывать, как он объяснит матери свое отсутствие.

Глава 11

Усталая чернокожая женщина в вестибюле сказала Ларри, что, скорее всего, Элис Андервуд на двадцать четвертом этаже и занимается инвентаризацией. Он вошел в лифт и стал подниматься, сознавая, что его попутчики украдкой бросают взгляды на его лоб. Ранка больше не кровоточила, но покрылась засохшей сукровицей.
Двадцать четвертый этаж занимали управляющие японской компании по производству фото-и кинокамер. Минут двадцать Ларри ходил туда-сюда, разыскивая мать и чувствуя себя ослиной задницей. То и дело ему навстречу попадались служащие, но большинство из них были японцами, отчего Ларри при его росте в шесть футов и два дюйма чувствовал себя очень высокой  ослиной задницей. Маленькие мужчины и женщины с узкими глазами взирали на его разбитый лоб и запачканный кровью рукав пиджака с беспокоящей восточной слепотой.
Наконец он нашел дверь с табличкой: «СМОТРИТЕЛЬ И ЗАВЕДУЮЩИЙ ХОЗЯЙСТВОМ». Ларри подергал за ручку. Дверь была открыта, и он шмыгнул внутрь. Мать была здесь, одетая в мешковатую серую униформу, чулки и матерчатые туфли. Элис стояла к нему спиной. В одной руке она держала скрепленные листки бумаги и, кажется, пересчитывала бутылки с очистителем, стоявшие на верхней полке.
Ларри охватило такое сильное чувство вины, что ему захотелось поджать хвост и убежать. Вернуться в гараж в двух кварталах от ее дома и сесть в машину И плевать на то, что он только что оплатил место за два месяца вперед. Сесть в машину и смотаться.  Смотаться куда? Куда глаза глядят. Бар-Харбор, штат Мэн. Тампа, штат Флорида. Солт-Лейк-Сити, штат Юта. Любое место будет хорошо, пока на горизонте не замаячит Дьюи Колода и где будет достаточно далеко от этой пропахшей мылом кладовой. Он не знал — то ли из-за ламп дневного света, то ли от ранки на лбу, но у него чертовски  разболелась голова.
Перестань ныть, ты, проклятый щенок, 
— Привет, мам, — произнес он.
Она замешкалась немного, но не повернулась.
— Итак, Ларри, ты нашел дорогу.
— Конечно. — Он переминался с ноги на ногу. — Я хотел извиниться. Мне следовало бы позвонить тебе вчера вечером. Я остался с Бадди. Мы… м-м-м… пошли проветриться. Посмотреть на город.
— Я так и поняла. Что-то в этом роде.
Ногой она подвинула к себе маленький табурет, встала на него и теперь начала пересчитывать банки с мастикой, прикасаясь к каждой из них указательным пальцем. Потянувшись, она привстала на цыпочки, а когда сделала это, то платье ее приподнялось, и он увидел край коричневых чулок, а над ними белую полоску кожи и отвел глаза, неосознанно повторяя поступок младшего сына Ноя, когда старик наг и пьян лежал в своем шатре. Бедный парень закончил тем, что стал дровосеком и водоносом. Он и его потомки. Вот почему у нас теперь возникают бунты и недовольства, сын. Молись Господу.
— Это все, что ты хотел сказать мне? — спросила она, впервые оглядываясь на него.
— Я хотел сказать, где был, и извиниться. Это свинство с моей стороны забыть позвонить.
— Да, — снова сказала она — Но ты и раньше вел себя по-свински, Ларри. Ты думаешь, я забыла об этом?
Oн вспыхнул:
— Мам, послушай…
— У тебя кровь. Какой-то молодчик стеганул тебя хлыстом? — Она отвернулась и, пересчитав все бутылки на верхней полке, сделала отметку в своих бумагах.
— Кто-то самовольно взял две банки мастики на прошлой неделе, — заметила Элис, — Ну, их счастье.
— Я пришел сказать, что сожалею!  — громко сказал Ларри. Она не подпрыгнула, но подпрыгнул он. Немного.
— Да, именно так ты и сказал. Мистер Джорган обрушится на нас, как тонна кирпича, если мастика будет по-прежнему исчезать.
— Я не участвовал в пьяной драке и никого не задирал. Ничего в этом роде. Это было просто… — Он замолчал.
Мать обернулась, сардонически приподняв брови. О это выражение он помнил отлично.
— Было что?
— Ну… — Он не мог придумать ложь на скорую руку — Это было… — Ложка.
— Кто-то принял тебя за омлет? Должно быть, веселенькая была ночка, проведенная тобой и Бадди в городе.
Ларри постоянно забывал, что мать всегда умело плела свои сети, он всегда попадался в них, и, возможно, так всегда и будет.
— Это была девушка, мам. Она швырнула ложкой в меня.
— Должно быть, она очень меткий стрелок, — заметила Элис Андервуд и снова отвернулась. — Эта недотепа Консуэла снова девала куда-то бланки заявок. Не то чтобы от них было много толку; мы никогда не получаем все, что нужно Если бы я полагалась на эти заявки, то не знала бы, что делать с такими несметными запасами.
— Ма, ты сильно сердишься на меня?
Неожиданно она опустила руки. Плечи ее обмякли.
— Не сердись на меня, — прошептал он. — Не сердись, хорошо? А?
Мать повернулась, и Ларри заметил неестественные блестки у нее в глазах — ну, он предполагал, что они вполне естественны,  и уж, конечно, причина их была не в лампах дневного света, и он услышал, как оральный гигиенист произнесла еще раз с огромной убежденностью: «Ты вовсе не хороший парень».  Зачем он вообще утруждал себя и возвращался домой, если он собирался проделывать с ней такие штучки… и неважно, что она делает с ним.
Ларри, нежно произнесла Элис, — Ларри, Ларри, Ларри…
Он уже было подумал, что мать ничего больше не скажет; даже позволил себе надежду, что так оно и будет. Но она, помолчав, продолжала:
— Неужели это все, что ты можешь сказать? «Не сердись на меня, пожалуйста, ма, не сердись?» Я слышала тебя по радио, и даже несмотря на то, что мне не понравилась твоя песня, я горжусь, что это ты поешь ее. Люди спрашивают меня, действительно ли это мой сын, и я отвечаю, да, это Ларри. Я говорю им, что ты всегда хорошо пел, и ведь это не ложь, правда, Ларри?
Он жалко кивнул головой, не веря самому себе.
— Я рассказываю им, как ты взял гитару у Денни Робертса, когда учился еще в средних классах, и как ты целых полчаса играл даже лучше, чем он, хотя он и брал уроки, а ты нет. У тебя талант, Ларри, никто никогда не говорил мне об этом, и меньше всего ты. Мне кажется, что и ты знаешь об этом, потому что это единственная вещь, о которой ты не ноешь и не скулишь. Когда ты уехал, разве я тыкала тебя носом, как неразумного щенка? Нет. Молодые всегда уезжают. Так уж устроен мир. Иногда они попадают в неприятные истории, но ведь это естественно. Тогда они возвращаются. Разве нужно мне рассказывать об этом? Нет. Ты вернулся потому (неважно, записал ты хит-пластинку или нет), что попал в какую-то заваруху там, на Западном побережье.
— У меня нет никаких неприятностей! — возмущенно возразил Ларри.
— Нет, есть. Я вижу приметы. Я твоя мать, и ты не сможешь провести меня, Ларри. Неприятность — это нечто, что всегда ищешь вокруг, когда не можешь просто повернуть голову и встретить ее лицом к лицу. Иногда я думаю, что ты и улицу не перейдешь, не вступив в собачье дерьмо. Господь простит мне эти слова, потому что ОН знает правду. Сержусь ли я? Нет. Разочарована ли я? Да. Я надеялась, что ты изменишься там. Но нет. Ты уехал маленьким мальчиком в облике взрослого мужчины, таким же ты и вернулся. Хочешь знать мое мнение, почему ты вернулся домой?
Он взглянул на нее, желая сказать хоть что-то в свое оправдание, но зная, что сможет произнести только: «Не плачь, мам»,  — а это будет ужасно для них обоих.
— Я думаю, ты вернулся домой, потому что не смог придумать, куда бы тебе податься. Ты не знал, кто еще согласится принять тебя. Никому на свете я не сказала о тебе ни единого плохого слова, Ларри, даже своей собственной сестре, но ты сам вынуждаешь меня, и я скажу то, что думаю о тебе. Ты привык только брать. Ты всегда был таким. Похоже, Господь оставил какую-то часть тебя неиспользованной, когда Он создавал твое тело внутри меня. Ты не плохой,  но не это буквально я имею в виду.
В тех местах, в которых мы вынуждены были жить после смерти твоего отца, ты стал бы плохим, если бы это было заложено в тебе. Мне кажется, самым плохим твоим поступком было то, что ты написал неприличное слово в коридоре дома на Карстерс-авеню в Куинсе, и я поймала тебя за этим занятием. Помнишь?
Он помнил. Тогда мать написала это же слово у него на лбу, а потом заставила его трижды обойти вокруг дома. Больше он никогда не писал таких слов, нигде и ни на чем.
— Хуже всего, Ларри, то, что у тебя хорошие намерения.  Иногда мне кажется, что было бы просто благословением, если бы ты обжегся посильнее. А так, как сейчас, создается впечатление, будто ты знаешь, что неправильно и что не так с тобой, но не знаешь, как поправить, изменить это. И я тоже не знаю. Я использовала все пути, известные мне,  когда ты был маленьким. То слово, написанное на твоем лбу, было одним из этих путей… но к тому времени я уже отчаялась, иначе я никогда бы не поступила с тобой подобным образом. Ты только берешь,  и в этом причина. Ты приехал ко мне, так как знал, я должна давать.  Не всем, но тебе.
— Я уеду, — сказал он. Каждое слово вылетало из его рта, словно он выплевывал сухие шарики корпии, — Сегодня днем.
Затем до него дошло, что он, возможно, не может себе позволить  уехать, по крайней мере до тех пор, пока Уэйн не перешлет ему новый чек за авторский гонорар — или то, что останется после того, как он накормит им голодных кредиторов Лос-Анджелеса. А что касается состояния его финансов в настоящий момент, так он заплатил за место на стоянке для своего «датсунга-Z», к тому же к пятнице он должен перевести значительную сумму денег, если хочет, чтобы за машиной там хорошо присматривали. Но после вчерашней пирушки, которая началась так невинно с Бадди, его невестой и оральным гигиенистом, которая была подружкой невесты (хорошая девушка из Бронкса, Ларри, она понравится тебе, у нее отлично развито чувство юмора), у Ларри осталось очень мало денег. Нет. Если уж быть честным до конца, то он был гол как сокол. От этой мысли Ларри охватила паника. Если сейчас он уйдет от матери, то куда отправится? В отель? Да в любом отеле швейцар высмеет его и вышвырнет вон. Одет Ларри вполне прилично, но у них на это нюх. Эти ублюдки знают откуда-то. Они по запаху  определяют пустые бумажники.
— Не уезжай, — мягко сказана мать, — Я не хочу этого, Ларри. Я специально накупила столько вкусной еды Возможно, ты заметил. И потом, я надеялась, что мы с тобой сыграем сегодня в карты.
— Ма, ты не умеешь играть в карты, — сказал он, грустно улыбаясь.
— Ставкой будет цент, и я смогу наступить на хвост даже такому малышу, как ты.
— Возможно, если я буду подыгрывать тебе.
— Послушайте, что болтает этот ребенок, — с мягкой иронией произнесла она, — Это я дам тебе  фору. Я загоню тебя в угол, Ларри. Что ты на это скажешь?
— Хорошо, — ответил он. Впервые за весь этот день он почувствовал себя хорошо, по-настоящему хорошо Тихий голосок внутри него зашептал, что его снова обвели вокруг пальца, но он отказался слушать. Это была его мать  в конце концов, и она попросила  его. Правда, она наговорила много жестоких вещей, прежде чем попросить, но ведь просьба — это просьба, неважно, искренняя или фальшивая, ведь так? — Вот что я скажу тебе, ма: я заплачу за билеты на игру четвертого июля. Я добавлю недостающее сверх того, что выиграю сегодня.
— Ты не сможешь очистить и помидор, — дружелюбно проворчала Элис, а потом снова повернулась к полкам. — В коридоре есть мужской туалет. Почему бы тебе не смыть кровь со лба? Потом возьми десять долларов в моей сумочке и сходи в кино. На Третьей есть отличные кинотеатры. Только держись подальше от злачных мест на перекрестке Сорок девятой улицы и Бродвея.
— Скоро я смогу давать тебе деньги, — пообещал Ларри. На этой неделе песня заняла восемнадцатое место в «Биллборд». Я проверил это у Сэма Гуди, когда шел сюда.
— Великолепно! Если ты такой богатый, то почему же не купил экземпляр, а только заглянул в чужой?
Внезапно у Ларри перехватило горло. Он попытался откашляться, но ком остался.
— Ладно, не обращай внимания, — сказала она, — У меня язык словно лошадь с норовом. Как пустится вскачь, так не остановится, пока не устанет. Ты же знаешь это.
Возьми пятнадцать, Ларри. Назовем это «в долг». Я думаю, что так или иначе получу их назад.
— Конечно, получишь, — ответил Ларри. Подойдя к матери, он опустился на корточки и, как ребенок, подергал за подол платья. Она посмотрела вниз. Приподнявшись на цыпочки, он чмокнул ее в щеку. — Я люблю тебя, ма.
Элис выглядела испуганной, но не от поцелуя, а от его слов или, может быть, тона, каким он это произнес.
— Ну что ты, Ларри, я знаю это, — пробормотала она.
— А то, что ты сказала… Насчет неприятностей. Да, это так, небольшие неприятности, но я не…
Сразу же ее голос стал холодным и жестким. Таким холодным, что это даже немного испугало его.
— Я не хочу слышать об этом.
— Хорошо, — ответил он. — Послушай, ма, какой самый большой кинотеатр здесь поблизости?
— «Люкс Твин», — сказала она, — но я не знаю, что там идет.
— Неважно. Знаешь, что я думаю? В любом месте в Америке можно получить три вещи, но только в Нью-Йорке самые классные.
— Да, мистер критик «Нью-Йорк таймс»? Какие?
— Кино, бейсбол и хот-доги от Недика.
Она засмеялась:
— А ты не так глуп, Ларри, — впрочем, никогда глупцом и не был.
Итак, он отправился в туалет. И смыл кровь со лба. И вернулся назад, и снова поцеловал свою мать. И получил пятнадцать долларов из ее потертой сумочки. И пошел в кино «Люкс». И смотрел безумный, дикий фильм о Фредди Крюгере, высасывающем кровь из подростков в зыбучих песках их снов, где все — кроме героини — умирают. Фредди Крюгер тоже, кажется, умирает в конце, но судить об этом трудно, а так как после названия фильма стояла римская цифра классификации и к тому же посещаемость была хорошей. Ларри подумал, что человек с лезвиями на кончиках пальцев вернется, даже не подозревая, что настойчивый звук в заднем ряду означает конец всему этому: не будет больше продолжения; и в очень скором времени вообще не будет никакого кино.
В заднем ряду кашлял мужчина.

Глава 12

В дальнем углу гостиной стояли старинные прадедушкины часы. Всю свою жизнь Франни Голдсмит слышала их размеренное тиканье. Они выносили приговор комнате, которую она никогда не любила, а в дни, подобные этому, ненавидела особенно сильно.
Ее любимой комнатой в этом доме была мастерская отца. Она находилась в гараже, соединявшем дом и сарай. Туда можно было попасть через маленькую дверь за старой кухонной дровяной печью. Сама дверь была хороша: маленькая, почти незаметная, как волшебные двери в сказках. Когда Франни стала взрослее и выше, ей приходилось нагибаться, проходя в нее, как и ее отцу, — ее мать никогда не заходила в мастерскую, если в этом не было крайней необходимости. Это была дверь «Алисы в Стране Чудес»,  и некоторое время, втайне даже от отца, она надеялась, что однажды, открыв дверь, увидит там вовсе не мастерскую Питера Голдсмита. Вместо этого она обнаружит там подземный ход, ведущий из Страны Чудес в Хоббитон, — низенький, но уютный, с закругленными сводами и земляным потолком, с которого свешиваются переплетенные корни. Ход, который пахнет не сырой землей и червями, а из которого исходят ароматы корицы и яблочного пирога, ход, который заканчивается где-то далеко в кладовой Бэд-Энда, где мистер Бильбо Бэггинс отмечает свой день рождения…
Ну что ж, этот уютный подземный ход так никогда и не обнаружился, но для Франни Голдсмит, которая выросла в этом доме, мастерской (иногда называемой «инструментной» ее отцом и «этим грязным местом, куда твой отец ходит пить пиво» — ее матерью) было тоже достаточно Странные инструменты, приспособления. Огромный Комод с множеством ящичков, каждый из которых был на бит до отказа. Гвозди, шурупы, сверла, наждачная бумага (трех видов: мелкая, крупная, самая крупная), отвесы, уровни и множество других предметов, названия которых до сих пор оставались для нее загадкой. В мастерской было темно, только сорокаваттная лампа свешивалась на длинном шнуре с потолка да яркий круг света от лампы Тензора всегда был направлен в то место, где работал отец. Пахло пылью, маслом и табачным дымом, и теперь ей казалось, что обязательным должно быть правило: каждый отец обязан курить. Трубку, сигары, сигареты, марихуану, гашиш, салатные листья, что-нибудь.  Потому что запах дыма был неотделим от ее собственного детства.
«Подай мне вон тот гаечный ключ, Франни. Нет — поменьше. Что ты делала сегодня в школе?… Правда?… А почему Руфи Сирс хотела толкнуть тебя?… Да, это ужасно. Ужасная царапина. Но она гармонирует с цветом твоего платья, тебе не кажется? Теперь тебе остается только найти Руфи Сирс и заставить ее толкнуть тебя еще разок, чтобы оцарапать вторую ногу. Тогда все будет симметрично. Передай мне вон тот большой гаечный ключ, можешь?… Нет, вон тот, с желтой ручкой». 
«Франни Голдсмит! Ты сейчас же выйдешь из этого ужасного места и снимешь одежду, в которой ходишь в школу! СИЮ ЖЕ… МИНУТУ! Ты же выпачкаешься!» 
Даже теперь, когда ей двадцать один и она сгибается в дверном проеме и стоит между рабочим столом отца и старенькой печкой Бена Франклина, от которой исходит такое жаркое тепло в холодные зимы, те же чувства маленькой Франни Голдсмит, выросшей в этом доме, охватывают ее. Это ощущение иллюзорности, почти всегда смешанное с грустью о ее брате Фреде, которого она помнила довольно смутно и чья жизнь была так грубо и внезапно оборвана. Она могла стоять так часами, вдыхая запахи машинного масла и бензина, въевшиеся во все предметы, плесени, слабый аромат отцовского табака. Франни редко вспоминала, как это быть маленькой, но в этом месте ей это иногда удавалось, и это всегда было радостное чувство.
Но сейчас гостиная. Гостиная.
Если мастерская была радостью детства, которое всегда ассоциировалось у нее с запахом дыма из отцовской трубки (иногда он выпускал дым прямо в ухо Франни, когда оно у нее болело, но всегда заручившись обещанием, что она не расскажет об этом Карле, которая явно не одобрила бы такой метод лечения), то гостиная была символом всего того, о чем хотелось забыть. Говори только тогда, когда тебе позволяют! Легче сломать, чем починить! Сейчас же поднимись наверх и переоденься, неужели ты не знаешь, что это неприлично?! Неужели ты никогда  не думаешь?! Франни, не чешись, люди подумают, что у тебя блохи! Что подумают твой дядя Эндрю и тетя Карлен? Ты напугала меня до смерти! Гостиная была местом, где язык прилипал к небу, гостиная была местом, где нельзя было почесаться, если испытываешь зуд, здесь раздавались диктаторские команды, велись нудные разговоры, звучали родственные поцелуи, сдерживаемое изо всех сил чихание, кашель, когда нельзя было кашлять, и в довершение всего — зевки, когда запрещено зевать.
Центром этой комнаты, где царил дух ее матери, были часы. Их собрал в 1889 году дедушка Карлы Тобиас Даунис, и они сразу же приобрели статус семейной реликвии, которая с тех пор пережила не одно поколение, не раз аккуратно заворачивалась, оберегаемая в странствиях семьи по стране (место их рождения — Буффало, штат Нью-Йорк, мастерская Тобиаса, которая, безусловно, была такой же ужасной, пропитанной дымом, как и мастерская Питера, — комментарий, который поразил бы Карлу своей абсолютной неприемлемостью), переходя от одной ветви семьи к другой, когда рак, инфаркт или несчастный случай отрезал одну из ветвей фамильного древа. Часы стояли в гостиной с тех пор, как Питер и Карла Голдсмит въехали в этот дом около тридцати пяти лет назад. Тут часы были установлены, тут они и остались, равномерно тикая, сурово отмеряя ход времени. Когда-нибудь эти часы будут принадлежать ей, если она, конечно, захочет, подумала Франки, глядя в побелевшее, шокированное лицо матери. Но я не хочу их! Не хочу их и не буду!
В этой комнате стояли засушенные цветы под стеклянными колпаками. В этой комнате лежат светло-серый ковер с узором из бледно-розовых роз. Здесь было изящное окно с выступом, глядящее на склон шоссе № 1, саму дорогу заслоняла живая изгородь из бирючины. Карла наседала на мужа с яростной настойчивостью, пока он не посадил эту изгородь от станции Эксон до самого поворота. Как только кустарник был посажен, Карла стала донимать мужа, чтобы кусты росли быстрее. «Даже радиоактивные удобрения устроили бы ее, — подумала Франни, — если бы они послужили этой цели». Нападки по поводу бирючины стали утихать по мере того, как кустарник подрастал, и Франни предполагала, что они прекратятся совсем года через два, когда кустарник вырастет достаточно высоким, чтобы скрыть из вида автозаправку, и тогда гостиная снова станет непорочной.
По крайней мере, нападки прекратятся по этому  поводу.
Узор обоев в гостиной — огромные зеленые листья и розовые цветы — гармонировал с цветом ковра. Старинная мебель, двустворчатые двери из красного дерева. Камин, который служил здесь только украшением, а в нем навечно установлено березовое полено, покоящееся на безупречно чистом красном кирпиче. Франни подумала, что теперь это полено уже такое сухое, что вспыхнет и сгорит как бумага. Над поленом висел большой чугунный котел, в котором можно было бы купать ребенка. Подаренный прапрабабушке Франни, он вечно висел над вечным поленом. А над каминной полкой, довершая эту часть картины, висел винчестер.
Осколки времени окаменевших веков.
Одним из ранних воспоминаний Франни было то, как она обмочилась на этот светло-серый ковер с узором из бледных роз. Ей, наверное, было года три, к тому же ей, вероятно, не разрешалось заходить в гостиную, где уже раз произошел подобный инцидент. Но Франни, каким-то образом попав туда, увидела, как мать не просто бежит, а мчится, чтобы схватить ее, прежде чем немыслимое произойдет, ускорив тем самым это немыслимое. Мочевой пузырь Франни опорожнился, и вид распространяющегося под ней пятна, превращающего светло-серый ворс в более темный, заставил ее мать заорать. Потом это пятно вывели, но сколько было потрачено шампуня? Одному Богу известно; а Франни Голдсмит этого не знает.
Именно в гостиной ее мать сурово выговаривала ей, после того как застукала Франни и Нормана Бернстайна изучающими друг друга в сарае; их одежда была сброшена на уютную копну сена. Понравится ли Франни, спрашивала Карла, в то время как часы ее дедушки торжественно отсекали время, если она поведет Франни на прогулку по городу без одежды? Франни, ей тогда было шесть, плакала, хотя ей каким-то образом удалось избежать истерики, которую сулила такая перспектива.
Когда ей было десять, она врезалась на велосипеде в почтовый ящик, так как смотрела в это время назад, крича что-то через плечо Жоржетте Мак-Гир. Она ударилась головой, разбив до крови кос и обе коленки, и потеряла сознание на несколько минут. Франни с трудом добралась до дома, плача от боли и страха, потеряв много крови. Она искала бы утешения у отца, но так как тот был на работе, Франни поплелась в гостиную, где ее мать пила чай с миссис Веннер и миссис Принн. «Выйди вон!  — закричала мать, но тут же осеклась и бросилась к Франни, обнимая ее и причитая: О Франни, о дорогая, что случилось, о твой бедный нос!»  Однако она увела Франни в кухню, где можно было без особых потерь испачкать пол кровью, и даже когда мать утешала ее, Франни не могла забыть, что та встретила ее словами «Выйди вон!»,  а не «О Франни!».  Мать в первую очередь испугалась за гостиную, где разрешалось течь времени, но не крови. Возможно, миссис Принн тоже не могла забыть этого, потому что даже сквозь слезы Франни заметила шокированное выражение лица гостьи. После этого случая миссис Принн посещала их крайне редко.
В первый год учебы Франни получила плохую отметку и, конечно же, была приглашена в гостиную обсудить это с матерью. А в последний год обучения в средней школе ее трижды оставляли в классе после занятий, и это также обсуждалось с матерью в гостиной. Именно здесь обсуждались честолюбивые желания Франни, которые всегда оказывались немного мелковатыми; именно здесь обсуждались надежды и мечты Франни, которые всегда оказывались ничего не стоящими; именно здесь обсуждались и жалобы, и недомогания Франни, которые всегда оказывались недостойными внимания.
Именно в гостиной стоял гроб с телом ее брата, украшенный розами, хризантемами и ландышами, их сухой аромат наполнял комнату, в то время как часы с непроницаемым видом стояли на своем месте, отстукивая неумолимое время.
— Ты беременна, — повторила Карла Голдсмит.
— Да, мама — Во рту у Франни пересохло, но она не посмела даже облизнуть губы. Вместо этого она еще плотнее сжала их. Она подумала:«В мастерской моего отца живет маленькая девочка в красном платье, и она всегда будет там, смеющаяся и прячущаяся под столом, к одному краю которого прикреплены тиски, или прижимающая сбитые коленки к груди, свернувшаяся клубочком за огромным комодом с инструментами, в котором тысячи ящичков. Та девочка очень счастлива. Но в гостиной моей матери живет малышка, которая не может удержаться и писает на ковер, как невоспитанный щенок. И она всегда будет здесь тоже, несмотря на все мои старания и желание, чтобы она исчезла». 
— Ох, Франни, — запричитала мать, слова вылетали быстро и торопливо. Она приложила руку к щеке, как оскорбленная кумушка-девственница. — Как-это-случилось?
Такой же вопрос задал и Джесс. Именно это выбило ее из колеи; это был тот же самый вопрос, который задал ей он. 
— Так как ты сама родила двоих детей, тебе известно, как это происходит.
— Не умничай! — выкрикнула Карла. Она широко раскрыла глаза и выпустила огневой заряд, который всегда пугал Франни, когда она была еще ребенком. Мать быстро вскочила (эта манера тоже всегда пугала Франни) — высокая женщина с седеющими, прекрасно уложенными волосами, высокая женщина в изящном зеленом платье и безупречных бежевых чулках. Она подошла к каминной полке, куда всегда подходила в моменты стресса. Там торжественно покоился огромный альбом. Карла увлекалась генеалогией, в этот альбом была вписана вся ее семья, по крайней мере, начиная с 1638 года, когда первый предок из безымянной толпы лондонцев был занесен в церковную книгу как Мертон Даунс, Фримасон. Четыре года назад ее генеалогическое древо было опубликовано в «Нью-Ингленд дженеалоджи».
Теперь она обратилась к этому альбому с кропотливо собранными именами как к спасительной территории, где никто не мог перейти границы. Разве не было в нем воров, раздумывала Франни. Не было алкоголиков? Не было незамужних матерей?
— Как ты могла так поступить с твоим отцом и мной? — наконец спросила мать. — Это тот парень Джесс?
— Да, это Джесс. Он отец ребенка.
Карла вздрогнула при последнем слове.
— Как ты могла допустить это? — повторила Карла. — Мы делали все возможное, чтобы правильно воспитать тебя. Это просто, просто, просто… — Закрыв лицо руками, она заплакала. — Как ты смогла сделать  это? — причитала она, — После всего, что мы сделали для тебя, это твоя благодарность? Ты вырвалась на волю и… и… совокуплялась с парнями, как сука во время течки. Ты испорченная, развращенная, дрянная девчонка!
Мать разразилась рыданиями, склоняясь к каминной полке за поддержкой, одной рукой прикрывая глаза, а другой продолжая поглаживать зеленый бархат альбома. Часы ее дедушки продолжали невозмутимо тикать.
— Мама…
— Не смей разговаривать со мной! Ты уже достаточно сказала!
Франни застыла на месте. Ноги у нее задеревенели, странно, но они дрожали. Слезы наворачивались ей на глаза, но нет, она не позволит этой комнате снова победить себя.
— Я уйду.
— Ты ела за нашим столом! — неожиданно закричала Карла — Мы любили тебя… мы поддерживали тебя, давали деньга… и вот что мы получили за это! Дрянь! Мерзкая  девчонка!
Франни, ослепленная слезами, споткнулась. Ударила правой ступней по левой лодыжке. Потеряла равновесие и ушла на пол, раскинув руки. Виском она ударилась о кофейный столик, а рукой опрокинула вазу с цветами. Ваза не разбилась, но вода расплескалась по ковру, превращая его серебристо-серый цвет в темно-серый.
— Посмотри на это! — почти триумфально закричала Карла. Тушь на ее ресницах растеклась, образовав черные тени под глазами, слезы оставили бороздки в макияже. Она была на грани безумия. — Посмотри на это, ты испортила ковер, ковер твоей бабушки…
Франни сидела на полу, ошеломленно потирая висок, все еще всхлипывая и пытаясь сказать матери, что это всего-навсего вода, но теперь после всего происшедшего она не была полностью уверена в этом. Была  ли это только вода? Или это урина? Которая из них?
Снова двигаясь с пугающей быстротой, Карла Голдсмит схватила вазу и замахнулась ею на Франни.
— Какое ваше следующее действие, мисс? Может быть, ты собираешься остаться здесь? Может, ты рассчитываешь, что мы будем кормить тебя и лелеять, пока ты не покроешь себя позором перед всем городом? Наверное, так ты и думаешь. Ну что ж, нет! Нет! Я не позволю! Я не допущу этого! 
— Я не хочу оставаться здесь, — пробормотала Франни. — Почему ты так решила?
— Куда же ты пойдешь? С ним? Сомневаюсь.
— К Бобби Ренгартен в Дорчестер или к Дебби Смит в Сомерсуэрт. — Франни собралась с силами и поднялась с пола. Она все еще плакала, но уже начинала сердиться. — И вообще, это тебя не касается.
— Это тебя не касается! — передразнила Карла, все еще держа вазу в руках. Лицо ее стало мертвенно-бледным — Это-то меня  не касается? То, что ты делаешь, находясь под моим кровом, не касается меня?! Ах  ты неблагодарная сука! 
Она отвесила пощечину Франни, и весьма основательную. Голова Франни откинулась назад. Она перестала потирать висок и начала тереть щеку, пораженно глядя на мать.
— Вот твоя благодарность за то, что мы послали тебя в престижный колледж, — сказала Карла, обнажая зубы в безжалостном, пугающем оскале. — Теперь ты там никогда  не останешься. После того как ты выйдешь за него замуж…
— Я не собираюсь выходить за него замуж. И я не собираюсь бросать учебу.
Карла широко открыла глаза. Она смотрела на дочь так, будто Франни сошла с ума.
— О чем ты говоришь? Аборт? Сделать аборт? Ты хочешь стать убийцей вдобавок к тому, что стала потаскухой?
— Я собираюсь родить ребенка. Мне придется пропустить весенний семестр, но я смогу сдать экзамены следующим летом.
— А на что  ты собираешься заканчивать учебу? На мои  деньги? Если так, то тебе придется о многом подумать. Такая современная особа, как ты, вряд ли нуждается в материальной, поддержке родителей, ведь так?
— Поддержку я приму, — мягко сказала Франни. — А деньги… я их заработаю.
— В тебе нет ни капли стыда! Ни о ком не думаешь, кроме себя! — Выкрикнула Карла. — Господи, что будет с твоим отцом и мной! Но тебя это ни капельки не волнует! Это разобьет сердце твоему отцу, оно…
— Оно не чувствует себя таким уж разбитым, — раздался спокойный голос Питера Голдсмита, стоящего в Дверях. Обе женщины повернули головы. Он стоял в дверях, но достаточно далеко от них; носки его рабочих ботинок не касались того места, где заканчивался потертый ковер, устилающий пол коридора, и начинался великолепный светло-серый. Внезапно Франни поняла, что именно на этом месте она видела отца столько раз прежде. Когда же в последний раз он по-настоящему заходил в гостиную? Она не могла припомнить.
— Что ты делаешь здесь? — набросилась на него Карла, неожиданно забывая о, возможно, разбитом сердце своего супруга, — Я думала, сегодня ты будешь работать допоздна.
— Я поменялся сменами с Гарри Мастерсом, — ответил Питер. — Фран все рассказала мне, Карла. Мы станем дедушкой и бабушкой.
— Дедушкой и бабушкой! —  взвизгнула она. Резкий, смущенный смех вырвался из ее груди. — Ты предоставил это мне. Она сообщила тебе первому, а ты скрыл это от меня. Хорошо! Иного я и не ожидала от тебя. Но теперь я собираюсь закрыть дверь, и мы вдвоем обсудим создавшееся положение — Она с горечью улыбнулась в сторону Франни: — Только мы… «девочки».
Карла взялась за дверную ручку и стала закрывать дверь. Франни стояла, все еще ошеломленная этим внезапным взрывом ярости и сарказма.
Питер твердо задержал уже наполовину прикрытую дверь.
— Питер, я хочу, чтобы ты предоставил это дело мне.
— Я знаю. Так было всегда. Но не в этот раз, Карла.
— Это не  в твоей компетенции.
Очень спокойно он ответил:
— В моей.
— Папочка…
Карла повернулась к Франни, на ее щеках проступали красные пятна.
— Не смей разговаривать с ним! —  закричала она — Ты не с ним сейчас имеешь дело! Я знаю, ты всегда могла обвести его вокруг пальца или уговорить принять твою сторону, что бы ты ни сделала, но сегодня вы не с ним имеете дело, мисс! 
— Уймись, Карла.
— Выйди вон! 
— А я и не входил. Ты же видишь…
— Не издевайся надо мной! Убирайся из моей гостиной: 
И она начала толкать дверь, опустив голову и уперевшись в нее плечом, словно таран, не имеющий ничего общего с мыслящим существом, тем более с женщиной. Сначала отец легко сдерживал ее натиск, а потом все с большим усилием. Даже жилы выступили у него на шее, хотя Карла и была женщиной, к тому же на семьдесят фунтов легче его.
Франни хотелось закричать на них обоих, сказать отцу, чтобы он ушел, чтобы ни он, ни она не видели Карлу вот такой, в приступе внезапного бешенства, которое всегда пугает. Но ее рот, казалось, заледенел, а скулы-шарниры заржавели.
— Выйди вон! Вон из моей гостиной! Вон! Вон! Вон! Ты, ублюдок, отпусти эту проклятую дверь  и ВЫЙДИ ВОН!
И тогда он ударил ее. Звук пощечины был тихий, еле различимый. Дедушкины часы не разлетелись от гнева в пыль и прах, а все так же невозмутимо продолжали тикать — как всегда. Не раздалось и стенаний мебели. Но пышущие злобой слова Карлы оборвались, словно отсеченные скальпелем. Она упала на колени, и дверь резко распахнулась, ударившись о стул викторианской эпохи — чопорный, с высокой спинкой, любовно укрытый вышитым чехлом.
— Нет, о нет… дрожащим голосом прошептала Франни.
Карла изумленно смотрела на мужа, прижав ладонь к щеке.
— Ты добивалась этого более десяти лет, — заметил Питер. Голос его слегка дрожал. — Я всегда говорил себе, что не сделаю этого, потому что женщин бить нельзя. Я и теперь так считаю. Но когда человек — мужчина или  женщина — превращается в собаку и начинает кусаться, кому-то нужно пристыдить его. Мне жаль, Карла, что я не сделал этого раньше. Нам обоим было бы не так больно. Ты сказала, что она эгоистка, — продолжал Питер, все еще глядя в изумленное лицо жены. — Это ты думаешь только о себе. Ты перестала заботиться о Франни с тех пор, как умер Фред. Именно тогда ты сделала вывод, что любовь и забота слишком больно ранят, и решила, что намного безопаснее жить только для себя. И именно сюда ты приходила делать это снова, и снова, и снова. В эту комнату. Ты дрожала над мертвыми, принадлежавшими твоей семье, и забыла, что некоторые из твоих близких еще живы. И когда она пришла сюда и сказала тебе, что попала в беду и попросила твоей помощи, клянусь, первая мысль, пришедшая тебе в голову, была о том, что же скажут леди из цветочного клуба, или о том, что теперь тебе, наверное, не придется покрасоваться на свадьбе Эми Лаудер. Боль — достаточно веская причина для изменений, но все боли мира не изменят фактов. Ты эгоистка.
Он наклонился и помог ей встать. Она поднялась как сомнамбула. Выражение ее лица нисколько не изменилось, глаза были все так же широко открыты, в них застыло неверие в реальность происходящего. Безжалостность еще не вернулась в них, но Франни как-то отстраненно подумала, что со временем она обязательно вернется. И она вернулась.
— Я виноват в том, что позволял тебе продолжать в том же духе. В том, что не хотел никаких неприятностей и осложнений. В том, что не захотел перевернуть лодку. Видишь, я тоже был эгоистом и себялюбцем. А когда Франни уехала учиться, я подумал: «Ну что ж, теперь Карла сможет иметь то, что хочет, и если человек не знает, что ему больно, возможно, так и надо». Я ошибался прежде, но не до такой степени, как в этот раз, — Аккуратно, но очень сильно он взял Карлу за плечи. — А теперь я говорю тебе это как твой муж. Если Франни понадобится место, где жить, этот дом станет таким местом — как и всегда был. Если ей понадобятся деньги, она получит их от меня — как и всегда. И если она решит сохранить ребенка, то увидишь — многие придут проведать их, хоть ты и думаешь, что никто не придет, но у нее есть друзья, добрые друзья, и они придут. И вот что я еще скажу: если она захочет устроить крестины, это произойдет прямо здесь. Здесь, в этой чертовой гостиной.
Карла, открыв рот, попыталась издать какой-то звук. Сначала он походил на свист кипящего чайника. Потом перешел в собачий вой.
— Питер, опомнись, ведь твой собственный сын лежал в гробу в этой комнате! 
— Да, именно поэтому я думаю, что это самое подходящее место для крещения новой жизни, — сказал он. — Кровь Фреда. Живая  кровь. Сам же Фред умер много лет назад, Карла. Он уже давно стал кормом для червей.
При этих словах она закричала, зажав уши руками. Он отвел ее руки вниз.
— Но черви не добрались до твоей дочери и до ребенка твоей дочери. Неважно, как зародился этот малыш, но он живой,  Карла. Что же останется у тебя, если ты сделаешь это? Ничего, кроме этой комнаты и мужа, который возненавидит тебя. Если ты сделаешь это, что ж, в тот день ты получишь всех нас троих — меня и Франни, точно так же, как раньше Фреда.
— Я хочу подняться к себе и лечь, — прошептала Карла, — У меня кружится голова. Думаю, мне лучше прилечь.
— Я провожу тебя, — сказала Франни.
— А ты не притрагивайся ко мне. Оставайся со своим отцом. Кажется, вы оба отлично разработали план. Вы собрались уничтожить меня в этом городе. Почему бы тебе просто не обустроиться в моей гостиной, Франни? Наноси грязи на ковер, возьми пепел из печи и посыпь им часы. Почему бы и нет? Почему?
Она издала смешок и направилась мимо Питера в коридор. Ее заносило, словно она была пьяна. Питер попытался обнять ее за плечи. Но Карла, оскалив зубы, зашипела на него, как кошка. Смех ее перешел во всхлипывания, когда она медленно поднималась по лестнице, ища поддержки у перил из красною дерева; эти всхлипывания были настолько душераздирающими и беспомощными одновременно, что Франни хотелось провалиться сквозь землю. Лицо отца приобрело землистый оттенок. Наверху Карла повернулась, сильно покачнувшись, и Франни на мгновение зажмурилась, ожидая, что мать сейчас упадет и пересчитает все ступеньки. Но Карла удержалась на ногах, посмотрела на них, очевидно намереваясь что-то сказать, потом снова отвернулась. А через мгновение сквозь закрытую дверь ее спальни донесся взрыв горя и боли. Франни и Питер испуганно посмотрели друг на друга, и только часы Тобиаса продолжали спокойно и деловито отстукивать время.
— Это пройдет само по себе, — спокойно произнес Питер. — Она отойдет.
Мне нужно уехать. Она не хочет видеть меня здесь.
Тебе нужно остаться. Тебе нужно быть здесь, когда… если… она отойдет и окажется, что она все-таки нуждается  в том, чтобы ты осталась. — Он помолчал. — Что касается меня, то мне это уже очень нужно, Фран.
— Папа, — сказала она, положив руки ему на грудь. — О, папа, извини, мне так стыдно…
— Ш-ш-ш… — Отец погладил ее по волосам. Поверх головы дочери он видел, как вечернее солнце посылало свои тусклые лучи в широкие окна, золотые и жесткие, как всегда, так солнце освещает музеи и обиталища мертвых- Ш-ш-ш, Франни. Я люблю тебя. Я тебя люблю.

Глава 13

Замигал красный свет. Зашипел насос. Открылась дверь. Человек, вошедший в палату, не был одет в белый комбинезон, а его лицо закрывал только респиратор, немного походивший на двурогую серебряную вилку, которую обычно кладут на столик для фуршета, чтобы можно было доставать маслины из банки.
— Приветствую вас, мистер Редмен, — сказал он, протягивая руку, обтянутую тонкой резиновой перчаткой, и Стью, пораженный напористостью вошедшего, пожал ее — Меня зовут Дик Дейтц. Деннинджер сказал, что вы отказываетесь подавать мячи, пока кто-нибудь не сообщит вам счет. — Дейтц присел на краешек кровати. Он был невысоким и смуглым, чем-то похожим на гнома из мультфильмов Диснея — Итак, что же вы хотите знать?
— Во-первых, мне бы хотелось знать, почему вы не надели один из тех костюмов космонавтов.
— Потому что Джеральдо показал, что вы не заразны. — Дейтц указал на морскую свинку позади окна с двойными рамами. Морская свинка находилась в клетке, а за клеткой стоял Деннинджер собственной персоной, на лице его застыло выражение бесстрашия. — Джеральдо дышал с вами одним воздухом через конвектор последние три дня. Болезнь, которая у ваших друзей, свободно передается от человека к морской свинке и наоборот. Если бы вы были заразны, то Джеральдо был бы уже мертв.
— Но вы все-таки допускаете такую возможность, — сухо заметил Стью, ткнув пальцем в респиратор.
— Это, — с циничной улыбкой произнес Дейтц, — вошло у меня в правило.
— Что у меня?
Плавно, почти речитативом, Дейтц произнес:
— Черные волосы, голубые глаза и сильный загар… — Он внимательно взглянул на Стью. — Не смешно, а?
Стью ничего не ответил.
— Хочешь ударить меня?
— Не уверен, что это поможет.
Дейтц, вздохнув, потер переносицу, как будто трубочки, входящие в ноздри, причиняли ему боль.
— Послушай, — сказал он. — Когда дело очень серьезное, я пытаюсь шутить. Некоторые курят или жуют резинку. А я именно так пытаюсь собрать себя воедино, вот и все. Не сомневаюсь, что есть лучшие способы. А что касается болезни, которая у тебя, что ж, как смогли выяснить Деннинджер и его коллеги, ты вообще ничем не болен.
Стью бесстрастно кивнул. Но все-таки он почему-то догадался, что этот маленький гном увидел под маской бесстрастия его огромное, глубокое облегчение.
— А что у других?
— Извини, но это не подлежит разглашению.
— Как этот парень Кэмпион заразился?
— Это тоже тайна.
— Думаю, это изобретение военных. И где-то произошла авария. Нечто типа того, что случилось с теми овцами в Юте тридцать лет назад, только намного хуже.
— Мистер Редмен, я могу отправиться в тюрьму только за то, что намекну вам, насколько близко или далеко ваше суждение от истины. Вы должны радоваться, что мы не сообщили вам большего. Вы ведь понимаете, правда?
— Чтобы я мог лучше служить своей стране, — сухо заметил Стью.
— Нет, это прямая обязанность Деннинджера, — сказал Дейтц. — В раскладке вещей я и Деннинджер, мы оба, — маленькие люди, и Деннинджер еще даже меньше, чем я. Он всего лишь винтик, и ничего больше. Есть другие, более прагматичные причины для радости. Знаете, вы тоже теперь засекречены. Вы исчезли с поверхности земли. Если вы узнаете слишком много, большие ребята могут решить, что будет более безопасно, если вы исчезнете навсегда.
Стью промолчал. Он был ошеломлен.
— Но я пришел не для того, чтобы угрожать. Мы очень хотим, чтобы вы сотрудничали с нами, мистер Редмен. Нам это необходимо.
— А где остальные люди, с которыми я прибыл сюда?
Дейтц вытащил листок бумаги из внутреннего кармана.
— Виктор Пэлфри, умер. Норман Брюетт, Роберт Брюетт, мертвы. Томас Уоннамейкер, мертв. Ральф Ходжес, Берт Ходжес, Черил Ходжес, мертвы. Кристиан Ортега, мертв. Энтони Леоминстер, мертв.
Имена проносились в голове Стью. Крис — хозяин бара. Под стойкой у него всегда лежал заряженный револьвер. Водитель грузовика, который думал, что Крис просто шутит и никогда не пустит его в ход, был очень удивлен. Тони Леоминстер… Иногда он заглядывал на автозаправку к Хэпу, но в тот вечер, когда Кэмпион врезался в колонку, его там не было. Вик Пэлфри… Господи, он же знал Вика всю свою жизнь. Как это может быть, что Вик мертв? Но больше всего его поразило известие о семье Ходжесов.
— Вся  семья? — услышал он свой голос как бы издалека. — Вся семья Ральфа?
Дейтц перевернул листок.
— Нет, осталась маленькая девочка, Эва. Четырех лет.
— Ну и как она?
— Извини, но это тайна.
Злость неожиданно забурлила в нем. Стью вскочил, схватил Дейтца за грудки и начал трясти его из стороны в сторону. Уголком глаза он заметил движение за двойным стеклом. Неясно, смягченная расстоянием и звуконепроницаемыми стенами, зазвучала сирена.
— Что сделали твои люди? — кричал Стью. — Что сделали твои люда? Что, ради всего святого, вы сделали?  А? Какого черта сделали  ваши люди?
Зашипев, открылась дверь. Вошли трое громил в униформе оливкового цвета. Их лица тоже скрывали респираторы.
Дейтц, грозно взглянув на них, крикнул:
— Убирайтесь отсюда к черту! Убирайтесь отсюда, вот  ваш приказ!
Они ретировались. Дейтц снова уселся на кровати. Лацканы его пиджака были оторваны, волосы взъерошены. И все. Он спокойно, даже сочувственно смотрел на Стью. У того мелькнула дикая мысль сорвать с Дейтца респиратор, но потом он вспомнил о Джеральдо — какое глупое имя для морской свинки. Тупое уныние окатило его, как ведро холодной воды. Стью сел.
— Послушай меня, — сказал Дейтц. — Я не виноват в том, что ты попал сюда. Так же, как и Деннинджер, и сестры, которые приходят измерять тебе давление. Если и был кто-то виноват, так это Кэмпион, но нельзя все взваливать только на него одного. Он сбежал, но при подобных обстоятельствах ты или я тоже сбежали бы. Какие-то неполадки в технике безопасности позволили ему удрать. Создалась непредвиденная ситуация. И мы пытаемся справиться с ней, все мы. Но это не делает нас виновными в происшедшем.
— Тогда кто?
— Никто, — ответил Дейтц, грустно улыбнувшись. — Ответственность распространяется по стольким направлениям, что просто невозможно проследить цепочку. Произошла авария, несчастный случай. Это могло случиться по совсем другим причинам.
— Несчастный случай, — прошептал Стью. — А как другие? Хэп и Хэнк Кармайкл? Лила Брюетт? Ее мальчик Люк? Монти Салливен…
— Тайна, — ответил Дейтц. — Собираешься снова тряхнуть меня? Если тебе от этого станет легче, то давай, валяй.
Стью ничего не ответил, но под его взглядом Дейтц неожиданно опустил голову и занялся изучением складок на брюках.
— Они живы, — произнес он, — и со временем ты сможешь увидеть их.
— А что происходит в Арнетте?
— Карантин.
— Кто умер там?
— Никто.
— Вы лжете.
— Жаль, если ты так думаешь.
— Когда я выйду отсюда? Тайна? — с горечью спросил Стью.
— Нет, просто неизвестно. Кажется, у вас нет такой болезни, — снова переходя на деловой тон, ответил Дейтц, — Мы хотим узнать, почему вы не заболели. Затем вас отпустят домой.
— Могу я побриться? Я весь зарос.
Дейтц улыбнулся:
— Если вы позволите Деннинджеру возобновить обследование, я прикажу побрить вас прямо сейчас.
— Я и сам могу управиться. Я делал это сам с пятнадцати лет — Стью сухо улыбнулся: — Думаете, я перережу себе горло?
— Давайте скажем, что просто…
Стью перебил его сухим, колючим кашлем. Он весь согнулся от кашля.
На Дейтца это произвело просто гальванический эффект. Он, как подстреленный, подскочил с кровати и подбежал к герметическим дверям, казалось, не касаясь пола. Затем лихорадочно стал рыскать в кармане в поисках квадратного ключа.
— Не усердствуйте, — медленно произнес Стью. — Я прикинулся.
Дейтц медленно повернулся к нему Теперь выражение его лица изменилось. Губы побелели от злости, глаза метали громы и молнии.
— Что  вы сделали?
— Прикинулся, — повторил Стью, расплываясь в улыбке.
Дейтц сделал к нему два неуверенных шажка. Руки его сжались в кулаки, разжались, потом снова сжались.
— Но почему? Почему вам захотелось проделать подобное?
— Извините, — улыбаясь произнес Стью, — это тайна.
— Ах ты дерьмо, сукин сын, — с каким-то удивлением произнес Дейтц.
— Давай. Иди и скажи, что они могут брать свои анализы.
В эту ночь Стюарт Редмен впервые с тех пор, как очутился здесь, спал хорошо. И ему приснился на удивление хороший сон. Ему всегда снились живые сны — его жена жаловалась, что во сне он бормочет и размахивает руками, — но ему никогда не снилось ничего подобного.
Он стоял на проселочной дороге на том месте, где черная грунтовка переходила в беловатую пыль. Солнце ослепительно сияло, заливая лучами землю. По обе стороны дороги куда ни глянь всюду дозревала кукуруза. Там был и какой-то указатель, но такой запыленный, что невозможно было прочитать написанное. Откуда-то издалека доносилось хриплое карканье вороны. А поближе кто-то перебирал струны акустической гитары, мелодия была приятной. Это играл Вик Пэлфри.
«Это место, куда мне следует отправиться,  — в смутном тумане сна подумал Стью. — Да, это именно то место? 
Что это была за мелодия? «Прекрасная Зион»? «Поля отчего дома»? «До свиданья, пока»? Какой-то гимн, отложившийся в его памяти с самого детства, нечто, ассоциирующееся с покоем и умиротворенностью. Но он не мог вспомнить, какая именно мелодия звучала. Потом музыка стихла. Облако закрыло солнце. Стью, испугавшись, почувствовал, что вблизи притаилось нечто ужасное, намного хуже, чем чума, пожар или землетрясение. Это нечто пряталось в глубине кукурузного поля и наблюдало за ним. В кукурузе было нечто темное. Всмотревшись, далеко в поле, в сумерках он увидел два горящих красных глаза. Их горение наполнило все его существо парализующим, безнадежным ужасом, который поражает курицу, увидевшую ласку. «Это он, —  подумал Стью. — Человек без лица. О Боже милостивый. О Господи, нет». 
Сон рассеялся, и Стью проснулся с чувством беспокойства, тревоги, но и некоторого облегчения. Он зашел в ванную, потом приблизился к окну, взглянул на луну, снова лег в постель, но прошло не менее часа, прежде чем он снова заснул. «Кругом одна кукуруза, — подумал он, засыпая. — Должно быть, это Айова или Небраска, а может, северный Канзас». Но он никогда в жизни не был в тех краях.

Глава 14

Было без четверти двенадцать. Снаружи, за стенами маленького здания, плотная темнота подступила прямо к окнам. В комнате, положив ноги на металлический стол, ослабив узел галстука и расстегнув пуговицу воротника, одиноко сидел Дейтц. В руках он держал микрофон. На столе кружились катушки старенького магнитофона.
— Это полковник Дейтц, — начал диктовать он. — Местонахождение — Атланта код РВ-2. Доклад № 116, предметный файл «Голубой Проект», подфайл Принцесса/Принц. Доклад, файл и подфайл — совершенно секретно, классификация 2-2-3. Если ты не засекречен, чтобы получить этот материал, то отстань, Джек.
Он замолчал, на мгновение закрыв глаза. Катушки магнитофона продолжали крутиться.
— Сегодня вечером Принц задал мне жару, — наконец произнес Дейтц. — Я не хочу касаться этого, все будет в докладе Деннинджера. Этому парню более чем нравится цитировать. Плюс, конечно, запись моего разговора с Принцем будет на телевидеодискете, содержащей запись и этой пленки, которая делается в 23.45. Я так разозлился, что чуть не ударил его, потому что он испугал меня до смерти. Однако больше я не зол на него. Парень поставил меня на свое место, и на секунду я почувствовал, что это такое — быть в их числе. Он довольно разумный малый, к тому же очень независимый, сукин сын. Если ему понадобится, он прибегает к любым уловкам, чтобы добиться результата. У него нет близких родственников в Ариетте или где-либо, поэтому мы не можем слишком сильно давить на него. У Деннинджера есть добровольцы — или он говорит, что есть, — которые будут просто счастливы принудить Принца к более выгодному для нас сотрудничеству, и, может быть, до этого дойдет, но, по моим наблюдениям, для этого понадобится больше усилий, чем это кажется Деннинджеру. Возможно, намного больше. К тому же я против насилия. Моя мать всегда говорила, что на мед можно поймать больше мух, чем на уксус, и я до сих пор считаю это правильным.
И снова для записи: его анализы на введение вируса дали отрицательный результат. Ты увидишь это сам, Джек.
Дейтц снова замолчал, борясь с желанием заснуть. За последние семьдесят два часа он спал всего часа четыре.
— Записано, что он выдержал сто двадцать два часа, — уже официально продолжил он, беря со стола пачку докладов. — Генри Кармайкл умер, пока я разговаривал с Принцем. Полицейский Джозеф Роберт Брентвуд умер полчаса назад. Этого не будет в докладе доктора Деннинджера, доктор ставил на него зеленый шар. У Брентвуда появились положительные признаки на введение вакцины… м-м-м… — Он порылся в бумажках. — Вот она. 63-А-3. Посмотри в подфайле, если хочешь. У Брентвуда спала температура, характерный отек миндалин и слизистой зева стал меньше, он сказал, что голоден, и съел яйцо и кусочек тоста без масла. Говорил вполне связно, хотел знать, где он находится, и т. д. и т. п. Затем, спустя примерно двести часов после заражения, новый резкий скачок температуры. Бред. Он смял оградительную сетку, поднялся с кровати и закружил по комнате, вопя, кашляя и отхаркиваясь. Потом упал замертво. Наша команда считает, что вакцина убила его. Ему на некоторое время стало лучше, но болезнь вернулась в еще более сильной форме. Итак, мы снова у разбитого корыта.
Он помолчал.
— Самое плохое я оставил напоследок. Мы можем рассекретить Принцессу и снова превратить в обыкновенную Эву Ходжес, девочку четырех лет. Ее лошади и карета сегодня днем превратились в тыкву и мышей. Глядя на нее, можно подумать, что с ней все нормально, она даже не чихает. Конечно, она грустна, скучает по своей мамочке. Во всем остальном она абсолютно нормальна. Однако и у нее кое-что есть. После завтрака артериальное давление у нее сначала упало, потом поднялось, а это один из методов диагностирования доктора Деннинджера. Перед ужином Деннинджер показал мне анализы ее мокроты — как повод для назначения диеты. Посев, сказал он, так и кишит этими уплощенными шарами вирусных частиц, которые они называют колесными микробами, но, мол, это вовсе не активные микробы, а только инкубаторы. Я не понимаю, как, зная, что эта вещь присутствует и как она выглядит, он все же не может остановить инкубацию. Он ознакомил меня со множеством жаргонных словечек, но я не думаю, что и он все понимает.
Дейтц закурил сигарету.
— Итак, что нам известно на сегодняшний день? Мы имеем дело с болезнью, в которой наблюдаются несколько хорошо различимых ступеней… но некоторые люди могут перепрыгивать через эти ступени. Некоторые могут возвращаться к прежним стадиям. У некоторых происходит и то, и другое. Некоторые остаются на одной и той же стадии достаточно долго, а другие проносятся по всем четырем стадиям как реактивный самолет. Один из двух наших «чистых» объектов больше не является таковым. Второй — тридцатилетний провинциал, который, кажется, так же здоров, как и я. Деннинджер провел с ним около тридцати миллионов проб и анализов, но ему удалось выяснить только четыре отклонения от нормы. Во-первых, у Редмена огромное количество родинок. Во-вторых, у него несколько повышено кровяное давление, но настолько незначительно, что медикаментозного вмешательства не требуется. В-третьих, в стрессовой ситуации у него появляется небольшой тик под левым глазом. Наконец, Деннинджер говорит, что парень видит сны чаще, чем это происходит по средним показателям, — почти весь период сна и каждую ночь. Они выявили это по показаниям датчиков, установленных прежде, чем он объявил забастовку. Это все. Я не могу сделать из этого никаких заключений, так же как и доктор Деннинджер, так же как и специалисты, которые проверяли работу доктора Дементо.
Это пугает меня, Старки. Это пугает меня потому, что даже самый опытный и внимательный врач на основании всех данных сможет диагностировать только обычную простуду у людей, которые являются носителями этого вируса. Господи, ведь никто не обращается к врачу, пока не разовьется воспаление легких, или не появится подозрительное уплотнение в молочной железе, или перед глазами не поплывут темные круги. Тяжело позволить постороннему осматривать себя. Поэтому люди предпочитают оставаться дома, пить побольше жидкости, лежать в постели, а потом умирают. Но до этого они заражают каждого, кто окажется с ними в одной комнате. Все мы все еще ждем, что Принц — кажется, где-то я упомянул его настоящее имя, но при данном стечении обстоятельств мне на это наплевать — заболеет этим сегодня ночью или завтра-послезавтра в самом крайнем случае. А если так, то никто из тех, кто заболел, не поправится. Эти сукины дети из Калифорнии слишком хорошо сделали свою работу, на мой взгляд.
Дейтц, Атланта РВ 2, доклад окончен.
Он выключил магнитофон и долго смотрел на него. Затем опять закурил.

Глава 15

Было без двух минут двенадцать.
Пэтти Грир, медсестра, пытавшаяся измерить давление Стью, когда тот устроил забастовку, перелистывала текущую информацию Макколл в сестринской и собиралась пойти проверить мистера Салливена и мистера Хэпскома. Хэп, любитель посидеть у телевизора, еще не будет спать, так что с ним не будет проблем. Ему нравится подшучивать над ней, расспрашивая, как это ей удается протиснуть бедра в комбинезон. Мистер Хэпском боялся, но он помогал, не то что этот зануда Стюарт Редмен, который только смотрит и молчит как надутый индюк. Мистер Хэпском был что называется «славный малый». По мнению Пэтти, все пациенты делились на две категории: «славных малых» и «старых простофиль». Пэтти, сломавшая ногу в возрасте семи лет и ни разу с тех пор не болевшая, не испытывала особой симпатии к «простофилям». Либо вы действительно больны и ведете себя как «славный малый», либо вы ипохондрический «простофиля» и причиняете беспокойство бедной, вынужденной работать девушке.
А вот мистер Салливен будет спать и проснется разозленный. Не ее вина, что ей нужно разбудить его, и она думает, что мистер Салливен понимает это. Он должен быть благодарен, что правительство предоставило ему такой уход и заботу, к тому же все абсолютно бесплатно. И она так ему и скажет, если сегодня он опять попытается вести себя как «простофиля».
Часы показывали полночь; пора идти.
Она вышла из сестринской и направилась по коридору к белой двери, за которой вначале пройдет первую дезинфекцию, а затем наденет белый комбинезон. На полдороге к этой комнате в носу у нее зачесалось. Она достала платочек из кармана, чихнула три раза и положила платочек обратно.
Занятая мыслью о посещении мистера Салливена, девушка не придала никакого значения тому, что чихала. Возможно, это из-за пыли. Последовать висящему в сестринской указанию, написанному огромными красными буквами: «ДОКЛАДЫВАТЬ О ПРИЗНАКАХ ПРОСТУДЫ, НАСКОЛЬКО БЫ НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫМИ  ОНИ НИ КАЗАЛИСЬ, НЕМЕДЛЕННО»,  так и не пришло ей в голову. Начальство беспокоилось о том, чтобы то, что было у этих несчастных из Техаса, не вырвалось из герметически закрытых комнат, но она прекрасно знала, что ни один вирус не может проникнуть сквозь защиту этого белого костюма, который она надевала перед тем, как войти в палату больного.
Тем не менее, идя по коридору к белой комнате, она заразила доктора, который уже собирался уходить домой, и еще одну медсестру, делавшую ночной обход.
Начался новый день.

Глава 16

А днем позже, 23 июня, по шоссе № 180 в другой части страны с грохотом катил огромный белый «континенталь». Он ехал со скоростью до ста миль в час, сверкая на солнце белой краской и хромом деталей.
Путь, проделанный «конни» с тех пор, как Лентяй и Ллойд украли машину немного южнее Хопита, убив ее владельца, был петляющим и каким-то бессмысленным. Вверх по 81-му, потом по 80-му, потом по большаку, пока Лентяй и Ллойд не начали нервничать. За последние шесть дней они убили шестерых, включая хозяина «континенталя», его жену и его очаровательную дочь. Но не эти шесть убийств заставляли их беспокоиться о том, что они все еще в пределах штата. Причиной волнения были наркотики и оружие. Пять граммов гашиша, небольшая жестяная коробочка, наполненная Бог весть каким количеством кокаина, шестнадцать фунтов марихуаны. А также два пистолета 38-го калибра, три — 45-го, «магнум» 357-го калибра, который Лентяй называл «мой успокоитель», шесть винтовок — две из них с глушителями — и автомат «шмайссер». Убийство было за пределами их интеллектуального развития, но оба прекрасно понимали, что им грозит, если полиция штата Аризона поймает их в украденной машине, набитой наркотиками и стреляющим железом. К тому же они находились в розыске с тех пор, как пересекли границу Невады.
Государственный розыск.  Ллойду Хенрейду нравилось звучание этих слов. Гангстеры. Вот тебе, грязная крыса. Утрись, болван-полисмен.
Поэтому они повернули от Делинга на север и ехали теперь по 18-му шоссе; они миновали Харли, Байарф и городок побольше — Силвер-Сити, где Ллойд купил коробку с бургерами и восемь молочных коктейлей (почему он купил именно восемь? скоро они будут мочиться шоколадом), улыбаясь официантке так, что она еще час спустя не могла унять нервную дрожь. «Я думаю, этот человек убивает с такой же легкостью, как и смотрит», — сказала она своему хозяину.
Миновав Силвер-Сити и обогнув Клифф, дорога снова свернула на запад, как раз в том направлении, в котором они не хотели ехать.
— У нас мало бензина, — сказал Лентяй.
— Его было бы намного больше, если бы ты не гнал так чертовски быстро, — заметил Ллойд. Отхлебнув от третьего коктейля, он опустил стекло и выбросил остатки этой дряни, включая три баночки, к которым никто из них не притрагивался.
— Хоп! Хоп! — Вдруг Лентяй стал то нажимать, то отпускать педаль газа. «Конни» рванулся вперед, откатился назад, опять дернулся вперед.
— Поддай ему жару! — выкрикнул Ллойд.
— Хоп! Хоп!
— Хочешь покурить?
— Кури, если у тебя есть, — ответил Лентяй, — Хоп! Хоп!
На полу между ногами Ллойда стояла огромная зеленая сумка. Там находилось шестнадцать фунтов марихуаны. Он нагнулся, достал целую пригоршню и начал набивать косяк.
— Хоп! Хоп! — «Конни» вилял по белой линии дороги.
— Прекрати! — закричал Ллойд. — Я разбрасываю травку!
— У нас ее очень много!.. Хоп!
— Перестань, нам нужно управиться со всем этим, к тому же мы можем врезаться в какой-нибудь столб!
— Ладно, приятель. — Лентяй повел машину спокойно, но выражение его лица оставалось хмурым. — Это была твоя идея, твоя чертова идея.
— Ты считал, что это хорошая  мысль.
— Да, но я не знал, что мы кончим тем, что будем мчаться через всю Аризону. Как же мы доберемся до Нью-Йорка?
— Мы скрываемся от преследования, заметаем следы, — ответил Ллойд. Мысленно он представил, как открываются двери полицейского гаража и тысячи машин образца 1940 года разрывают ночную темноту. Фары рыскают по кирпичной стене. Выходи, Канарси, мы знаем, что ты здесь.
— Вот наше проклятое счастье, — все еще хмурясь, произнес Лентяй, — Знаешь, что у нас есть, кроме наркотиков и оружия? У нас шестнадцать баксов и триста дерьмовых кредитных карточек, которыми мы не посмеем воспользоваться. Что за черт, у нас даже нет денег, чтобы наполнить бак бензином.
— Господь нам поможет. — Ллойд набил косяк и прикурил от зажигалки. — Чертовски счастливые дни. Давай, Лентяй, сделай пару затяжек.
Этого Лентяю не нужно было повторять дважды. Он расхохотался и тут же затянулся. Между ними на стреме стоял заряженный «шмайссер». «Конни» летел по дороге, счетчик бензина застрял на цифре восемнадцать.

Лентяй и Ллойд встретились год назад в браунсвиллской исправительно-трудовой колонии в Неваде. В Браунсвилле было девяносто акров орошаемых земель и несколько тюремных бараков в шестидесяти милях севернее Тонопа и в восьмидесяти на северо-восток от Гэббса. Нельзя было придумать места ужаснее для отбывания короткого срока заключения. Хотя и предполагалось, что браунсвиллская колония должна быть фермой, здесь выращивалось не так уж и много. Морковь и салат одинаково утрачивали свой вкус в палящих лучах солнца, чахли и засыхали. Зато бобовые и сорняки росли хорошо, и местная законодательная власть фанатично верила, что однажды здесь можно будет, выращивать даже сою. Но самое лучшее, что можно было сказать о Браунсвилле, так это то, что пустыне потребуется Бог весть сколько времени, чтобы превратиться в цветущий сад. Начальник (предпочитавший, чтобы его называли «босс») гордился, что он твердый орешек, и на работу принимал только тех, кого тоже считал таковыми. И он любил повторять новичкам, что в Браунсвилле минимум охраны, потому что если кто-то захочет сбежать, то это будет как в песне: некуда бежать, детка, негде спрягаться. Однако некоторым это удавалось, хотя большинство беглецов возвращали назад через два-три дня, обожженных солнцем, ослепленных его сиянием, жаждущих продать боссу душу за глоток воды. Некоторые из них нервно болтали и хихикали, а один молодой человек, который пробыл в бегах целых три дня, утверждал, что видел огромный замок в нескольких милях южнее Гэббса, замок, окруженный рвом с водой. Ров, говорил он, охраняется троллями, разъезжающими на черных лошадях. Несколько месяцев спустя, когда преподобный отец из Колорадо приехал со своими проповедями в Браунсвилл, этот молодой человек приобщился к Господу.
Эндрю Лентяй Фримен, осужденный за оскорбление физическим действием, освободился в апреле 1989-го. В Браунсвилле он занимал койку рядом с Ллойдом Хенрейдом и сказал ему, что если Ллойда интересует некое крупное дельце, то у него есть на примете одно весьма интересное в Лас-Вегасе. Ллойд согласился.
Ллойд освободился 1 июня. Он сидел за попытку изнасилования в Рино. Своей жертвой он выбрал танцовщицу кабаре, возвращавшуюся домой, но та успела выпустить почти все содержимое баллончика со слезоточивым газом Ллойду прямо в глаза. Он был просто счастлив, получив два года, а не четыре, плюс его выпустили раньше за примерное поведение. В Браунсвилле было слишком жарко, чтобы вести себя плохо. Он сел в автобус, отправлявшийся в Лас-Вегас, где Лентяй уже ждал его. «Дельце крупное», — сказал ему Лентяй. Он знал одного парня, который был известен в определенных кругах как Задавака Джордж. Он выполнял поручения группы гангстеров в основном с итальянскими и сицилийскими фамилиями. Правда, Задаваку использовали только по мелочам. Он получал и перевозил товар из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес; иногда он доставлял товар из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас. В основном небольшие партии кокаина для постоянных клиентов. Изредка оружие. Оно всегда привозилось, но никогда не отвозилось. И, насколько Лентяй разбирался в деле (а понимание Лентяя не переходило границы того, что киношники называют «размытый фокус»), эти сицилийцы иногда продавали эти железки грабителям и ворам, действовавшим в одиночку. Так вот, сказал Лентяй, этот Задавака Джордж согласился сообщить им время и место, где можно будет взять достаточное количество этого товара. Джордж просил двадцать пять процентов от выручки за проданное. Лентяй и Ллойд ворвутся к Джорджу, свяжут его, заберут товар и, возможно, дадут ему парочку затрещин для профилактики. Все должно выглядеть вполне естественно, потому что эти сицилийцы не слишком-то церемонятся, когда их обводят вокруг пальца.
На следующий день Лентяй и Ллойд пошли навестить Задаваку Джорджа, весельчака и здоровяка, над крутыми плечами которого, переходя в неестественно тонкую шею, болталась, как кувшинка, маленькая голова.
У Ллойда возник свой плац относительно этого дела, но Лентяй отговорил его. Ничего не скажешь — Лентяй был мастером убеждать. Джордж сказал им, чтобы они пришли к нему в следующую пятницу часов в шесть пополудни. «Только, ради Бога, наденьте маски, — попросил он — Разбейте мне нос в кровь и поставьте синяк под глазом. Господи, ну зачем я впутываюсь во все это?»
Итак, наступил этот великий вечер. Лентяй и Ллойд доехали автобусом до угла улицы, на которой жил Джордж, и уже у самых дверей его дома надели маски. Дверь была прикрыта, но, как и обещал Джордж, не слишком плотно. На первом этаже находилась игровая комната для жильцов, там они и нашли Джорджа. У его ног стояла сумка, набитая марихуаной. На столе для игры в пинг-понг лежало оружие. Джордж был явно испуган.
— Господи, ну зачем я ввязался в это дело, — бормотал он, пока Ллойд связывал ему ноги, а Лентяй руки.
Затем Ллойд двинул Джорджа в нос, потекла кровь, а Лентяй наподдал ему в глаз, как и было уговорено.
— Ох! — вскрикнул Джордж. — Неужели необходимо бить так больно?
— Ведь ты хотел, чтобы все выглядело естественно, — засмеялся Ллойд.
Лентяй заклеил Джорджу рот липкой лентой. Оба началу собирать добычу.
— Знаешь что, приятель? — произнес Лентяй.
— Что именно? — ответил Ллойд, нервно хихикая — Убей не могу догадаться.
— Я думаю, сможет ли старина Джордж сохранить тайну.
Для Ллойда это было новым поворотом в деле. Он задумчиво уставился на Задаваку Джорджа. Расширившимися от ужаса глазами, Джордж смотрел на него.
Затем Ллойд произнес:
— Конечно. Он тоже замешан в этом. — Но голос его был таким же напряженным, как и его чувства. Когда семена бросают в землю? Они почти всегда дают всходы.
Лентяй улыбнулся:
— Ха, да он может просто сказать: «Эй, ребята! Я встретил своего старого друга и его приятеля. Мы немного поболтали, выпили пива, и, что вы думаете, эти сукины дети ворвались ко мне в дом и связали меня. Надеюсь, вы сможете поймать их. Давайте я опишу их».
Джордж дико затряс головой, в его глазах застыл неподдельный ужас.
К тому времени оружие уже было уложено в матерчатый мешок для белья, который они нашли в ванной. Теперь Ллойд нервно взвешивал мешок в руке, затем сказал:
— Ну и как же нам, по-твоему, следует поступить?
— Думаю, нам следует убрать его, приятель, — с наигранным сожалением произнес Лентяй — Это единственное, что мы можем  сделать.
Ллойд возразил было:
— Это чертовски неприятно после того, что он сделал для нас.
— Это жестокий старый мир, приятель.
— Да, — вздохнул Ллойд и подошел к Джорджу.
— М-м-м, — промычал Джордж, бешено тряся головой. — М-м-м-м-м! М-м-м! 
— Знаю, — успокоил его Лентяй. — Сволочи, ведь так? Извини, Джордж. Это не личная месть. Хочу, чтобы ты помнил об этом. Держи его голову, Ллойд, — безмятежно произнес Лентяй, отрывая еще кусок липкой ленты.
Ллойду в конце концов удалось поймать Джорджа за волосы и продержать достаточно долго, чтобы Лентяй успел аккуратно залепить второй полоской нос Джорджа, тщательно перекрывая малейший доступ воздуху. Джордж забился в угол, скрючился, затем растянулся на полу, извиваясь и издавая мычащие звуки, которые, как предположил Ллойд, должны были обозначать крики. Бедняга. Прошло почти пять минут, прежде чем Джордж полностью успокоился. Он пытался подняться, скреб ногтями пол, бился в конвульсиях. Его лицо побагровело. В последний раз он приподнял обе нош на восемь или десять дюймов, а потом с грохотом опустил их. Это напомнило Ллойду эпизод из мультика «Бадс Банни» или еще что-то в этом роде, он хихикнул, чувствуя себя несколько возбужденным, развеселившимся, пока осознание происшедшего не привело его в ужас.
Ключи от машины Джорджа они нашли в кармане его брюк. А в шкафу на втором этаже обнаружили банку из-под кокосового масла, наполовину заполненную десятицентовиками, и прихватили ее с собой. Там было двадцать долларов и шестьдесят центов.
У Джорджа был старенький пыхтящий «мустанг» на четырех, с ослабленными тормозами и шинами, такими же лысыми, как голова Телли Саваласа. Они выехали из Лас-Вегаса по шоссе № 93 и направились на юго-восток, в Аризону. К полудню следующего дня (это было позавчера) они объехали Финикс по окружной дороге. Вчера, около девяти, они остановились возле запыленного магазинчика за две мили от Шелдона, на федеральном шоссе № 75 штата Аризона. Они ворвались в магазин и застрелили владельца, престарелого джентльмена с явно выписанной по почте вставной челюстью. Их добычей стали шестьдесят три доллара и старенький грузовичок.
Сегодня утром у грузовичка лопнули две шины. Две шины одновременно, и никто из них не смог найти на Дороге ни гвоздя, ни осколка стекла, хотя они почти полчаса обшаривали дорогу. Затем, наконец, Лентяй сказал, что это, должно быть, просто совпадение. Ллойд ответил, что слышал и о более странных вещах. Затем, как ответ на их молитвы, они увидели приближающийся белый «конни». Они, даже не зная об этом, уже пересекли границу штата Аризона и находились на территории Нью-Мексико, в результате чего по законам этого штата превратились в добычу ФБР.
Водитель «конни» опустил стекло и, высунувшись, спросил:
— Помощь нужна?
— Конечно, — ответил Лентяй. И успокоил водителя одним-единственным выстрелом. Он отправил его на тот свет, выстрелив между глаз из «магнума» 357-го калибра. Несчастный сосунок, возможно, так и не понял, что же ударило его.

— Почему бы не повернуть здесь? — спросил Ллойд, показывая на приближающуюся развилку. Приятная тяжесть охватила его после травки.
— Можем и здесь, — доброжелательно ответил Лентяй. Он снизил скорость с восьмидесяти до шестидесяти. При левом повороте «конни» сильно накренился вправо, потом выровнялся, и новый отрезок шоссе зашуршал под шинами. Шоссе № 78, ведущего на запад. Итак, не зная, что они уже съехали с него или то, что теперь они были теми, кого газеты окрестили УБИЙЦАМИ ТРЕХ ШТАТОВ, Лентяй и Ллойд снова оказались в Аризоне.
А час спустя справа они увидели знак: «БЕРРЕК, 6».
— Берлеп? — невнятно спросил Ллойд.
— Беррек, — поправил его Лентяй и стал крутить руль «конни» так, что машина начала выделывать виражи на дороге, — Хоп! Хоп!
— Может, остановимся здесь? Я голоден. — Ты всегда голоден.
— Я серьезно, Лентяй. Давай остановимся. — Ладно. К тому же нам нужно раздобыть денег. Мы почти все истратили. Нам нужны деньги, а потом мы повернем на север. Эта пустыня наводит на меня тоску. — Хорошо, — ответил Ллойд. Он не знал, то ли это действие марихуаны или чего-то другого, но внезапно он почувствовал себя отвратительно, наркоидально, даже еще хуже, чем на большаке. Лентяй был прав. Остановиться, не доезжая до Беррека, и сделать то же, что они сделали в окрестностях Шелдона. Раздобыть немного денег, карту дорог, заменить этот проклятый «конни» на что-то менее заметное, а потом отправиться на север или восток по второстепенным дорогам. И побыстрее выбраться из Аризоны.
Беррек тянулся вдоль дороги, они промчались по его улицам и остановились на противоположном конце города, где под одной крышей расположились кафе, магазинчик и автозаправка. Старенький «форд» и пыльный «олдсмобил» с лошадью в прицепе были припаркованы на грязной стоянке. Лошадь внимательно смотрела на них, когда Лентяй подъезжал на «конни».
— Кажется, нам выпал выигрышный билет, — заметил Ллойд.
Лентяй согласно кивнул. Потянувшись к пистолету, он проверил магазин и спросил:
— Ты готов?
— Кажется, да, — ответил Ллойд и взялся за «шмайссер».
Они прошли по раскаленной под солнцем автостоянке. Полиция уже четыре дня знала, кто они такие; они оставили множество отпечатков пальцев в доме Задаваки Джорджа и в магазине, где успокоили навсегда пожилого джентльмена с выписанной по почте вставной челюстью.
Грузовичок старика был найден в пятидесяти футах от тел троих человек, которым принадлежал «континенталь», и было вполне резонно предположить, что люди, убившие Задаваку Джорджа и владельца магазина, также убили и этих троих. Если бы они слушали радио, а не магнитофон, то знали бы, что полиция штатов Аризона и Нью-Мексико организовала самый грандиозный розыск за последние сорок лет, и все это за какими-то двумя безмозглыми парнями, которые сами даже не могут ясно представить, какую кашу заварили.
Эта была автозаправка самообслуживания, работник только включал насос. Итак, они поднялись по ступеням и вошли внутрь. Здесь было три прилавка с товарами. Мужчина в одеянии ковбоя расплачивался за блок сигарет и полдюжины «Слим Джимс». Чуть поодаль усталая женщина никак не могла сделать выбор между двумя видами соуса для спагетти. В помещении пахло ликером, солнцем, табаком, прошлым. Хозяйничал в магазине загорелый мужчина в серой рубашке. На голове у него была белая кепка с надписью «ШЕЛЛ» красными буквами. Он взглянул на хлопнувшую дверь, и глаза его расширились.
Ллойд, уперев приклад «шмайссера» в плечо, выстрелил в потолок. Две лампочки взорвались как бомбы. Мужчина в одежде ковбоя стал поворачиваться.
— Оставайтесь на месте, и никто не пострадает! выкрикнул Ллойд, но Лентяй немедленно превратил его в лжеца, изрешетив женщину, выбиравшую соус. Та упала.
— Но зачем, Лентяй? — крикнул Ллойд. — Не нужно было…
— Успокоил ее, приятель! — завопил Лентяй. — Хоп! Хоп!
Мужчина в одеянии ковбоя продолжал поворачиваться. Он держал сигареты в левой руке. Яркий свет, струившийся сквозь витрину и стеклянную дверь, яркими звездочками вспыхнул в темных линзах его очков. На поясе у него висел «кольт» 45-го калибра, и теперь он неторопливо вытаскивал его из кобуры, пока Ллойд и Лентяй уставились на убитую женщину. Он прицелился, выстрелил, и неожиданно левая часть лица Лентяя исчезла в брызгах крови, мягких тканей и зубов.
— Застрелил! —  завизжал Лентяй, выпуская из рук оружие и пятясь назад. Падая, он сгреб руками картофельные чипсы, конфеты и прочую дребедень, раскидав все это по полу, — Выстрелил в меня, Ллойд! Посмотри. Застрелил меня! Застрелил! —  Он ударился о стеклянную дверь, и та открылась, а Лентяй грохнулся на порог, сбив старую дверь с одной петли.
Ллойд, ошеломленный случившимся, выстрелил скорее рефлекторно, чем защищаясь. Грохот «шмайссера» заполнил комнату. Взлетали банки. Бились бутылки, разбрызгивая кетчуп, пикули, оливки. Звякнуло стекло охладителя пепси. Везде была пена. Мужчина в одеянии ковбоя, все такой же спокойный и собранный, снова выстрелил. Ллойд скорее почувствовал, чем услышал, как пуля просвистела мимо, слегка задев его волосы. Он нервно провел «шмайссером» слева направо. Человек в кепке с надписью «ШЕЛЛ» настолько внезапно исчез за прилавком, что постороннему наблюдателю могло показаться, что там открылся люк.
«Шмайссер» проделал три дыры от пуль в рубашке ковбоя. Тот упал, все еще сжимая в одной руке свой «кольт», а в другой — блок сигарет.
Ллойд, испуганный до смерти, продолжал стрелять. Ствол обжигал ему руки. Ящик с бутылками содовой звякнул и упал. Красотка с календаря в прозрачном бикини получила дыру в притягательно прекрасное бедро. Когда в «шмайссере» кончились патроны, воцарившаяся тишина показалась просто оглушительной. Стоял густой, отвратительный запах гари и пороха.
— Вот так, — сказал Ллойд. Он осторожно взглянул на ковбоя. Вряд ли тот мог доставить какие-нибудь неприятности в ближайшем или отдаленном будущем.
— Выстрелил в меня! —  выкрикнул Лентяй, вползая внутрь. Он с такой силой толкнул дверь, что та сорвалась и со второй петли и упала на порог.
— Застрелил меня, Ллойд! Посмотри! 
— Я отомстил ему, Лентяй, — утешил его Ллойд, но тот, кажется, не слышал его. Его лицо превратилось в кровавое месиво. Правый глаз мрачно сверкал, словно темный сапфир. Левый исчез. Левая щека испарилась; можно было видеть, как двигаются челюсти, когда Лентяй говорил. Большей части зубов также недоставало. Рубашка пропиталась кровью. Если уж говорить честно, то все тело Лентяя напоминало кровавое месиво.
— Этот козел подстрелил меня! —  взвизгнул Лентяй. Он схватил свой «магнум», — Я покажу тебе, что значит стрелять в меня! 
Он приблизился к ковбою — сельскому врачу Марксону. Поставив одну ногу на его тело, как это делают, позируя для фото с убитым медведем, шкура которого вскоре украсит стену уютного кабинета, Лентяй приготовился разрядить свой «магнум» в голову ковбоя. Ллойд молча наблюдал за ним, открыв рот, держа в руке дымящийся автомат и все еще пытаясь понять, как все это могло случиться. В этот момент мужчина в кепке с надписью «ШЕЛЛ» вынырнул из-под прилавка, как чертик из табакерки, лицо его исказилось от отчаянной решимости, в каждой руке он держал по револьверу.
— А? — вскрикнул Лентяй и поднял лицо как раз вовремя, чтобы получить из обоих стволов. Он упал, лицо его превратилось теперь в сплошное месиво.
Ллойд решил, что пора сматываться. Черт с ними, с деньгами. Деньги можно добыть и в другом месте. А пока пришло время заняться другими делами. Он развернулся и покинул магазин, делая огромные шаги, едва касаясь ногами пола. Он уже почти спустился по ступеням, когда во двор въехала патрульная машина полиции штата Аризона. Полицейский, сидевший рядом с водителем, выскочил, направив на него пистолет.
— Стой на месте! Что здесь происходит?
— Трое мертвы! — крикнул Ллойд. — Все разгромлено! Парень, который сделал это, влетел с черного хода! Мне удалось уйти!
Он подбежал к «конни» и уже почти уселся за руль, когда вспомнил, что ключ зажигания остался в кармане Лентяя, и тут полицейский закричал:
— Стой! Стой, стрелять буду!
Ллойд остановился. После того как он убедился в эффективности радикальной хирургии на примере лица Лентяя, ему не потребовалось слишком много времени, чтобы принять решение.
— О Господи, — с несчастным видом произнес он, когда второй полицейский приставил дуло пистолета к его голове. Первый надел на него наручники.
Мужчина в кепке с надписью «ШЕЛЛ» вышел на порог, все еще сжимая в руке пистолет.
— Он застрелил Билла Марксона! — резко выкрикнул — А второй убил миссис Сторм! Черт побери! Я убил второго! Он теперь самый мертвый из покойников! Я бы застрелил и этого подонка, если вы отойдете в сторонку!
— Успокойся, Поп, — сказал один из полицейских. — Веселье закончилось.
— Я застрелю его на месте! — выкрикнул тот, кого назвали Попом. — Я уложу его! — Затем он наклонился вперед, как дворецкий-англичанин, отвешивающий низкий поклон, и его вырвало прямо на ботинки.
— Эй, ребята, держите меня подальше от этого ублюдка, хорошо? — сказал Ллойд. — Он же сумасшедший.
— У тебя в руках было вот это, когда ты выходил из магазина, — сказал первый полицейский. Ствол автомата сверкнул на солнце, а затем обрушился на голову Ллойда Хенрейда, и Ллойд так и не пришел в себя до самого вечера в тюремном лазарете.

Глава 17

Старки стоял перед вторым монитором, внимательно разглядывая техника второго класса Фрэнка Д. Брюса. Когда он в последний раз видел Брюса, тот лежал лицом вниз в тарелке с супом. Никаких изменений, вот только тело раздулось. Нормальная ситуация, черт побери.
Задумчиво сцепив руки за спиной, словно генерал, инспектирующий войска, наподобие генерала Блэка Джека Першинга, героя его детства, Старки перешел к четвертому монитору, на экране которого ситуация изменилась к лучшему. Мертвый доктор Эммануэль Эзвик все так же лежал на полу, но зато центрифуга остановилась. Вчера вечером в 19. 40 из нее стали подниматься струйки дыма. В 19.55 жужжащий звук в лаборатории Эзвика превратился в нечто типа вжик-вжик-вжик,  а потом перешел в более глубокий хруп! хруп! хруп!.  В 21.07 центрифуга, издав последний звук, замерла. Кажется, это Ньютон сказал, что где-то за пределами самой дальней звезды, возможно, есть тело, находящееся в состоянии абсолютного покоя. Ньютон был абсолютно прав, он ошибся только в расстоянии, подумал Старки. Не нужно отправляться так далеко. Голубой Проект находился в состоянии абсолютного покоя. И Старки был очень рад этому. Центрифуга была последней иллюзией жизни, и задача, которую он попросил решить Стеффенса при помощи центрального компьютерного банка (Стеффенс посмотрел на него, как на сумасшедшего, да, Стеффенс подумал, что он действительно спятил), была такова: «Как долго будет вращаться эта центрифуга?» Ответ, который был получен через 6,6 секунды, гласил: «3 ГОДА, ВОЗМОЖНОСТЬ НЕПОЛАДКИ В СЛЕДУЮЩИЕ ДВЕ НЕДЕЛИ — 0,009 %, ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫХОДА ИЗ СТРОЯ ПОДШИПНИКОВ — 38 %, ГЛАВНОГО МОТОРА — 16 %, ДРУГИЕ НЕПОЛАДКИ — 54 %». Это был очень умный компьютер. Старки попросил Стеффенса сделать еще один запрос компьютеру насчет Центрифуги Эзвика. Компьютер связался с инженерной системой банка данных и сообщил, что у центрифуги вышли из строя подшипники.
Вспоминая об этом, Старки подумал: «Любопытно, что звуком, издаваемым центрифугой на последнем издыхании, было хруп! хруп! хруп!».  В это время тревожно зазвонил звонок переговорного устройства. Он подошел к нему и нажал на кнопку, отключающую сигнал.
— Да, Лен.
— Билли, я получил донесение от одной из четырех команд из городка Сайп-Спрингс, штат Техас. Это почти в четырехстах милях от Арнетта. Они говорят, что им необходимо поговорить с тобой; требуется срочно принять решение.
— В чем дело, Лен? — спокойно переспросил Старки. За последние десять часов он шестнадцать раз принял «успокоитель» и чувствовал себя вполне нормально. Никаких признаков эмоционального срыва.
— Пресса.
— О Господи, — тихо произнес Старки — Ладно, подключи их.
Раздались какие-то помехи на линии связи и невнятное бормотанье. Шум постепенно утих.
— … Лев, команда Лев, вы слышите, Голубая База? Прием? Раз… два… три… четыре… Это команда Лев…
— Слышу вас, команда Лев, — произнес Старки. — Это Голубая База Один.
— Задача записана в Книге Непредвиденных Обстоятельств под кодом «Цветочный Горшок», — взволнованно произнес молодой тонкий голосок. — Повторяю, «Цветочный Горшок».
— Я знаю, что значит этот проклятый «Цветочный Горшок», — ответил Старки, — В чем там у вас дело?
Тонкий голосок, доносившийся из Сайп-Спрингса, безостановочно трещал почти целых пять минут. Сама по себе ситуация не была слишком серьезной, подумал Старки, потому что компьютер два дня назад предупредил его о возможности возникновения подобной ситуации (в той или иной форме) к концу июня. Восемьдесят восемь процентов такой возможности. Специфические особенности не играли большой роли. Если у предмета две штанины и пояс, то это брюки. И какая разница, какого они цвета.
Доктор из Сайп-Спрингса, сопоставив факты, опубликовала заявление в хьюстонских газетах, связав то, что случилось в Сайп-Спрингсе, с тем, что произошло в Арнетте, Вероне, Коммерс-Сити и в городке Поллистон, штат Канзас. Это были те самые городки, в которых проблема пандемии обострилась: ситуация ухудшалась настолько быстро, что туда пришлось послать войска для обеспечения строгого карантина. Компьютер выдал список еще двадцати пяти небольших городов в десяти штатах, где уже были отмечены случаи заболевания.
Ситуация в Сайп-Спрингсе не имела большого значения, потому что она не была уникальной. Уникальный шанс у них был в Арнетте — вернее, мог быть; но они упустили его. Важным же было то, что о «ситуации» будет напечатано не только в военных докладах; будет, если Старки не предпримет определенных шагов. Он не решил еще, стоит ли ему делать что-нибудь или нет. Но когда тонкий голосок перестал говорить, Старки понял, что принял решение. Возможно, он принял его уже двадцать лет назад.
В своем решении он исходил из того, что было важным. А то, что было важным, не имело отношения к факту наличия заболевания и к тому факту, что в структуре Центра вирусологии в Атланте была пробита брешь и вся профилактическая операция принесла менее весомые, чем ожидалось, результаты в Стовингтоне, штат Вермонт; и не к тому факту, что Голубой Проект распространяется под видом обычной простуды.
— Важно то…
— Повторите, Голубая База Один, — взволнованно произнес голосок. — Мы не записали.
Важным было то, что эта ужасная авария произошла. Молниеносно Старки перенесся на двадцать два года назад, в 1968 год. Он играл в покер в офицерском клубе в Сан-Диего, когда услышал о лейтенанте Келли и о том, что произошло в той вьетнамской деревушке Майлай-Фо. Двое из его тогдашних партнеров по игре теперь заседали в Объединенном комитете начальников штабов. Покер был забыт, абсолютно забыт в спорах о том, что же теперь будет с вооруженными силами — не с каким-то одним видом, а со всеми военными — в свете создавшейся в Вашингтоне атмосферы преследования прессой, этой «четвертой властью». И один из участников дискуссии, человек, который теперь напрямую общается с несчастным червем, скрывающимся под мундиром Главнокомандующего с 20 января 1959 года, аккуратно положил свою карту на зеленое сукно стола и сказал:«Джентльмены, печальное событие уже произошло. А когда свершается прискорбный инцидент, в который вовлечена одна из ветвей Военно-воздушных сил США, мы не докапываемся до истоков этой аварии, а скорее думаем о том, как лучше выгородить эту ветвь. Служба — отец и мать для нас. И если вы обнаруживаете, что вашу мать изнасиловали или вашего отца избили и обобрали, вы, прежде чем позвонить в полицию или начать розыски, прикрываете их наготу. Потому что вы любите их».  Ни до, ни после Старки никогда не слышал, чтобы кто-то сказал лучше.
Он повернул ключ в замке нижнего ящика своего письменного стола и достал оттуда тонкую голубую папку, запечатанную красной лентой. На папке была надпись: «ПРИ РАЗРЫВЕ ЛЕНТЫ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ ВСЕМ СЕКРЕТНЫМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ». Старки разорвал ленту.
— Вы на связи, Голубая База Один? — продолжал спрашивать голосок. — Мы не записали. Повторите.
— Я на связи, Лев, — ответил Старки. Он открыл последнюю страницу и теперь пробегал пальцем колонку, обозначенную как СЕКРЕТНЫЕ ЭКСТРЕННЫЕ КОНТРМЕРЫ.
— Трой, — отчетливо произнес Старки — Повторяю, Лев: Трой.  Повторите. Остальное на ваше усмотрение. Повторяю снова…
— О Господи! — вздохнул молодой голосок в Сайп-Спрингсе.
— Повтори, сынок, — сказал Старки.
— Т-Трой, — произнес голосок. Затем с большим напором: — Трой.
— Очень хорошо, — спокойно ответил Старки, — Благослови тебя Бог, сынок. Во веки веков.
Щелчок, за которым последовал сильный шум, потом еще щелчок, тишина, затем голос Лена Крейтона:
— Билли? Я записал весь разговор.
— Хорошо, Лен, — устало ответил Старки. — Сформулируй свой доклад так, как считаешь нужным.
— Ты не понял, Билли, — сказал Лен. — Ты поступил правильно. Неужели ты думаешь, я этого не понимаю?
Старки закрыл глаза. В мгновение ока, несмотря на все «успокоители», он почувствовал себя страшно опустошенным.
— Благослови Господь тебя тоже, Лен, — сказал он голосом, близким к срыву. Он отключил связь и снова вернулся ко второму монитору. Заложив руки за спину, как Блэк Джек Першинг, инспектирующий войска, он стал рассматривать Фрэнка Д. Брюса и место, где тот нашел последний приют. На какое-то время Билл Старки снова почувствовал себя спокойно.

Если ехать на юго-восток от Сайп-Спрингса по шоссе № 36, то через день езды можно попасть в Хьюстон. Машина, мчавшаяся по дороге со скоростью восемьдесят миль в час, была трехлетним «понтиаком-бонневиль», и когда она, взобравшись на холм, внезапно увидела перед собой «форд», блокирующий дорогу, водителю едва удалось избежать аварии.
Сидевший за рулем тридцатишестилетний журналист одной из больших хьюстонских газет нажал на тормоза. Зловеще завизжали шины, нос «понтиака» сначала угрожающе опустился к дороге, а потом начал крениться влево. Водитель отпустил тормоза, обогнул «форд», чуть задев его корпусом, и тут же почувствовал, как левые колеса забуксовали в жидкой грязи. Он нажал на газ, и «понтиак» ответил тем, что снова въехал на твердое покрытие. Голубой дымок повалил из-под шин. А радио бормотало:
Детка, можешь ты отыскать своего мужчину? 
Его, который лучше всех. 
Детка, можешь ты отыскать своего? 
Водитель снова нажал на тормоза, и автомобиль замер в звенящей, жаркой полуденной тишине. Прерывисто задышав, человек за рулем разразился бранью. Он резко развернул «понтиак» и сдал назад к «форду» и двум мужчинам, стоявшим позади машины.
— Послушай, — нервно произнес фотограф. Он был толстый и последний раз дрался в девятом классе. — Послушай, может быть, нам лучше…
Его откинуло назад, когда водитель одним движением руки резко остановил «понтиак» и выбрался наружу. Сжимая кулаки, он направился к двум молодым людям, стоявшим позади «форда».
— Ну что ж, сукины дети! — выкрикнул он. — Вы чуть не отправили нас на тот свет, и я хочу…
Он четыре года отслужил в армии. Добровольцем. И он мгновенно идентифицировал приподнятое над капотом «форда» оружие как М-3А и ошеломленно застыл под жарким техасским солнцем, намочив в штаны. Водитель начал кричать и мысленно уже бежал обратно к «Понтиаку», но ноги его так и не сдвинулись с места. Неизвестные открыли огонь и прострелили ему грудь и пах. Когда журналист падал на колени, подняв руки вверх в немой мольбе о пощаде, пуля пронзила его на дюйм выше левого глаза и снесла ему макушку.
Фотограф, скрючившийся на заднем сиденье, никак не мог понять, что же произошло, пока двое парней не перешагнули через распростертое тело его коллеги и не направились к нему, держа оружие наизготове. Он скользнул к рулю «понтиака», чувствуя, как теплые капельки слюны собираются в уголках рта. Ключи все еще были на месте. Фотограф завел машину и вскрикнул, когда раздались выстрелы. Он почувствовал, как машина накренилась вправо, будто какой-то великан приподнял ее за левый борт, управляемые колеса дико трясло. Фотограф подпрыгивал вверх-вниз, в то время как «понтиак» скрежетал по дороге пробитой шиной. А через секунду великан сбил и второй бок. Вибрация усилилась. Посыпались искры. Фотограф всхлипывал. Задние колеса «понтиака» затрясло. Двое молодых людей подбежали к своему «форду», серийный номер которого значился в списке авто-мотодивизиона Пентагона, и один из них развернул машину. Капот машины высоко поднялся вверх, когда они переезжали тело журналиста. Сержант, сидевший на пассажирском сиденье, чихнул, отвернувшись к ветровому стеклу. Впереди них, задрав вверх бампер, по дороге ковылял «понтиак» с простреленными задними шинами. Сидящий за рулем толстый фотограф заплакал, увидев в зеркало заднего обзора приближающийся черный «форд». Он жал на акселератор изо всех сил, но «понтиак» едва ли ехал со скоростью больше сорока миль. В радиоэфире Мадонна сменила Ларри Андервуда. Мадонна уверяла слушателей, что она сугубо материальная девушка.
«Форд» обогнал «понтиак», и на одну кристальную, обнадеживающую секунду фотограф подумал, что «форд» проедет дальше, исчезнув за пустынным горизонтом, и оставит его в покое. Затем «форд» сдал назад, и задранный вверх бампер «понтиака» врезался в его крыло. Заскрежетал металл. Голова фотографа врезалась в руль, из носа потекла кровь.
С ужасом оглядываясь назад, он скользнул по теплому сиденью, как будто оно было залито жиром, и выбрался из машины. За его спиной была натянута колючая проволока, и он, неуклюжий толстяк, попытался перепрыгнуть через этот колючий барьер, подумав: «Я сделаю это, я могу бежать вечно…» 
Он упал по другую сторону, запутавшись ногой в колючей проволоке. Стеная под голубым небом, он тщетно пытался выпутаться, когда к нему подошли двое молодых людей, держа в руках оружие. За что, пытался он спросить их, но из его груди вырвался только жалобный безнадежный писк, а затем его мозги разлетелись в стороны.
В тот день не появилось напечатанного в газетах репортажа о болезни или другом происшествии в Сайп-Спрингсе, штат Техас.

Глава 18

Ник открыл дверь, отделяющую кабинет шерифа Бейкера от камер предварительного заключения, и на него сразу же обрушился поток брани. Винсент Хоган и Билли Уорнер сидели в камерах слева от Ника. Майк Чайлдресс находился справа. Вторая камера была пуста потому, что Рей Бут, тот парень с кольцом, упорхнул из курятника.
— Эй ты, придурок! — позвал Чайлдресс. — Эй ты, придурок трахнутый! Знаешь, что будет с тобой, когда мы выберемся отсюда? А? Тебе не поздоровится!
— Я своими руками оторву тебе яйца и засуну их тебе в глотку, пока ты не подавишься ими! — кричал Билли Уорнер, — Ты понял?
Только Винс Хоган не принимал участия в этой травле. Майк и Билли не могли пригодиться ему в этот день, 23 июня, когда их забрали в участок и задержали там до судебного разбирательства. Шериф Бейкер нажал на Винса, и Винс выпустил свои трусливые кишки. Бейкер сказал, что Ник может выдвинуть обвинение против них, но если дело дойдет до суда, то свидетельство одного Ника будет против показаний трех — или четырех, если они поймают Рея Бута, — человек.
За последние пару дней Ник проникся уважением к шерифу Джону Бейкеру. Это был двухсотпятидесятифунтовый экс-фермер, которого избиратели уважительно звали Большой Джон. Уважение, которое испытывал к нему Ник, основывалось не на том, что шериф дал ему работу, чтобы он мог хоть как-то возместить потерю денег, а на том, что он поймал людей, избивших и обобравших его. Он сделал это так, будто Ник был членом одной из старейших и уважаемых семей города, а не глухонемым пришельцем. Здесь, на юге, было много шерифов, — и Ник знал это, — которые вместо этого на шесть месяцев обрекли бы его на принудительные работы.
Они отправились на лесопилку, где работал Винс Хоган, на личной машине Бейкера, а не на государственной развалюхе. Под щитком лежал пистолет («Всегда на предохранителе, но всегда заряженный», — сказал Бейкер), а наверху была мигалка, как и всегда, когда Бейкер отправлялся по делам службы. Он включил ее, когда они въехали во двор лесопилки, теперь уже два дня назад.
Бейкер кашлял, отхаркивая мокроту и сплевывая ее через окно, у него был насморк, он протирал платком слезящиеся глаза. Голос его приобрел французский прононс. Конечно, Ник не мог слышать этого, да в этом и не было никакой необходимости. И так было вполне очевидно, что у шерифа сильнейшая простуда.
— Сейчас, когда мы увидим Винса, я схвачу его за руку, — сказал Бейкер. — Я спрошу тебя: «Это один из них?» Ты кивнешь мне головой. Неважно, так это или нет. Ты просто кивнешь. Понял?
Ник кивнул. Он понял.
Винс работал за строгально-планерным станком, вставляя доски в машину. Его ноги утопали в стружках. Он нервно улыбнулся Джону Бейкеру, глаза его беспокойно переметнулись на Ника, стоявшего рядом с шерифом. Лицо Ника обострилось, на бледной коже были видны следы побоев.
— Привет, Большой Джон! Что тебе понадобилось среди рабочего люда?
Остальные члены бригады наблюдали за происходящим, переводя мрачные взгляды с Ника на Винса и обратно, как зрители, напряженно следящие за какой-то новой, сложной версией игры в теннис. Один из них сплюнул в свежие опилки и вытер подбородок тыльной стороной ладони.
Бейкер схватил Хогана за вялую загорелую руку и потянул вперед. Затем повернул голову так, чтобы Ник мог видеть его губы:
— Это один из них?
Ник утвердительно кивнул и на всякий случай еще и показал на Винса.
— В чем дело?  — запротестовал Винс. — Я не знаю этого придурка.
— Тогда откуда ты знаешь, что он придурок? Пойдем, Винс, ты отправишься в тюрьму. Можешь послать одного из этих парней за своей зубной щеткой.
Протестующего Винса подвели к машине и посадили внутрь. Протестующего Винса отвезли в город. Продолжающего протестовать Винса закрыли в камере и протомили пару часов. Бейкер не стал утруждать себя перечислением прав задержанного. «Нам нужно сбить с толку этого упрямца», — объяснил шериф Нику. Когда Бейкер вернулся около полудня, Винс был слишком голоден и слишком напуган, чтобы протестовать. Он признался во всем.
Майк Чайлдресс оказался в кутузке к часу дня. Билли Уорнера Бейкер взял дома, когда тот уже собирался отправиться куда-то на своем «крайслере» — довольно-таки далеко, судя по количеству уложенного багажа и запасам спиртного. Но, видимо, кто-то предупредил Рея Бута, и тот оказался шустрее, успев ускользнуть из города.
Бейкер привел Ника домой, чтобы познакомить со своей женой и поужинать. Когда они ехали в машине, Ник написал: «Я очень сожалею, что он ее брат. Как она воспримет это?»
— Она сможет перенести это известие, — ответил Бейкер. Голос и осанка его были почти спокойными. — Думаю, она немного поплачет о нем, но она знает, на что способен Рей. К тому же она поймет, что ты не можешь рассчитывать на своих родственников, зато у тебя есть друзья.
Джейн Бейкер оказалась маленькой миловидной женщиной. Она и на самом деле расплакалась. Ник почувствовал себя неуютно, заглянув в ее глубоко посаженные, влажные от слез глаза. Но она дружелюбно пожала ему Руку и сказала:
— Мне очень приятно познакомиться с тобой, Ник. И я приношу свои глубокие извинения за причиненную тебе боль. Я чувствую себя в ответе за то, что один из моих родственников заставил тебя страдать.
— Я предложил ему немного поработать у нас, — сказал Бейкер. — Полицейский участок превратился в сплошной ад с тех пор, как Бредли переехал в Литл-Рок. Ник там немного подкрасит и побелит. Ему в любом случае придется немного задержаться, подождать… ну, ты знаешь.
— До суда, — закончила она.
Затем наступил такой момент, когда тишина стала настолько тяжелой, что даже Ник ощутил ее болезненность. Наконец с вымученной веселостью Джейн сказала:
— Надеюсь, ты не откажешься от поджаренного бекона. Еще будет кукуруза и много салата из шинкованной капусты. Однако мой салат не идет ни в какое сравнение с салатами, которые делала моя свекровь. По крайней мере, он  это утверждает.
Ник погладил живот и улыбнулся. После десерта (слоеный торт с клубникой — Ник, который последние несколько недель очень плохо питался, дважды попросил еще кусочек) Джейн Бейкер сказала своему мужу:
— Кажется, ты еще сильнее разболелся. Ты слишком много работаешь, Джон Бейкер. К тому же ты совсем мало ешь.
Бейкер виновато посмотрел на свою тарелку, затем передернул плечами.
— Мне не мешает немного поголодать, — сказал он, ощупывая свой двойной подбородок.
— К тому же ты горишь. У тебя температура?
Бейкер вздрогнул:
— Нет… Может быть, небольшая.
— Итак, сегодня ночью ты никуда не пойдешь. Это решено.
— Дорогая, у меня там задержанные. Если им и не нужна особая охрана, то их просто необходимо кормить и поить.
— Это может сделать и Ник, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — А ты уляжешься в постель. И не вздумай ничего говорить о своей бессоннице, это тебе не поможет.
— Я не могу послать Ника, — слабо сопротивляясь, возразил он. — Он глухонемой. К тому же он ведь не помощник шерифа.
— Ну что ж, тогда ты сделаешь его помощником.
Вот так Ник Андрос меньше чем за двадцать четыре часа из задержанного в Шойо превратился в помощника шерифа. Когда Ник уже собирался отправиться в участок, в холле первого этажа появился Бейкер, огромный и немного похожий на призрака в махровом халате. Казалось, он смущен, что его видят в таком одеянии.
— Мне не следовало бы позволять ей разговаривать со мной вот так, — сказал он. — Да я бы и не позволил, если бы не чувствовал себя настолько плохо. У меня забиты все бронхи, я весь горю, как огоньки на рождественской елке. К тому же эта ужасная слабость.
Ник сочувственно кивнул.
— У меня трудности с помощниками. Бредли Кэйд и его жена уехали в Литл-Рок, после того как их ребенок умер. Какая-то детская болезнь. Ужасно. Я не осуждаю их за то, что они уехали.
Ник ткнул себя в грудь и соединил большой и указательный пальцы в кольцо.
— Конечно, ты все сделаешь как надо, все будет о'кей. Ты просто позаботишься о них, слышишь? В третьем ящике моего стола лежит «кольт» 45-го калибра, но ты не трогай его. Так же, как и ключи. Понял?
Ник кивнул.
— Когда вернешься в участок, держись от них подальше. Если кто-то из них попытается прикинуться больным, не попадайся на этот крючок. Это самая старая уловка в мире. Если кто-нибудь из них действительно  заболеет, доктор Соумс с таким же успехом осмотрит больных утром. К тому времени я уже буду там.
Ник вытащил записную книжку из кармана и написал: «Я высоко ценю ваше доверие. Спасибо, что вы закрыли их, и спасибо за то, что предоставили мне работу».
Бейкер внимательно прочитал.
— Ты очень чистый мальчик. Откуда ты? Как тебе удалось жить вот так, самостоятельно?
«Это длинная история, — написал Ник. — Если хотите, я напишу об этом сегодня ночью».
— Хорошо, — ответил Бейкер, — Думаю, тебе известно, что я послал на тебя запрос.
Ник кивнул. Это была проверка. Но он был чист.
— Я попрошу Джейн позвонить в закусочную. Эти парни будут клясть полицию на чем свет стоит, если не получат ужин.
Ник написал: «Скажите ей, что кто бы ни принес еду, пусть заходит прямо внутрь. Я не услышу стука».
— Хорошо — Бейкер, немного помолчав, добавил: — Ты можешь спать на диване в углу. Твердовато, но постель чистая. Помни, ты должен быть очень аккуратным, Ник. Ты не сможешь позвать на помощь, если возникнет какая-то проблема.
Ник кивнул и написал: «Я смогу позаботиться о себе».
— Это верно, сможешь. И все-таки я пошлю кого-нибудь из местных, если мне покажется, что кто-то из них… — Бейкер замолчал, когда вошла Джейн.
— Ты все еще мытаришь этого бедного мальчика? Пусть он поторопится, пока мой глупый братец не пришел и не освободил своих дружков.
Бейкер грустно рассмеялся:
— Теперь он уже в Теннесси. — Он издал свистящий вздох, перешедший в приступ кашля — Кажется, мне действительно лучше подняться наверх и лечь в постель, Джейн.
Я принесу тебе таблетку аспирина, чтобы сбить температуру, — сказала она.
Джейн оглянулась через плечо на Ника, когда поднималась вверх по лестнице вслед за мужем, и сказала тепло:
— Было очень приятно познакомиться с тобой, Ник. Даже несмотря на обстоятельства нашей встречи. Только будь очень осторожен.
Прыщавый любопытный мальчишка в грязной курточке принес три подноса с едой через полчаса после того, как Ник вернулся в участок. Ник кивнул парнишке, чтобы тот поставил еду на стол, и написал: «За это заплачено?»
— Конечно, — ответил он. — У нас открыт счет на офис шерифа. Скажи, ты можешь разговаривать?
Ник покачал головой.
— Это плохо, — сказал посыльный и поспешил прочь, будто немота была заразной.
Ник взял подносы и протолкнул каждый в щель под дверью камеры с помощью ручки щетки.
Он взглянул вверх как раз вовремя, чтобы уловить:
— … ублюдок! — Это говорил Майк Чайлдресс. Ты, придурок, когда я выберусь отсюда, я… — Ник отвернулся, пропуская остальное.
Вернувшись в кабинет и усевшись в кресло Бейкера, он положил на середину стола записную книжку, посидел, задумавшись, а затем написал сверху:
«История жизни Ника Андроса» 
И опять задумался, улыбаясь. Он побывал во многих местах, но даже в самых безумных мечтах никогда не предполагал, что будет сидеть в кабинете шерифа, облеченный полномочиями его помощника, отвечая за трех людей, избивших его, и писать историю своей жизни. Через пару секунд он снова начал писать.
«Я родился в Каслине, штат Небраска, 14 ноября 1968 года. Мой отец был фермером. Они с мамой всегда были в весьма затруднительном положении, задолжав трем различным банкам. Мама была беременна мною уже шесть месяцев, когда папа повез ее к доктору. Во время поездки что-то произошло со сцеплением, и автомобиль съехал в кювет. С отцом тут же случился инфаркт, и он умер. 
А три месяца спустя у мамы появился я, и я родился таким, какой я есть. Уверен, это было результатом потрясения от потери мужа. 
Она управлялась с фермой до 1973 года, а потом потеряла ее. У нее не было родственников, но она написала своим друзьям в Биг-Спрингс, штат Айова, и один из них нашел ей работу в пекарне. Мы жили там до 1977 года, пока мама не погибла. Мотоцикл сбил ее, когда она переходила улицу, возвращаясь с работы. В этом не было вины мотоциклиста, это было просто очередное невезение. Он не успел притормозить. Он не превысил скорость и вообще ничего не нарушил. Баптистская церковь похоронила маму на свои средства. Эта же самая церковь послала меня в сиротский приют Иисуса Христа в Де-Мойне. Это место, которое существует на пожертвования церквей разных конфессий. Именно там я научился читать и писать…» 
Ник остановился. Рука у него болела от такого продолжительного писания, но причина была не в этом. Ему тяжело было вспоминать все это вновь. Он подошел к камерам и заглянул внутрь. Чайлдресс и Уорнер спали. Винс Хоган стоял у решетки и курил, глядя на пустую камеру, в которой находился бы Рей Бут, если бы не смотал удочки. Хоган выглядел так, будто он плакал, и это вернуло Ника к тем временам, когда он был маленьким, глухонемым человеческим существом Ником Андросом. В детстве, посещая кино, он усвоил одно понятие. Этим понятием было ОТРЕЗАННЫЙ ОТ ВНЕШНЕГО МИРА, ЛИШЕННЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕНИЯ. Это понятие всегда было камнем преткновения для Ника, это ужасное понятие постоянно кружилось у него в голове, это понятие вмещало в себе все нюансы страха, которые только существуют во Вселенной и в глубине человеческой души. Он был ОТРЕЗАН ОТ ВНЕШНЕГО МИРА всю свою жизнь.
Он снова сел за стол и перечитал последнюю написанную строчку: «Именно там я научился читать и писать».  Но это было не так-то просто. Он жил в молчаливом мире. Писание было кодом. Речь была движением губ, поднятием и опусканием зубов, танцем языка. Мать обучила его читать по губам и научила писать свое имя, выводя корявые буквы. «Это твое имя, —  сказала она, — Это ты, Ники».  Но, конечно, прозвучало это беззвучно, бессвязно. Впервые такая связь возникла, когда она похлопала по бумажке, а потом по его груди. Самым ужасным в том, что он глухонемой, было не то, что он живет в беззвучном движущемся мире: самым ужасным было не знать названия вещей. Он не понимал значение названий предметов лет до четырех. Он не знал, что высокие зеленые предметы называются деревьями.  До шести лет. Он хотел это знать, но никто и не подумал сказать ему об этом, а он не знал, как спросить: он был ЛИШЕН ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕНИЯ.
Когда мать умерла, он проделал весь путь с самого начала. Приют был местом звенящей тишины, где тощие дети с жестокими лицами издевались над его молчанием; два мальчика подбегали к нему, один из них зажимал руками рот, а другой — уши. Если никого из взрослых не оказывалось рядом, они пинали его. Почему? Просто так. Возможно, потому, что в обширном классе жертв имеется еще один подкласс: жертвы жертв.
Он перестал желать  общения, и когда это произошло, то и сам процесс мышления стал разрушаться и становиться бессвязным. Он бессмысленно блуждал по территории приюта, глядя на безымянные предметы, наполняющие мир. Он наблюдал, как дети на игровой площадке двигают губами, поднимают и опускают зубы, словно белые разъемные мосты, видел танец их языков в ритуальном спаривании речи. Иногда он целыми часами наблюдал за облаками. Затем появился Руди. Огромный мужчина со шрамами на лице и с абсолютно лысой головой. Шести футов пяти дюймов ростом, он был раз в двадцать больше щуплого Ника Андроса. Впервые они встретились в полуподвальной комнате, где стояли стол, шесть или семь стульев и телевизор, который работал только по собственному желанию. Руди нагнулся, глаза их оказались на одном уровне. Затем он протянул свои огромные, пугающие руки и приложил их себе ко рту, потом к ушам.
Я глухонемой. 
Ник угрюмо отвернулся: Кому какое дело? 
Руди отвесил ему затрещину. Ник упал. Рот его открылся, и беззвучные слезы навернулись на глаза. Он не хотел находиться рядом с этим чудовищем, этим лысым страшилищем. Он не был глухонемым, это была жестокая шутка.
Руди нежно поднял его, поставил на ноги и подвел к столу. Там лежала стопка чистой бумаги. Руди указал на нее, потом на Ника. Ник угрюмо взглянул на бумагу, потом на лысого мужчину и покачал головой. Руди кивнул и снова указал на чистый лист бумаги, затем вытащил карандаш и передал его Нику. Ник отбросил его, словно это было раскаленное железо. Он покачал головой. Руди снова отвесил ему затрещину. Снова беззвучные слезы. Изрезанное шрамами лицо с безучастным спокойствием взирало на него. Руди снова показал на бумагу. На карандаш. На Ника.
Ник зажал карандаш в кулак. Он написал четыре слова, которые знал, отыскивая их в паутине заржавевшего механизма, которым стал его мыслительный аппарат. Он написал:
«НИКОЛАС АНДРОС. ПОШЕЛ ТЫ…»
Затем сломал карандаш и уставился на Руди вызывающе и угрюмо. Но Руди улыбался. Неожиданно он обошел стол и взял лицо Ника в свои огромные мозолистые ладони. Руки у него были теплые, ласковые. Ник не мог вспомнить, когда в последний раз к нему прикасались с такой любовью. Его мама прикасалась к нему вот так же.
Руди отнял руки от лица Ника. Он подобрал половину карандаша, указывая на него. Затем перевернул лист бумаги на чистую сторону, постучал по пустому белому листу кончиком карандаша, потом постучал по Нику. Он повторил это снова. И снова. И снова. И наконец, Ник понял.
Ты как эта пустая страница. 
Ник расплакался.
Руди был с ним все следующие шесть лет.
«… где я научился читать и писать. Человек по имени Руди Спаркмен помогал мне. Я был очень счастлив, что он рядом. В 1984 году приют расформировали. Детей разместили куда только могли, но я не был одним из них. Мне сказали, что меня отдадут в семью и государство будет платить за мое содержание. Я хотел быть с Руди, но он в то время уже работал в Африке в Армии Спасения. 
Поэтому я убежал. Мне было уже шестнадцать, и я не думаю, чтобы меня слишком упорно искали. Я понял, что если не буду попадать в какие-то переплеты, то со мной все будет в порядке. Я обучался на курсах, потому что Руди говорил, что образование — это самое главное. Когда я устроюсь где-нибудь постоянно, то обязательно пройду тестирование для получения свидетельства об окончании средней школы. Я смогу сдать все экзамены. Мне нравится учиться. Возможно, я смогу даже учиться в колледже. Я знаю, что это звучит безумно, но я не думаю, что это невозможно. Вот и вся моя история». 
Вчера утром Бейкер пришел около половины восьмого, когда Ник выносил корзины с мусором. Шериф выглядел немного лучше.
«Как вы себя чувствуете?» — написал Ник.
— Нормально. Я горел до полуночи. У меня не было такой высокой температуры с самого детства. И аспирин никак не помогал. Джейн хотела вызвать врача, но около половины первого жар спал. После этого я спал как убитый. Как твои дела?
Ник соединил указательный и большой пальцы в кольцо.
— Как наши гости?
Ник открыл и закрыл рот несколько раз, изображая крики. Сделал разъяренное лицо. Изобразил, как задержанные стучали и трясли двери своих камер.
Бейкер откинул голову назад и рассмеялся, затем несколько раз чихнул.
— Тебе нужно выступать по телевизору, — сказал он. — Ты написал историю своей жизни, как собирался?
Ник кивнул и передал ему два листа исписанной бумаги. Шериф, усевшись поудобнее, внимательно прочитал написанное. Закончив, он так долго и испытующе смотрел на Ника, что тот на какое-то мгновение растерялся, сконфузился и опустил глаза.
Когда он снова взглянул на Бейкера, тот спросил:
— Ты живешь самостоятельно с шестнадцати лет? Целых шесть лет?
Ник кивнул.
— И ты действительно учился на всех этих курсах?
Ник написал на листочке бумаги: «Мне пришлось наверстывать, потому что я очень поздно научился читать и писать. Когда приют закрыли, я только начал догонять остальных. Я прослушал шесть курсов по программе средней школы там и шесть уже потом, в Чикаго. Я узнал о них из объявления. Мне нужно прослушать еще четыре курса».
— Что тебе еще нужно изучить? — спросил Бейкер, затем повернул голову и крикнул:
— А ну, заткнитесь там! Вы получите свой кофе и булочки когда положено, и не раньше!
Ник написал: «Геометрия. Высшая математика. Два года на язык. Это то, что необходимо для поступления в колледж».
— Язык. Ты имеешь в виду французский? Немецкий? Испанский?
Ник кивнул.
Бейкер рассмеялся, покачав головой:
— Ну разве не сенсация! Глухонемой учится разговаривать на иностранном языке. Я не хотел тебя обидеть, малыш, пойми это. А почему ты так много кочуешь?
«Пока я не стал совершеннолетним, я не решался задерживаться слишком долго в одном и том же месте, — написал Ник. — Я боялся, что они попытаются запихнуть меня в другой приют, и т. п. Когда я стал достаточно взрослым, чтобы получить постоянную работу, в стране наступили тяжелые времена. Говорят, что разрушен рынок или что-то в этом роде, но так как я глухой, я не слышал об этом (ха-ха)».
— В большинстве случаев тебя просто прогонят, — сказал Бейкер. — В тяжелые времена молоко человеческой сердечности течет не слишком обильно, Ник. А что касается постоянной работы, возможно, я смогу подыскать что-нибудь для тебя и здесь, если эти ребята не отбили у тебя желание остаться в Шойо, штат Арканзас. Но… не все мы здесь такие.
Ник кивком выказал свое понимание.
— Как твои зубы? Тебе здорово досталось. Ты принимал обезболивающие таблетки?
Ник показал два пальца.
— Ладно, знаешь, мне нужно заняться кое-какой писаниной насчет этих двух парней. А ты займись своей работой. Позже поговорим.
Доктор Соумс, который чуть не переехал Ника своей машиной, приехал в 9.30 утра в то же самое утро. Это был мужчина под шестьдесят с взъерошенной седой шевелюрой, цыплячьей шеей и пронзительными голубыми глазами.
— Большой Джон сказал мне, что ты читаешь по губам, — сказал он. — Он также сказал, что хочет взять тебя на работу, поэтому, думаю, мне стоит убедиться, не умрешь ли ты прямо у него на руках. Сними-ка рубашку.
Ник расстегнул голубую сорочку и снял ее.
— Боже праведный, посмотри на него, — сказал Бейкер.
— Да, они здорово поработали — Соумс посмотрел на Ника и сухо заметил: — Мальчик, тебе же почти отбили всю левую сторону груди. — Он показал на рваную рану над соском. Живот и бока Ника напоминали цвет восхода солнца в Канаде. Соумс ощупал его, внимательно осмотрел зрачки. Наконец он осмотрел остатки передних зубов Ника, единственное, что действительно болело в данный момент, несмотря на все синяки.
— Это должно чертовски болеть, — сказал он, и Ник печально кивнул. — Придется удалить их, — продолжал Соумс — Ты… — Он чихнул три раза подряд. — Извините. Прогноз на будущее неплохой, исключая удары молний или посещения пивнушек. У тебя немота физической природы или вследствие глухоты?
Ник написал: «Физической. Родовая травма».
— Очень жаль. Не печалься, благодари Бога, что Он не дал тебе вместо мозгов опилки. Можешь одеваться.
Ник оделся. Ему понравился Соумс; по-своему, но он очень напоминал Руди Спаркмена, который однажды сказал ему, что Бог дает всем глухонемым мужчинам лишних два дюйма пониже живота, чтобы хоть немного компенсировать то, что Он не додал им сверху воротника.
Соумс заметил:
— Я скажу, чтобы тебе продали обезболивающие таблетки в аптеке. И пусть этот денежный мешок заплатит за них.
— Хо-хо! — произнес Бейкер.
— Он накопил денег больше, чем поросенок сала, — засмеялся Соумс. Он снова чихнул, вытер нос, порылся в саквояже и извлек из него стетоскоп.
— Ты нарываешься на неприятности, Сопелка. Я арестую тебя за пьянство и неподчинение властям, — с улыбкой произнес Бейкер.
— Хорошо, хорошо, — согласился Соумс. — Однажды ты слишком широко откроешь рот и проглотишь сам себя. Снимай рубашку, Джон. Посмотрим, такие же у тебя сильные мускулы или нет.
— Снять рубашку? Зачем?
— Потому что твоя жена хочет, чтобы я осмотрел тебя. Она думает, что ты болен, и не хочет, чтобы ты расхворался еще сильнее. И она хочет знать, почему ты заболел. Разве я не говорил ей столько раз, что нам не нужно будет скрываться, если ты будешь лежать в земле? Давай, Джонни, покажись-ка нам.
— Это обыкновенная простуда, — ответил Бейкер, неохотно расстегивая пуговицы сорочки. — Я уже хорошо себя чувствую. Честное слово, Амброз, по-моему это ты болен. Еще сильнее, чем я.
— Не ты говоришь доктору, а он тебе. — Пока Бейкер снимал сорочку, Соумс повернулся к Нику и сказал:
— Интересно распространяется эта простуда. Миссис Латроп больна, и вся семья Ричи тоже, и большинство обитателей Бейкер-роуд кашляют до умопомрачения. Даже Билли Уорнер, который сидит здесь, тоже кашляет.
Бейкер снял майку.
— Вот, ну что я говорил тебе, Ник? — спросил Соумс, — Ну разве он не может иметь сногсшибательный успех? Даже такая старая калоша, как я, встает на дыбы, глядя на него.
Бейкер поморщился, когда стетоскоп коснулся его груди.
— Господи, холодно! Что ты с ним делаешь, хранишь в морозильнике?
— Вдохни, — хмурясь произнес Соумс, — А теперь выдохни.
Выдох Бейкера превратился в мучительный приступ кашля.
Соумс долго прослушивал шерифа. Спереди и сзади.
Наконец он отложил стетоскоп и с помощью палочки осмотрел горло Бейкера. Закончив осмотр, он сломал палочку и выбросил обломки в ведро. Затем ощупал миндалины Бейкера. При прикосновении его пальцев Бейкер отдернул голову.
— Мне даже не нужно спрашивать, больно ли тебе, — констатировал Соумс. — Джон, ты сейчас же отправишься домой и ляжешь в постель. И это не совет, это приказ.
— Амброз, — спокойно возразил шериф, — послушай. Ты же прекрасно знаешь, что я не могу сделать этого. У меня трое задержанных, которых я должен отправить в Камден сегодня днем. Прошлой ночью я оставил с ними этого малыша, хотя и не должен был делать этого. И больше такое не повторится. Он глухонемой. Я бы никогда не поступил так, если бы вчера вечером нормально соображал.
— Тебе не нужно беспокоиться обо всем этом, Джон. У тебя самого возникла проблема. Это серьезно, судя по всему, к тому же у тебя еще и температура. У тебя воспалились бронхи, Джонни, и уж если быть до конца откровенным, то это далеко не шуточное дело для человека с таким избыточным весом, как у тебя. Отправляйся в постель. Если завтра утром ты почувствуешь себя лучше, то отправишь задержанных куда следует. А еще лучше, позвони в полицейский участок, пусть они приедут и заберут их сами.
Бейкер, как бы извиняясь, взглянул на Ника.
— Знаешь, — сказал он, — я действительно  чувствую себя абсолютно разбитым. Может быть, немного отдыха…
«Идите домой и ложитесь, — написал Ник, — Я буду осторожен. К тому же мне нужно достаточно заработать, чтобы заплатить за таблетки».
— Никто не работал у тебя усерднее, чем этот наркоман, — сказал Соумс и захихикал.
Бейкер взял два листа бумаги с написанной Ником биографией.
— Могу я взять это домой, чтобы Джейн тоже могла почитать? Ты ей действительно очень понравился, Ник.
Ник написал: «Конечно, можете. Она очень хорошая».
— Верно, — ответил Бейкер и вздохнул, застегивая рубашку, — Снова поднимается температура. А я-то думал, что сбил ее.
— Прими аспирин, — сказал Соумс, закрывая свой саквояж — Это какая-то фолликулярная инфекция, которая мне очень не нравится.
— В нижнем ящике стола лежит коробка из-под сигарет, — сказал Бейкер Нику. — Там деньги на текущие расходы. Можешь где-нибудь пообедать, заодно купишь себе лекарство. Эти парни скорее мелкие хулиганы, чем головорезы. С ними все будет в порядке. И запиши, сколько денег потратишь. Я свяжусь с полицией, и ты будешь свободен от этой троицы уже сегодня к вечеру.
Ник соединил указательный и большой пальцы в кольцо.
— Я доверился тебе, почти ничего не зная о том, кто ты, — рассудительно произнес Бейкер, — но Джейн говорит, что это нормально. Ты честный парень.
Вчера около шести часов вечера пришла Джейн Бейкер и принесла ужин и пакет молока.
Ник написал: «Большое спасибо. Как чувствует себя ваш муж?»
Она засмеялась:
— Он хотел прийти сам, но я отговорила его. У него был такой жар, что я испугалась, но сейчас температура почти спала. Я думаю, что причиной тому полиция штата. Джонни никогда не бывает по-настоящему счастлив, пока не сердится на полицию.
Ник вопросительно посмотрел на нее.
— Они сказали, что не смогут никого послать за задержанными до девяти утра. У них очень тяжелый день, более двадцати полицейских трудятся не покладая рук. А остальные развозят людей по больницам в Камден и даже в Пайн-Блафф. Вокруг очень много заболевших. Мне кажется, Амброз Соумс встревожен намного больше, чем старается показать.
Джейн и сама выглядела встревоженной. Затем она достала два сложенных листа из нагрудного кармана.
— Это целый рассказ, — тихо произнесла она, возвращая ему написанное. — Тебе очень не повезло. Я восхищаюсь тем, как ты преодолеваешь свой физический недостаток. Еще раз прошу прощения за своего брата. Надеюсь, ты останешься в Шойо. Ты понравился моему мужу, так же как и мне. Будь осторожен с парнями, которые находятся здесь.
«Хорошо, — написал Ник. — Передайте шерифу, я надеюсь, что он чувствует себя лучше».
Она ушла, и Ник провел беспокойную ночь, вставая время от времени проверить троих задержанных. Они не были головорезами, к десяти часам все трое уже спали. Двое жителей городка зашли проведать Ника и посмотреть, все ли с ним в порядке; Ник заметил, что оба они, кажется, больны.
Ему снился странный сон. Единственное, что он смог припомнить, проснувшись утром, было то, как он шел по бесконечному кукурузному полю, ища что-то и ужасно боясь чего-то, что, кажется, кралось за ним.
Этим утром он проснулся рано, тщательно подмел все помещение, не обращая внимания на Билли Уорнера и Майка Чайлдресса. Когда он выходил, Билли крикнул ему вслед:
— Рей вернется назад! И когда он поймает тебя, ты пожалеешь, что не слеп  так же, как глух и нем!
Ник, повернувшись спиной, не уловил ничего.
К восьми часам он с тяжелым сердцем думал о том, не было ли ночью повторного рецидива у шерифа Бейкера. Ник ожидал его прихода, будучи в полной готовности передать троих задержанных, как только появится полицейский наряд. К тому же в желудке у Ника начало бурчать. Никто не появлялся из закусочной, и он поглядывал на телефон скорее с отвращением, чем ожидая помощи. Нику очень нравилась научная фантастика, иногда он покупал распадающиеся в руках подержанные книжонки центов за десять, и уже не впервые подумывал, что это будет великим днем для всех глухонемых мира, когда видеотелефоны, предсказанные всеми фантастическими романами, войдут в повседневное употребление.
Без четверти девять Ник начал нервничать по-настоящему. Он подошел к двери, ведущей к камерам предварительного заключения, и заглянул внутрь. Билли и Майк стояли у своих дверей. Оба они что есть мочи колотили ботинками по решетке двери… что просто доказывает, что люди, которые не могут говорить, составляют небольшой процент в мире. Винс Хоган лежал. Он только повернул голову и взглянул на Ника, когда тот подошел к двери. Лицо Хогана было мертвенно-бледным, только красные пятна горели на щеках, а под глазами залегли темные круги. На лбу выступили крупные капли пота. Ник встретился с его апатичным, горячечным взглядом и понял, что этот человек болен. Тревога его усилилась.
— Эй, дубина, как насчет завтрака? — крикнул ему Майк. — Кажется, старине Винсу нужен врач. Но этот стукач, наверное, так не считает, а, Билл?
Билл не захотел вступать в пререкания и спокойно сказал:
— Извини, что я кричал на тебя. Винс, он действительно болен. Ему нужен врач.
Ник кивнул и вышел, пытаясь придумать, как же ему поступить. Он склонился над столом и написал на листке:
«Шериф Бейкер или кто бы то ни был: я ушел за завтраком для задержанных и поискать доктора Соумса для Винсента Хогана. Кажется, он действительно очень болен. 
Ник Андрос». 
Вырвав листок из блокнота, он оставил его на столе. Затем, засунув блокнот в карман, вышел на улицу.
Первое, что поразило его, это духота и запахи растительности. К полудню будет настоящая жара. Похоже, это был такой денек, когда люди стараются пораньше уладить свои дела, чтобы как можно спокойнее провести время дома, но Нику главная улица Шойо показалась словно вымершей в этот утренний час, как это бывает по воскресеньям, а не в будний день. Большинство парковок перед магазинами были пусты. Несколько машин и фермерских грузовичков проехали по дороге, но их было очень мало. Магазин скобяных изделий был открыт, но жалюзи коммерческого банка все еще были опущены, хотя уже перевалило за девять.
Ник повернул направо, к стоянке грузовиков, которая находилась в пяти кварталах отсюда. Он был уже на углу третьего квартала, когда увидел машину доктора Соумса, медленно приближающуюся к нему и виляющую из стороны в сторону, словно от усталости. Ник энергично замахал, не уверенный, что доктор Соумс остановится, но Соумс подъехал к тротуару, бездумно занимая четыре парковочных места. Он не вышел из машины, он остался сидеть за рулем. Его вид потряс Ника. Соумс постарел лет на двадцать со времени их последней встречи, когда Доктор оживленно болтал с шерифом. Частично это было из-за усталости, но усталость — это было еще не все. Даже Ник смог понять это. Как бы подтверждая его мысль, доктор достал влажный носовой платок из нагрудного кармана, словно старый фокусник, проделывающий старый трюк, который больше не занимает его, и несколько раз чихнул. После этого он откинул голову на спинку сиденья, полуоткрыв рот, и тяжело задышал. Кожа у него стала такой желтой и блестящей, что он показался Нику мертвецом.
Затем Соумс открыл глаза и сказал:
— Шериф Бейкер мертв. Если ты поэтому останавливал меня, то можешь забыть об этом. Он умер в два часа ночи. Теперь и Джейн больна тем же самым.
Глаза Ника расширились от ужаса. Шериф Бейкер мертв? Но вчера вечером заходила его жена и сказала, что ему лучше. И она… она была вполне здорова. Нет, это невозможно.
— Он мертв, — повторил Соумс, как будто Ник высказал свои мысли вслух. — И он не единственный. Я подписал двенадцать свидетельств о смерти за последние двенадцать часов. И я знаю, что к полудню умрет еще человек двадцать, если Господь не смилостивится. Но я сомневаюсь, чтобы это было деянием Господа. Я подозреваю, что Он держится от этого в стороне.
Ник достал из кармана блокнот и написал: «Что случилось с ними?»
— Не знаю, — ответил Соумс, медленно сминая листок и выбрасывая его. — Но, кажется, все в городе слегли с этим. Никогда в жизни я не боялся больше, чем теперь. У меня то же самое, что и у остальных, хотя сейчас я больше страдаю от усталости и истощения. Я ведь далеко не молод. Я не могу находиться на ногах столько долгих часов. — Усталое, испуганное раздражение прозвучало в его голосе, но, к счастью, Ник не мог услышать этого, — И чувство жалости к себе уже не поможет.
Ник, который не осознавал, что Соумс чувствовал  жалость к себе, растерянно смотрел на него.
Опираясь на руку Ника, Соумс вышел из машины. Ладонь у него была слабая, стариковская, рука немного дрожала. Ник указал в направлении участка.
— Они никуда не денутся, — сказал Соумс, — а если к тому же подцепили эту болезнь, то уже занесены в мой список.
Они уселись на окрашенную в ярко-зеленый цвет скамейку. Соумс с удовольствием подставил лицо солнечному теплу.
— Бросает то в жар, то в холод, — заметил он. — С десяти часов вечера. Последнее время постоянно морозит. Слава Богу, что хоть поноса нет.
«Вам следует отправиться, домой и лечь в постель», — написал Ник.
— Конечно, следует. Так я и сделаю. Но сначала я хочу несколько минут отдохнуть… — Глаза его закрылись, и Ник подумал, что доктор заснул. Он подумал, не пойти ли ему в закусочную и не купить ли завтрак для Билли и Майка.
Затем доктор Соумс снова заговорил, так и не открыв глаза. Ник внимательно следил за его губами.
— Симптомы вполне обычны, — произнес Амброз Соумс и стал загибать пальцы, пока не использовал все десять, — Знобит. Поднимается температура. Головная боль. Общая слабость. Потеря аппетита. Болезненное мочеиспускание. Зев воспален, причем отек миндалин прогрессирует. Воспаляются лимфоузлы под мышками и в паху. Дыхание ослабевает, затрудняется. — Он взглянул на Ника. — Это общие симптомы простуды, гриппа, воспаления легких. Мы можем вылечить все эти заболевания, Ник. Если пациент не младенец и не глубокий старик и если он не ослаблен хроническим заболеванием, антибиотики выбивают из него болезнь. Но не эту. Она набрасывается на пациента и расправляется с ним быстро или же медленно, растягивая удовольствие. Но не это важно. Ничего не помогает. Это чудовище, это нечто отступает, возвращается, снова отступает; слабость нарастает; воспаление увеличивается; и в результате смерть.
Кто-то допустил оплошность. И они пытаются скрыть это.
Ник с сомнением посмотрел на него, пытаясь понять, правильно ли он разобрал слова, произнесенные доктором, или Соумс просто бредит.
— Это звучит как параноический бред, не так ли? — спросил Соумс, мрачно улыбаясь и глядя на Ника. — Знаешь, обычно я боялся паранойи младшего поколения. Вечно боятся, что кто-то прослушивает их телефон… следит за ними… преследует… вносит их в компьютер… и только теперь я понял, что они были правы, а я ошибался. Жизнь — прекрасная вещь, Ник, но я выяснил, что старость слишком сурово судит с высоты своих лет.
«Что вы имеете в виду?» — написал Ник.
— В Шойо не работает ни один телефон, — сказал Соумс. Ник не знал, ответ ли это на его вопрос (Соумс, кажется, только взглянул на последнюю запись Ника) или доктор перешел к новой теме, — он подумал, что, возможно, жар заставляет прыгать сознание Соумса.
Доктор взглянул на растерянное лицо Ника и подумал, что, возможно, глухонемой не поверил ему.
— Это правда, — сказал он. — Если попытаться набрать номер любого телефона, не входящего в городскую сеть, то услышишь только автоответчик. Но и это не все. Оба въезда и выезда из Шойо перекрыты, там висят таблички «РЕМОНТ ДОРОГИ». Но никакого ремонта нет. Только перекрытия. Я ездил туда. Мне кажется, что перекрытия можно убрать, но движение по основной трассе сегодня утром что-то не очень оживленное. И в основном там проезжают военные машины. Грузовики и джипы.
«А остальные дороги?» — написал Ник.
— Шоссе № 63 на восточной окраине города перерыто грейдером, — сказал Соумс, — а на западной окраине, кажется, произошла ужасная автокатастрофа. Две машины полностью блокируют дорогу. Там есть два масляных пятна, но никакой полиции, никаких пострадавших.
Он замолчал, достал платок и высморкался.
— Люди, работающие на бульдозере, двигаются очень медленно, как сказал мне Джо Рэкмен, который живет неподалеку от того места. Часа два назад я был у Рэкменов, осматривал их парнишку, который очень болен. Как сказал Джо, ему кажется, что это вовсе не бульдозеристы, а солдаты, хотя они и одеты в форму дорожных рабочих и машина у них гражданская.
Ник написал: «Откуда он взял это?»
Вставая, Соумс произнес:
— Рабочие редко салютуют друг другу.
Ник тоже поднялся. «Объездные дороги?» — быстро нацарапал он.
— Возможно, — Соумс кивнул. — Но я врач, а не герой. Джо сказал, что видел оружие в кабине той машины. Армейские карабины. Если кто-то попытается выскользнуть из Шойо по объездным дорогам и они это заметят, то кто знает? Повторяю: кто-то допустил страшную оплошность. И теперь они пытаются скрыть это.
Безумие. Безумие. Конечно, известие о происшедшем все равно вырвется наружу, и это будет очень скоро. Но сколько человек умрет за это время?
Ник, испугавшись, стоял неподвижно, пока доктор Соумс возвращался к своей машине и усаживался за руль.
— А ты, Ник, — сказал Соумс, выглядывая в окно. — Как ты себя чувствуешь? Морозит? Чихаешь? Кашляешь?
Ник отрицательно качал головой на каждый вопрос.
— Может, попробуешь уйти из города? Я думаю, ты сможешь, если будешь пробираться полями.
Ник покачал головой и написал: «Эти люди заперты. Я не могу бросить их вот так. Винсент Хоган болен, но двое остальных, кажется, в порядке. Я принесу им завтрак и пойду навестить миссис Бейкер».
— Ты рассудительный молодой человек, — сказал Соумс, — Это такая редкость. В наш век всеобщей деградации юноша, обладающий чувством ответственности и долга, встречается еще реже. Джейн оценит это, Ник, я знаю. Мистер Брисмен, методистский священник, сказал, что он тоже заедет. Боюсь, что ему придется нанести еще много скорбных визитов, прежде чем закончится этот день. Ты ведь будешь осторожен с этими тремя, не так ли?
Ник утвердительно кивнул.
— Хорошо. Я постараюсь заехать к тебе после обеда. — Соумс включил зажигание и отъехал. Ник озабоченно смотрел, как уезжает этот утомленный старик с покрасневшими от недосыпания и болезни глазами, а потом снова направился в закусочную. Она была открыта, но одного из двух поваров не было на месте, а трое из четырех официанток не вышли на свою смену. Нику пришлось долго ждать. Когда он наконец-то вернулся в участок, Майк и Билли были ужасно напуганы. Винс Хоган сильно ослабел и к шести часам вечера скончался.

Глава 19

Ларри так давно не был на Таймс-сквер, что ожидал увидеть это место, всегда, исполненное магического очарования, каким-то иным. Все здесь выглядело уменьшившимся и в то же время похорошевшим. Он уже не чувствовал испуга перед грохотом, запахами и опасной оживленностью этого места, как во времена своего детства, когда он один или в компании с Бадди Марксом прибегал сюда поглазеть на витрины магазинов или пройтись вдоль игральных заведений.
Но все выглядело по-прежнему — даже более, чем должно было быть, потому что кое-что все же изменилось. У выхода из метро стенд с газетами, как раз на углу, исчез. А еще через полквартала, там, где была маленькая арка, сверкающая огоньками, звенящая колокольчиками, расположилось кафе «Апельсиновый Джулиус», перед которым толпились молодые темнокожие, ниже пояса тела их плавно двигались, как будто где-то играла и играла музыка, музыка, которую способно уловить лишь ухо темнокожего. И еще появилось множество массажных кабинетов и кинотеатров, где шли фильмы с индексом «X».
И все равно, здесь все было по-прежнему, и Ларри загрустил от этого. Каким-то непостижимым образом только настоящие изменения ухудшают положение вещей: теперь он чувствовал себя здесь туристом. Но, возможно, даже коренные нью-йоркцы чувствуют себя на этой площади туристами, карликами. Но ему ли судить об этом; он забыл, что значит быть частью Нью-Йорка. Да и не было острой необходимости учиться этому заново.
Утром мать не пошла на работу. Последние пару дней она боролась с простудой и сегодня рано утром проснулась с высокой температурой. Лежа на своей узкой старой кровати, он слышал, как она возится в кухне, чихает и готовит завтрак. Заговорил включенный телевизор, шла программа «Сегодня». Удавшееся покушение в Индии. Взорвалась электростанция в Вайоминге. Ожидается утверждение закона Верховным Судом.
Когда Ларри вышел из своей комнаты, застегивая пуговицы на рубашке, новости уже закончились, и Джин Шометт брала интервью у лысого мужчины. Лысый показывал разных зверюшек, которых он сделал сам. «Выдувание из стекла, — сказал он, — было моим хобби в течение сорока лет, и «Рэндомхаус» собирается опубликовать мою книгу на эту тему». А потом он чихнул. «Извиняем вас», — сказала Джин Шометт и хихикнула.
— Тебе глазунью или омлет? — спросила Элис Андервуд. Она была в халате.
— Омлет, — ответил Ларри, зная, что не имеет никакого смысла протестовать против яиц. По мнению Элис, какой же завтрак может быть без яиц (которые она называла «бьющиеся фрукты», когда бывала в хорошем настроении). В них есть протеин и много других питательных веществ.
Ларри сел за стол, наблюдая, как мать готовит омлет, разбивая яйца во все ту же кастрюльку, растирая все тем же венчиком, каким взбивала яйца еще тогда, когда он ходил в первый класс.
Она достала платочек из кармана халата, кашлянула, чихнула, ругнулась в него, а потом положила обратно.
— У тебя выходной, да?
— Я позвонила, что заболела. Эта простуда хочет свалить меня. Я не люблю отпрашиваться по болезни по пятницам, как это делают многие, но я просто с ног валюсь. У меня температура. К тому же воспалились миндалины.
— Ты вызвала врача?
— Когда я была очаровательной девушкой, врачи приходили на дом, — сказала она, — Теперь же, если заболеешь, нужно идти в больницу в кабинет неотложной помощи. Это значит провести целый день, ожидая, когда какой-нибудь шарлатан осмотрит тебя в одном из тех мест, в котором ты предположительно должна получить медицинскую помощь — ха-ха! — не отходя от кассы. Входи и будь готова получить медпомощь. В этих местах еще хуже, чем в универмаге за неделю до Рождества. Я останусь дома, приму аспирин, а завтра утром уже буду в полном порядке.
Почти все утро Ларри провел дома, ухаживая за матерью. Он придвинул телевизор поближе к ее кровати («Ты заработаешь себе грыжу, чтобы я могла посмотреть «Давайте делать дело», — проворчала она), принес ей сок, лекарство и сбегал в магазин купить для нее пару книжонок. После этого им ничего не оставалось делать, как только портить друг другу нервы. Она удивлялась, насколько хуже показывает телевизор в спальне, а он огрызался в ответ, что «плохо» все-таки лучше, чем «ничего». Наконец он сказал, что пойдет прошвырнуться по городу.
— Отличная мысль, — с видимым облегчением ответила Элис. — А я пока немного вздремну. Ты хороший мальчик, Ларри.
Итак, он спустился по узкой лестнице (лифт все еще не починили) на улицу с чувством вины и облегчения. У него впереди был целый день, к тому же немного денег в кармане. Но теперь, на Таймс-сквер, он не чувствовал себя так же беззаботно и легко, как раньше. Он одиноко брел вдоль домов, бумажник его давно уже перекочевал в передний карман. Он остановился перед витриной магазина, торгующего пластинками, пораженный звуком собственного голоса, доносящегося из динамиков:

Пришел я не просить тебя 
Остаться на всю ночь, 
Пришел я не спросить тебя, 
Убраться ли мне прочь: 
Пришел я просто чтоб спросить, 
Хотя не мог тебя забыть, — 
Ты можешь, детка, отыскать 
Того, который лучше всех, — 
Своего мужчину? 
С которым ждет тебя успех, — 
Своего мужчину? 

«Это я», — подумал Ларри, машинально рассматривая обложки альбомов, но сегодня звук собственного голоса подавлял его. Хуже — он нагонял на него тоску по дому. Он не хотел стоять под этим серым печальным небом, вдыхать выхлопы Нью-Йорка и одной рукой постоянно нащупывать бумажник, чтобы удостовериться, что он на месте. Нью-Йорк — вот имя паранойи. Внезапно ему захотелось оказаться на Западном побережье, в студии звукозаписи, заняться записью нового альбома.
Ларри ускорил шаг и зашел под арку. Раздался звон колокольчиков. Он подошел к киоску и разменял десять долларов монетами. Напротив, через дорогу, находился таксофон, и он набрал номер по памяти. «Домик Джейн». Это было место, где иногда околачивался Уэйн Стаки. Там он играл в покер.
Ларри опускал монетки в автомат, пока у него не заболела рука и пока за три тысячи миль не зазвонил телефон. Женский голос произнес:
— Алло, «Домик Джейн». Мы открыты.
— Для всего? — спросил он, придавая голосу сексуальную окраску.
— Послушай-ка, умник, у нас не… эй, это ты, Ларри?
— Я. Привет, Арлен.
— Куда ты пропал? Никто не знает, где ты, Ларри.
— Я на Восточном побережье, — загадочно, соблюдая осторожность, сообщил он — Некто сообщил, что за мной охотятся вампиры и что мне лучше пока убраться подальше.
— Я слышала  об этом, —  сказала она. — Большие расходы.
— Там поблизости нет Уэйна, Арлен?
— Ты имеешь в виду Уэйна Стаки?
— Ну уж конечно не Джона Уэйна, он ведь уже умер.
— А ты разве не знаешь?
— А что я должен знать? Я ведь на другом побережье. Эй, с ним все в порядке?
— А он в больнице, у него грипп. Здесь это называют Капитан Мертвая Хватка. И это вовсе не смешно. У нас здесь многие уже умерли от этой болезни. Люди боятся оставаться здесь. У нас шесть пустых столов, а ведь ты знаешь, что у Джейн никогда  не бывает пустых столов.
— Как он себя чувствует?
— Кто знает? У них там охрана, никому не разрешают навещать больных. Это ужасно, Ларри. У нас здесь вокруг сплошь военные.
— В увольнении?
— Военные в увольнении не носят с собой оружие и не разъезжают на бронированных машинах. Многие здесь напуганы до смерти. Тебе повезло, что ты так далеко.
— А были какие-нибудь сообщения на эту тему?
— В газетах промелькнуло что-то об эпидемии гриппа, и все. Но кое-кто поговаривает, что военные неосторожно обошлись с какой-то баночкой, в которой разводили вирус. Разве это не ужасно?  А там, где ты находишься, нет ничего подобного?
— Нет, — ответил он, а потом вспомнил о простуде своей матери. А разве мало чихающих и кашляющих людей в метро? Он вспомнил, как еще подумал, что метро напоминает больницу для туберкулезников. «Вирус простуды очень общителен, — подумал Ларри. — Ему нравится Делиться со здоровыми».
— Джейн тоже нет на месте, — продолжала Арлен — У нее температура и воспалены миндалины, так она сказала. Но я думаю, что эта старая перечница неуязвима для любой болезни.
— Ладно, я вернусь через неделю, Арлен. И мы еще поболтаем. Арлен? Ты случайно не знаешь парня по имени Дьюи Колода?
— О! — пораженно и испуганно вскрикнула она. — О! Ларри! Слава Богу, что ты не повесил трубку! Я видела  Уэйна дня за два до того, как он попал в больницу. Я совсем забыла об этом! О Боже!
— Ну так что же?
— Конверт. Он сказал, что это для тебя, но попросил подержать его с недельку у себя или передать его тебе, если мы встретимся. Он сказал что-то типа: «Он чертовски удачлив, что не Дьюи Колода наткнулся на него».
— А что в конверте? — Ларри переложил трубку в другую руку.
— Секундочку. Я посмотрю. — Тишина. Затем звук разрываемой бумаги и голос Арлен: — Это чековая книжка. Первый коммерческий банк Калифорнии. На счете… О! Больше тринадцати тысяч долларов! Если ты не пригласишь меня куда-нибудь, я прожужжу тебе все мозги!
— Тебе не придется этого делать, — улыбаясь ответил он — Спасибо, Арлен. Подержи пока конверт у себя.
— Нет, я выброшу его в океан, болван.
— Как хорошо, когда тебя любят.
Она вздохнула:
— Слишком много чести для тебя, Ларри. Я положу книжку в конверт и напишу оба наших имени. Тогда ты не сможешь обмануть меня, когда вернешься.
— Тебе не нужно беспокоиться об этом, милая.
Арлен повесила трубку, и здесь раздался голос телефонистки, требующей три доллара за разговор. Ларри, все еще улыбаясь, с удовольствием начал опускать монеты в щель автомата. Затем, постояв минуту, он посмотрел на монеты, оставшиеся на полочке возле таксофона, взял одну из них и опустил в щель. А через мгновение зазвонил телефон в квартире его матери. Первым порывом у человека бывает желание поделиться хорошей новостью, выплеснуть свою радость. Ларри думал — нет, он верил, что именно это побудило его позвонить. Он хотел принести облегчение им обоим, что он снова платежеспособен, при деньгах.
Но постепенно улыбка слетала с его губ. В трубке раздавались длинные гудки. Может быть, мать все же решила пойти на работу. Ларри представил себе ее пылающее от жара лицо, увидел ее — чихающую, кашляющую и ругающуюся в платок. Он не думал, что мать ушла. Правда заключалась в том, что он не думал, что у нее достаточно сил, чтобы выйти на улицу. Он повесил трубку и машинально взял монету, когда та выпала назад. Ларри вышел из будки, побрякивая мелочью. Увидев такси, он остановил его, и когда такси снова вписалось в поток движения, заморосил дождь.
Дверь была закрыта. Постучав два или три раза, Ларри подумал, что дома никого нет. Своим стуком он мог бы разбудить не то что живых, но мертвых. Он должен был войти и удостовериться, что в квартире пусто, но у него не было ключей. Он уже повернулся, чтобы спуститься вниз, к мистеру Фримену, портье, когда услышал за дверью тихий стон.
На входной двери было три замка, но мать не заботилась о том, чтобы закрывать на все три, несмотря на навязчивую идею насчет пуэрториканцев. Ларри ударил дверь плечом, раздался громкий треск. Он снова ударил, и на этот раз замок поддался.
В квартире стоял полумрак; стемнело очень быстро, к тому же с улицы доносился шум дождя. Окно в гостиной было полуоткрыто, белые занавески парусом надулись над столом, а затем снова втянулись в окно. На полу, там, куда попадали капли дождя, блестели лужицы.
— Ма, ты где?
Стон сделался громче. Громыхнул гром. Ларри направился в кухню. Он чуть не споткнулся о нее. Мать лежала на пороге спальни ногами в коридор.
— Ма! Господи Иисусе, мама!
Она попыталась перевернуться при звуках его голоса, но смогла лишь пошевелить головой. Дыхание ее было затруднено, бронхи забиты мокротой. Но самым ужасным, тем, что он никогда не смог забыть, было выражение ее закатившихся глаз — так смотрит животное, которое гонят на бойню. Лицо Элис горело от жара.
Он наклонился, сдерживая дрожь в коленях, и поднял ее на руки. Пола халата откинулась, обнажая застиранную ночную рубашку и белые ноги в синих прожилках варикозного расширения вен. У нее был очень сильный жар. Это испугало Ларри. С такой температурой люди не могут жить. У нее, должно быть, расплавились мозги.
Как бы в доказательство этого она раздраженно пробормотала:
— Ларри, сходи за своим отцом. Он в баре.
— Успокойся, — в отчаянии произнес он — Успокойся и засни, мама.
— Он в баре с тем фотографом! — пронзительно выкрикнула она в сумрак дня, а снаружи озлобленно загрохотал гром. Ларри показалось, что все его тело покрылось медленно стекающей липкой грязью. В гостиную сквозь полуоткрытое окно ворвался прохладный ветерок. Как бы в ответ на его прикосновение, Элис начала дрожать, руки ее покрылись мурашками. Зубы стучали в нервной лихорадке. Лицо горело, как полная луна, в полумраке спальни. Ларри сбросил одеяло, положил ее на кровать, а затем укутал по самый подбородок. Но мать все равно продолжала дрожать. Лицо ее было сухим, без единой капельки пота.
— Скажи ему, что я зову его домой! —  выкрикнула она, а потом наступила тишина, лишь подчеркиваемая хриплым дыханием, вырывающимся из ее груди.
Ларри вернулся в гостиную, подошел к телефону, затем обошел его. Он со стуком закрыл окно, потом снова подошел к телефону. Справочник лежал на маленьком столике. В нем Ларри отыскал номер бруклинской больницы Мерси и набрал его. В это время раздался еще один раскат грома. Молния превратила окно, которое он только что закрыл, в бело-голубую рентгенограмму. В спальне вскрикнула мать, от этого пронзительно беспомощного звука кровь застыла у него в жилах.
В трубке раздался гудок, потом жужжание и щелчок. Механически радостный голос произнес: «С вами говорит автоответчик больницы Мерси. В данное время весь обслуживающий персонал занят. Если вы подождете, на ваш звонок ответят как можно скорее. Спасибо. С вами говорит автоответчик…»
— Мы оставили швабры внизу! —  кричала его мать. Раскат грома. — Эти пуэрториканцы ничего не знают: 
— … на ваш звонок ответят…
Ларри нажал на рычаг и весь покрылся потом. Что это за проклятая больница, где включают автоответчик в то время, когда умирает твоя мать? Что там происходит? Ларри решат спуститься к мистеру Фримену и попросить его поухаживать за матерью, пока сам съездит в больницу. А может, ему вызвать частную «скорую помощь»? Господи, ну почему мы не знаем таких простых вещей, когда это так необходимо? Почему нас не учат этому в школе? Из спальни доносилось затрудненное дыхание матери.
— Я скоро вернусь, — пробормотал он и направился к двери. Он был испуган, он боялся за нее, но в глубине души звучал и другой голосок, нашептывающий нечто типа: «Вечно со мной что-то случается».  И: «Почему это должно было произойти именно тогда, когда я получил хорошие вести?»  Но самым невообразимым было: «Как это повлияет на мои планы? Что мне придется изменить?»  Ларри ненавидел этот голос, желая ему немедленной и ужасной смерти, но голосок все бормотал и нашептывал.
Он побежал вниз, к мистеру Фримену. В это время в черных облаках прогрохотал гром. Когда Ларри добежал до площадки первого этажа, порывом ветра открыло входную дверь, и в дом ворвалась завеса дождя.

Глава 20

Харборсайд-отель был самым старинным зданием в Оганквите. Вид из его окон стал немного хуже с тех пор, как на противоположной стороне построили яхт-клуб, но в дни, подобные этому, когда небо разрывают кратковременные грозы, вид был все же достаточно хорош.
Франни сидела у окна часа три, пытаясь написать письмо Грейс Дагган, своей школьной подруге, собирающейся поехать к Смитам. Это не было письмом, имеющим хоть какое-то отношение к ее беременности или сцене с матерью, — исповедь в подобном духе только еще больше усилила бы ее депрессию, к тому же Франни предполагала, что Грейс и так скоро узнает многое из собственных источников в городе. Она пыталась написать обещанное дружеское послание. В мае мы ездили на велосипедах в Рангели с Джессом, Сэмом Лотропом и Салли Уинссилас. Мне повезло на экзамене по биологии. Пэгги Тейт (еще одна общая подружка по средней школе) теперь работает клерком в Сенате. Приближающееся замужество Эми Лаудер.
Но письмо просто не писалось. Какую-то роль сыграли в этом интереснейшие пиротехнические эффекты Дня — как можно писать, если карманные грозы появляются и исчезают над водой? К тому же ни одна их этих новостей не казалась абсолютно честной. Они легонько поворачивались, как нож в руке, который режет все. Поездка на велосипедах была очень веселой, но они с Джессом уже не были больше в таких уж радужных отношениях. Конечно, ей повезло на экзамене по биологии, но только не на зачетном, который только и брался в расчет. Ни она, ни Грейс особенно не интересовались Пэгги Тейт, а приближающееся замужество Эми Лаудер в теперешнем положении Франни казалось скорее насмешкой, чем поводом для веселья. Эми собирается замуж, а у меня будет ребенок, ха-ха-ха.
Чувствуя, что письмо будет закончено только в том случае, если она не станет больше откладывать, Франни написала:
«У меня возникло множество проблем, но не хватает мужества написать обо всем. Настолько плохо, что даже думать об этом не хочется! Но я надеюсь встретиться с тобой четвертого, если твои планы, о которых ты написала в последнем письме, не изменились (одно письмо за шесть недель? Я уже начинаю подумывать, что кто-то отрезал тебе пальчики!). Я расскажу тебе обо всем при встрече. Уверена, ты поможешь мне советом. 
Верь мне, и я буду всегда верить тебе. 
Фран». 
Она поставила свою обычную загогулину на все оставшееся пространство листа. И от этого почувствовала себя еще большей обманщицей и лгуньей. Франни запечатала конверт, подписала его и положила на трюмо. Дело сделано. Вот так. Что же теперь?
На улице снова потемнело. Франни, встав, безостановочно бродила по комнате, убеждая себя в там, что ей просто необходимо выйти на улицу, пока не начался дождь. Но куда пойти? В кино? Она уже видела все, что идет в их единственном кинотеатре. С Джессом. Поехать в Портленд присмотреть себе обновку? Не интересно. Единственное, что ей нужно теперь, если подойти к делу реалистически, так это обновка с растягивающимся поясом. Место для двоих. Сегодня было три звонка: первый принес хорошую новость, второй был так себе, а третий — плохим. Лучше бы позвонили в обратной последовательности. Снаружи припустил дождь, омрачая морской пейзаж. Она решила, что все равно выйдет на прогулку, и наплевать ей на дождь. Свежий воздух, летняя влага, возможно, поднимут ее настроение. Может быть, она зайдет куда-нибудь и выпьет стаканчик пива. Счастье в бутылке. В любом случае равновесие.
Первый, хороший, звонок был от Дебби Смит из Сомерсуэрта. Дебби сказала, что Франни всегда желанна там. В ней даже нуждаются. Одна из трех девушек, с которой они снимали квартиру, уехала в мае, получив работу секретаря в магазине оптовой торговли. Они с Родой уже больше не могут платить за квартиру без третьей компаньонки. «К тому же мы обе выросли в многодетных семьях, — добавила Дебби. — Плачущий ребенок не будет раздражать нас».
Франни ответила, что будет готова переехать к первому июля, а когда повесила трубку, то почувствовала, как по щекам катятся слезы благодарности. Слезы облегчения. Если ей удастся уехать из города своего детства, с ней все будет хорошо. Подальше от матери и даже от отца. То, что у нее будет ребенок, и тот факт, что она одинока, вносит в установившийся ход ее жизни изменения и некую ответственность. Важный фактор, конечно, но не единственный. «Есть такое живое существо, жук или лягушка, — подумала она, — которое в минуту опасности или страха раздувается вдвое больше своего нормального размера. Хищник, по крайней мере хотя бы чисто теоретически, увидев это, пугается и убегает». Франни чувствовала себя как этот жук. Весь город, все окружение внушало ей это чувство. Она знала, что никто не собирается заставлять ее носить, вериги, но она также знала: чтобы ее ум перестал постоянно обвинять, ей просто необходимо порвать с Оганквитом. На его улицах она всегда чувствовала, что люди не  смотрят на нее, но готовы  смотреть на нее. Постоянные жители, конечно, а не отдыхающие, приехавшие на лето. Местным жителям всегда нужно на кого-то смотреть — на хулигана, обеспеченного лодыря, ребенка из хорошей семьи, которого поймали на воровстве в магазине Портленда или Оулд-Орчард-Бич… или на девушку с расплывшейся талией.
Второй звонок, так себе, был от Джесса Райдера. Он звонил из Портленда и сначала позвонил ей домой. Ему повезло, он попал на Питера, который дал ему номер телефона Франни в Харборсайд-отеле без лишних комментариев. И все же первыми словами Джесса были:
— У тебя дома очень напряженная обстановка, да?
— Да, немного, — ответила она, не желая вдаваться в подробности. Это превратило бы их в заговорщиков.
— Из-за матери?
— Почему ты так думаешь?
— Она похожа на тех людей, которых легко вывести из себя. Этот особый взгляд, Франни. Он говорит, что если вы убьете мою священную корову, то я убью вашу.
Франни промолчала.
— Извини, я не хотел оскорбить тебя.
— А ты и не оскорбил, — ответила она. Его характеристика была очень достоверна — хотя бы чисто внешне, — но Франни все еще пыталась подавить удивление от этого глагола оскорбить.  Было очень странно услышать именно это слово из его уст. «Может, в нем есть скрытый смысл», — подумала она. Когда твой возлюбленный начинает разговоры об «оскорблении», то, значит, он уже больше не возлюбленный.
— Франни, мое предложение остается в силе. Если ты скажешь — да, я захвачу парочку колец и заскочу сегодня же днем.
«Во время перерыва», —  подумала она и чуть не рассмеялась. Смех был бы ужасной, непростительной вещью для Джесса, и Франни на секунду прикрыла трубку ладонью, дабы удостовериться, что смех не вырвется наружу. В последние шесть дней она смеялась и плакала больше, чем за все то время с пятнадцати лет, когда начала бегать на свидания.
— Нет, Джесс, — ответила она, и голос у нее был вполне спокойным.
— Я действительно хочу этого! — с разгорающейся страстностью выкрикнул он, как будто видел, что она борется со смехом.
— Я знаю, — ответила Франни — Но я еще не готова к замужеству. Я же знаю себя, Джесс. И с этим ничего не поделаешь.
— А как же ребенок?
— Я сохраню его.
— И потом откажешься?
— Я еще не решила.
Джесс замолчал, и Франни услышала другие голоса в других комнатах. У каждого свои проблемы. Жизнь, детка, — это каждодневная драма. Мы любим свою жизнь и поэтому ищем путеводную звезду, когда заглядываем в завтра.
— Я беспокоюсь о ребенке, — наконец произнес Джесс. Франни сомневалась в искренности его слов, но это было единственное, что могло причинить ей боль. И оно сработало.
— Джесс…
— И куда ты отправишься? — резко спросил он — Ты не можешь оставаться в Харборсайд-отеле все лето. Если тебе нужно жилье, я могу поискать в Портленде.
— Я уже подыскала.
— Где, или мне не следует знать и этого?
— Не следует, — ответила она, но тут же прикусила язык, сожалея, что Не смогла подыскать более вежливой формулировки.
— О! — произнес он. Голос его был пугающе тих. Наконец он очень осторожно спросил: — Могу я спросить тебя кое о чем и не получить по зубам, Франни? Потому что я действительно хочу знать. Это вовсе не риторический вопрос.
— Спрашивай, — настороженно ответила, Франни. Мысленно она подготовила себя к этому, потому что, когда Джесс начинал с таких предисловий, значит, за этим последует нечто потаенное, эгоистическое.
— Разве у меня нет никаких прав в этом деле? — спросил Джесс, — Разве я не могу разделить ответственность и принимать решения?
На секунду она испугалась,  но потом это чувство прошло. Джесс оставался самим собой, пытаясь сохранить и защитить собственный имидж для самого себя, — так поступают все мыслящие люди, когда не могут заснуть по ночам. Франни всегда нравилась рассудительность Джесса, но в ситуациях, подобных этой, она только раздражала. Такие люди, как Джесс — да и как она, — всю жизнь учились тому, что самое лучшее — идти напролом и быть активным. Но иногда нужно обжечься — и очень сильно, — чтобы понять, что в некоторых случаях лучше залечь в кустах и выждать. Его желание подразумевало добрые намерения, но все же это было только желание. Он не желал позволить ей исчезнуть.
— Джесс, — сказала она, — никто из нас не хотел этого ребенка. Я принимала таблетки, чтобы не случилось подобное. Ты ни в чем не виноват и ни за что не отвечаешь.
Он вздохнул:
— Ты позвонишь мне, когда устроишься?
— Думаю, да.
— Ты собираешься продолжать учебу?
— Возможно. Скорее всего, мне придется пропустить осенний семестр.
— Если я буду нужен тебе, Франни, ты знаешь, где меня найти. Я не выхожу из игры и не сбегаю.
— Я знаю это, Джесс.
— Если тебе понадобятся деньги…
— Хорошо.
— Звони, не пропадай. Я не хочу давить на тебя, но… Я хочу видеть тебя.
— Хорошо, Джесс.
— До свиданья, Фран.
— Пока.
Когда она повесила трубку, прощанье показалось ей окончательным, а разговор неоконченным. Он поразил ее. Они не добавили: «Я люблю тебя», во-первых. От этого ей сделалось очень грустно, она убеждала себя не грустить, но убеждения не помогали.
Последний, плохой, звонок раздался около полудня. Звонил отец. Дня два назад они завтракали вместе, и он рассказал ей, что очень беспокоится о том, как все происшедшее подействовало на Карлу. Прошлой ночью она не ложилась спать; она провела ее в гостиной, размышляя над своей фамильной генеалогией. Где-то в полдвенадцатого он спросил ее, когда же она собирается ложиться. Волосы у Карлы были распущены по плечам, и Питер сказал, что она казалась какой-то странной, как бы не совсем понимающей происходящее. На коленях у нее лежал этот толстый альбом, и она даже не взглянула на мужа, а все продолжала перелистывать страницы. Карла ответила, что не хочет спать, она еще немного посидит. Питер сказал Франни, больше разглядывая гамбургеры, чем поглощая их, что у матери простуда. Насморк. Когда Питер спросил, не хочет ли Карла стакан горячего молока, та вообще ничего не ответила. Вчера утром он нашел ее заснувшей прямо на стуле с альбомом на коленях.
Когда Карла, наконец, проснулась, то выглядела уже лучше, больше походила на себя, но простуда усилилась. Она отвергла все его попытки пригласить доктора Эдмонтона, утверждая, что это обыкновенная простуда. Она поставила себе горчичники и укуталась потеплее, утверждая теперь, что насморк уже прошел. Но Питеру не нравилось то, как она выглядит. Все это он и рассказал Франни. Хотя Карла и не позволила ему измерить себе температуру, было вполне очевидно, что у нее жар.
Отец позвонил Франни сегодня, как раз когда разразилась первая гроза. Черно-лиловые облака грозно собирались над бухтой, пошел дождь, сначала тихий, а потом настоящий ливень. Во время разговора Франни повернулась к окну и увидела, как молния ударяет в воду, как раз за волнорезом, каждый раз во время такого удара в трубке раздавалось потрескивание, будто игла проигрывателя царапала пластинку.
— Сегодня Карла лежит в постели, — сообщил Питер. — Наконец-то она согласилась, чтобы Том Эдмонтон осмотрел ее. Он думает, что у нее грипп.
— О Боже, — закрывая глаза, сказала Франни, — это не шутка в ее возрасте.
— Ты права. — Отец помолчал — Я рассказал ему обо всем, Франни. О ребенке, о ссоре, происшедшей между тобой и Карлой. Том лечит тебя с самого детства, и он умеет держать язык за зубами. Я просто хотел знать, не это ли стало причиной. Он сказал, что нет. Грипп — это грипп.
— Грипп кто  делает? — мрачно произнесла Франни.
— Что-что?
— Не обращай внимания, — ответила Фран. Ее отец был человеком с удивительно обширным кругозором, но шуточки с вирусом AC/DC были недоступны и ему. — Продолжай.
— Ну, больше не о чем говорить, милая. Доктор сказал, что вокруг много больных гриппом. Какой-то ужасной разновидности. Кажется, болезнь пришла откуда-то с юга, да и в Нью-Йорке тоже эпидемия.
— Но проспать всю ночь в гостиной… — с сомнением начала Франни.
— Доктор сказал, что, возможно, сидячее положение наиболее удобно для ее легких и бронхов. Больше он ничего не добавил, но Альберта Эдмонтон — активный член тех же организаций, что и Карла, поэтому Тому не нужно было что-то добавлять. Мы оба знали, что рано или поздно нечто подобное произойдет, Фран. Карла — президент городского Исторического общества, секретарь Женского клуба и Клуба любителей литературы, она активно занималась благотворительностью в нашем городке с тех пор, как умер Фред, а с прошлой зимы еще участвует и в Фонде милосердия. А в довершение всего Карла еще пыталась привлечь внимание к Генеалогическому обществу южного Мэна. Она измучена и истощена. Частично в этом причина того, что она обрушилась на тебя. Единственное, что добавил Эдмонтон, это то, что она подготовила благоприятную почву для первого же попавшегося вируса. Это все, что он мог сказать. Она стареет, Франни, но не хочет сдаваться. Она работала еще более напряженно, чем я.
— Ей очень плохо, папа?
— Она лежит в постели, пьет сок и принимает таблетки, которые прописал Том. Сегодня я взял отгул, а завтра миссис Холидей посидит с ней. Она хочет, чтобы это была именно миссис Холидей, чтобы они попутно могли составить повестку дня июльского заседания Исторического клуба. — Питер тяжело вздохнул. — Иногда мне кажется, что она хочет умереть прямо на своем боевом посту.
Франни робко произнесла:
— Как ты думаешь, она не будет возражать, если я…
— В данный момент будет. Но дай ей время, Фран. Ей нужно пережить все это.
Теперь, спустя четыре часа, накидывая на голову шарф, Франни сомневалась, захочет  ли мать пережить все это. Возможно, если она решит избавиться от ребенка, никто в городе даже не догадается об этом. Однако вряд ли. В маленьких городках носы у людей чувствуют веяние ветра с особой остротой. И, конечно, если она оставит ребенка… но она еще не думала об этом всерьез. Не думала? 
Надевая легкий плащ, Франни чувствовала, как ее охватывает чувство вины. Конечно, ее мать переутомилась. Франни заметила это, когда приехала из колледжа и они обменялись поцелуями. Под глазами у Карлы появились мешки, кожа приобрела желтоватый оттенок, а седины в волосах, всегда уложенных в аккуратную прическу, стало, очевидно, больше, несмотря на тридцатидолларовую краску. Но все же… Мать была истеричкой, законченной истеричкой. А Франни оставалось только спрашивать себя, как определить долю своей вины в том случае, если грипп матери перейдет в воспаление легких или приведет к полному упадку сил. Или она вообще умрет. Господи, какая ужасная мысль. Этого не может произойти, нет. Господи, пожалуйста, нет. Лекарства выбьют из нее эту болезнь, и если Франни не будет попадаться матери на глаза, спокойно вынашивая младенца в Сомерсуэрте, ее мать оправится от удара. Она.
Зазвонил телефон. Франни тупо уставилась на него, на улице сверкнула молния, гром прогремел так близко, что она зажмурилась. Дзинь-дзинь-дзинь.  Но ведь было уже три звонка, кто бы это мог быть еще? Дебби вряд ли позвонит еще раз, да и Джесс тоже. Может быть, это какой-нибудь торговый агент? А может, и Джесс в надежде на последнюю попытку.
Пока Франни снимала трубку, она уже была уверена, что это отец, и известие будет ужасным. «Это пирог, — сказала она себе. — Ответственность — это пирог. Некоторая ответственность перекладывается на благотворительность, которой занималась мать, но ты только обманываешь себя, если думаешь, что тебе не достанется огромный, горький кусок. И съесть его придется до последней крошки».
— Алло. — В трубке молчали, и Франни, испуганная и растерянная, повторила: — Алло?…
Она услышала голос отца:
— Фран? — Затем снова сдерживаемый вздох, и Франки с нарастающим чувством ужаса поняла, что ее отец пытается сдержать, подавить рыдания. Одной рукой она сжала горло, теребя пальцами узел шарфа.
— Папа? Что случилось? Что-то… с мамой?.
— Франни, я заеду за тобой. Я… я приеду и заберу тебя. Это все, что я могу сделать.
— С мамой все в порядке? — выкрикнула она в трубку. Гром снова прокатился над бухтой, заставив ее вздрогнуть, и Франни заплакала — Скажи мне, папа.
— Ей намного хуже. Это все, что я могу сказать, — ответил Питер, — Где-то через час после нашего разговора ей стало хуже. Поднялась температура. Начался бред. Я пытался дозвониться до Теда… Но Рейчел сказала, что его нет, что очень много больных… поэтому я позвонил в Санфордскую больницу, но там мне ответили, что все кареты скорой помощи на вызовах, но они внесут Карлу в список. В список,  Франни, что, к черту, значит этот список? Я  знаю Джима Уорингтона, водителя одной из машин скорой помощи, — пока не случится какая-нибудь авария на шоссе № 95, он сидит и весь день играет в карты. Что значит этот список? —  Питер почти кричал.
— Успокойся, папа. Успокойся. Успокойся! — Франни снова расплакалась, рука ее перестала теребить узел шарфа и занялась глазами. — Если мама все еще дома, тебе лучше самому позаботиться о ней.
— Нет… нет, они приехали минут пятнадцать назад. И, о Господи, Франни, в машине уже было шестеро.  Один из них Уилл Ронсон, тот, который работает в аптеке. И Карла… твоя мать… она пришла в себя, когда они забирали ее, она все время повторяла: «Я не могу дышать, Питер, я не могу дышать. Почему я не могу дышать?» О Господи! — закончил он дрожащим детским голосом, который еще больше испугал ее.
— Ты в состоянии вести машину, папа? Ты сможешь доехать?
— Да, — ответил он. — Конечно. — Казалось, последним усилием воли он старался взять себя в руки.
— Я буду ждать тебя у выхода.
Франни повесила трубку и, будучи не в силах унять дрожь, быстро спустилась по лестнице. Стоя на крыльце отеля, она увидела, что хотя дождь еще идет, но тучи последней грозы уже расступаются, сквозь них пробивается луч заходящего солнца. Она автоматически поискала радугу и увидела ее — высоко над водой, неясную, мистическую дугу. Вина зашевелилась и заворчала, тревожа новую жизнь внутри нее, и Франни заплакала. «Ешь свой пирог, — опять сказала она себе, ожидая, когда приедет отец — У этого пирога ужасный вкус, вот и ешь его. Можешь взять и второй кусочек, и третий. Ешь свой пирог, Франни, ешь до последней крошки».

Глава 21

Стью Редмен был испуган.
Он выглянул в зарешеченное окно своей новой комнаты в Стовингтоне, штат Вермонт, и увидел раскинувшийся внизу маленький городок, маленькую автозаправку, нечто вроде маленькой фабрики, главную улицу, реку, главное шоссе, а за ним гранитный скелет окраинного запада Новой Англии — Зеленые горы.
Он был испуган, потому что это больше походило на тюремную камеру, чем на больничную палату. Он боялся, потому что Деннинджер исчез. Он не видел Деннинджера со времени начала своего путешествия из Атланты сюда. Дейтц тоже исчез. Стью думал, что, возможно, Деннинджер и Дейтц больны, а может быть, и мертвы. Кто-то допустил оплошность. Или это, или болезнь, которую Чарльз Д. Кэмпион привез в Арнетт, была более заразна, чем кто-либо мог предположить. Другими словами, в слаженности Центра вирусологии Атланты была пробита брешь, и Стью считал, что теперь каждый, кто имел хоть какое-то отношение к этому, занимался собственными исследованиями Великолепного-А, или супергриппа. И здесь они продолжали брать у него анализы, но теперь все это происходило как-то беспорядочно. График стал нерегулярным. Результаты записывались наспех, и Стью подозревал, что кто-то небрежно просматривал их, а потом, скомкав, выбрасывал в ближайшую корзину.
Однако не это было самым ужасным. Самым ужасным было оружие. Медсестер, которые приходили брать анализы крови, мокроты или мочи, теперь постоянно сопровождал солдат в белом комбинезоне, у этого солдата был прикрепленный к поясу «кольт» 45-го калибра армейского образца в пластиковом пакете, и Стью не сомневался, что, если он попытается выкинуть шуточку вроде той, что он проделал с Дейтцом, «кольт» разорвет конец пакета дымом и огнем, и Стью Редмен превратится в Золотого Олди.
Если они действовали по приказу, значит, он превратился в человека, которого можно пустить в расход. Находиться под стражей — плохо. Но находиться под стражей с возможностью быть пущенным в расход… это очень  плохо.
Теперь Стью каждый вечер внимательно следил за программой новостей. Человек, совершивший попытку государственного переворота в Индии, был пойман «внешними врагами» и убит. Полиция все еще разыскивала террориста или группу террористов, организовавших вчера взрыв на электростанции в Ларами, штат Вайоминг. Верховный Суд утвердил поправку к закону о запрете увольнения гомосексуалистов с работы. Впервые пронесся шепоток и о других вещах. Официальные представители атомной электростанции в Миллер-Кантри, штат Арканзас, отвергли предположение об оплавлении реактора. Атомная электростанция, расположенная в маленьком городке под названием Фоук, в тридцати милях от границы Техаса, действительно имела небольшие проблемы с оборудованием, контролирующим систему охлаждения ядерного реактора, но причин для беспокойства нет. Военные подразделения в этом округе уже приняли все меры предосторожности. Стью сомневался, что армейские подразделения смогут принять какие-то меры, если реактор в Фоуке повторит Китайский синдром. Он подумал, что войска могли оказаться в юго-западном Арканзасе и по другой причине. Фоук находился неподалеку от Арнетта.
Другой корреспондент сообщал, что эпидемия гриппа на Восточном побережье находится в начальной стадии и имеет русское происхождение, но беспокоиться не о чем, нужно только поберечься очень маленьким и престарелым. Интервью брали у усталого нью-йоркского врача в коридоре бруклинской больницы Мерси. Он сказал, что грипп, по-видимому, является очень стойкой разновидностью Русского-А, и попросил репортеров надеть маски. Затем, совсем неожиданно, он стал говорить что-то еще, но звук оборвался, так что можно было наблюдать только за движением его губ. Появилось изображение ведущего в студии, который сказал: «В Нью-Йорке отмечены случаи смертельного исхода в результате заболевания гриппом, но в большинстве своем причиной является высокий уровень загрязнения окружающей среды в многомиллионном городе, а также наличие вируса СПИД. Официальные представители подчеркивают, что эта разновидность гриппа относится именно к группе Русский-А, а не к более опасному заболеванию — паротиту, т. е. свинке. И все же, старый совет — самый лучший, как говорят врата: оставайтесь в постели, побольше отдыхайте, пейте побольше жидкости и принимайте аспирин, чтобы сбить температуру».
Ведущий теленовостей ободряюще улыбнулся… а за камерой кто-то чихнул.
Теперь солнце касалось горизонта, окрашивая его золотом, которое скоро превратится в багрянец, а затем так же скоро выцветет и зальет небо оранжевым закатом. Самым ужасным для Стью стали ночи. Они переносили его в ту часть страны, которая была незнакома ему, и еще более чужой она становилась ночью. В самом начале лета количество зелени, которое он видел через окно, казалось ему ненормальным, чрезмерным и немного путающим. У него не было друзей; насколько он знал, все люди, с которыми он летел самолетом из Брейнтри в Атланту, были мертвы. Он был окружен людьми-роботами, бравшими у него кровь для анализов под прицелом оружия. Он боялся за свою жизнь, хотя до сих пор чувствовал себя хорошо и начинал верить, что не подхватит Это, чем бы Это ни было.
Стью думал над тем, сможет ли он выбраться, исчезнуть из своего заточения.

Глава 22

24 июня Крейтон нашел Старки уставившимся на экраны мониторов и сцепившим руки за спиной. Он увидел поблескивающее кольцо выпускника Вест-Пойнта на правой руке и почувствовал, как волна жалости охватила его. Старки уже десять дней поддерживал себя антидепрессантами, он был близок к очевидному краху. Но, подумал Крейтон, если его подозрения насчет телефонного звонка подтвердятся, то настоящий крах уже произошел.
— Лен, — как бы удивившись, произнес Старки, — хорошо, что ты пришел.
— De nada, —  слегка улыбнувшись, ответил Крейтон.
— Ты же знаешь, с кем я разговаривал по телефону.
— Это был действительно он?
— Да, Президент. Меня уволили. Этот грязный старикашка дал мне отставку. Конечно, я знал, что это неизбежно. Но все равно, мне больно. Чертовски больно. Обидно, что исходит это от этакого добродушного мешка с дерьмом. — Ну что же, — продолжал Старки, проводя рукой по лицу. — Дело сделано. И исправить ничего нельзя. Теперь за все отвечаешь ты. Он хочет, чтобы ты как можно скорее вылетел в Нью-Йорк. Он вызовет тебя на ковер и будет жевать твою задницу, пока не превратит ее в окровавленный коврик для ног, а ты будешь молча сносить все и говорить: «Да, сэр». Мы сделали для спасения все, что могли. Этого достаточно. Обвиняют меня, этого достаточно.
— Если так, то эта страна должна встать перед тобой на колени.
— Регулятор жег мне руку, но я… я сдерживал сколько мог, Лен. Я держал. —  Старки говорил спокойно и уверенно, но глаза его снова уставились в монитор, и губы на мгновение задрожали. — Я не смог бы сделать это без тебя.
— Ну… мы исколесили вместе почти всю страну, Билли, разве не так?
— У тебя еще будет время поговорить об этом, солдат. А теперь слушай. Есть нечто, имеющее первостепенную важность. Тебе нужно встретиться с Джеком Кливлендом при первой же возможности. Он знает, кто стоит за обеими завесами, железной и бамбуковой. Он знает, как связаться с ними. Ему не нужно продолжать упорствовать в том, что должно быть сделано. Он знает, что все произойдет очень быстро.
— Я не понимаю, Билли.
— Мы должны предположить худшее, — объяснил Старки, и дрожащая улыбка появилась на его лице. Верхняя губа приподнялась и задрожала, как подергивается морда цепной собаки. Он указал на листы желтой бумаги, лежащие на столе — Теперь это вырвалось из-под контроля. Перекинулось в Орегон, Небраску, Луизиану, Флориду. Отмечены случаи заболевания в Мексике и Чили. Когда мы потеряли Атланту, мы потеряли троих человек, которые лучше всех умели справиться с этой проблемой. Мы так ничего и не добились с мистером Стюартом «Принцем» Редменом. Ты знаешь, они специально ввели ему этот вирус. А он-то думал, что это седативное. Но его тело убило вирус, и никто не имеет ни малейшего представления — как.
Если бы у нас было шесть недель, мы смогли бы повторить опыт. Но у нас нет этого времени. История с гриппом просто великолепна, но она настоятельно требует — настоятельно,  — чтобы вторая сторона никогда не догадалась, что подобная ситуация в Америке была создана искусственно. Это может вызвать ненужные толки.
— У Кливленда есть от восьми до двадцати мужчин и женщин в СССР и от пяти до десяти в каждой из европейских стран. Даже я не знаю, сколько их в красном Китае. — У Старки снова задрожали губы — Когда сегодня днем ты встретишься с Кливлендом, единственное, что тебе нужно сказать, — это «Римские дожди».  Ты не забудешь?
— Нет, — ответил Лен. Рот его свело. — Неужели ты действительно считаешь, что они сделают это? Эти мужчины и женщины?
— Наши люди получили эти передачки неделю назад.
Они считают, что в них содержатся радиоактивные вещества. Это все, что им необходимо знать, ведь так, Лен?
— Конечно, Билли.
— И если ситуация изменится от плохой к… ужасной, никто даже не узнает. Сведения о «Голубом Проекте» не были разглашены до конца, мы уверены в этом. Новый вирус, мутация… наши противники могут подозревать, но у них будет слишком мало времени. Лен…
— Да, Билли?
Старки снова смотрел на монитор.
— Несколько лет назад моя дочь подарила мне томик стихов. Поэта по фамилии Йитс. Она сказала, что каждый военный просто обязан прочитать Йитса. Мне казалось, что это было шуткой с ее стороны. Лен, ты когда-нибудь слышал об Йитсе?
— Кажется, да, — ответил Крейтон. Подумав, а потом передумав сообщать Старки, что фамилия поэта произносится Йейтс.
— Я прочел каждую строку, — произнес Старки, не отводя глаз от молчаливого кафе на экране монитора — В основном только потому, что она думала, будто я не сделаю этого. Нельзя быть такой предубежденной. Я не очень-то многое понял — мне кажется, Йитс был сумасшедшим, — но я прочел все. Забавные стихи. Даже не всегда написано в рифму. Но в этой книжонке было одно стихотворение, которое я просто не в силах забыть. В нем этот сумасшедший, казалось, описал все, чему я посвятил всю свою жизнь, ее безнадежность, ее проклятое благородство. Он сказал, что все разваливается. Он сказал, что центра уже больше не существует. Мне кажется, он хотел сказать, что все становится многослойным, Лен. Йитс знал, что рано или поздно все станет распадаться, слой за слоем, даже если он и не знал ничего больше. А когда я впервые прочитал это стихотворение, у меня мурашки поползли по всему телу, да я До сих пор чувствую то же самое. Я выучил эту часть наизусть. «Какое свирепое животное — его время придет — склоняется к Рождающемуся в Вифлееме?»
Крейтон стоял молча. Ему нечего было сказать.
— Зверь уже в пути, — поворачиваясь, сказал Старки. Он усмехнулся сквозь слезы. — Оно в пути, и оно намного свирепее, чем мог себе представить этот Йитс.
Все распадается на части. Задача в том, чтобы сдерживать столько, сколько сможем, и как можно дольше.
— Да, сэр, — сказал Крейтон и впервые почувствовал, как слезы наворачиваются ему на глаза — Да, Билли.
Старки протянул ему руку, и Крейтон сжал ее обеими руками. Ладонь Старки была старой и холодной, как сброшенная змеей кожа, в которой умер какой-то маленький обитатель прерий, оставив свой хрупкий скелетик в оболочке рептилии. Слезы переполнили нижние веки Старки и сбежали по его тщательно выбритым щекам.
Мне нужно завершить кое-какие дела, — сказал Старки. Он снял кольцо Вест-Пойнта с правой руки и обручальное с левой. — Для Синди. Для моей дочери. Проследи, чтобы она получила их, Лен.
— Конечно.
Старки направился к двери.
— Билли? — окликнул его Лен Крейтон. Старки обернулся. Крейтон застыл, вытянувшись стрункой, слезы бежали по его щекам. Он отдал салют.
Старки отсалютовал в ответ, а затем вышел.
Лифт монотонно гудел, световое табло отмечало этажи. Раздался гудок тревоги — мрачное гудение, как будто кто-то знал, что это предупреждение о ситуации, которую уже нельзя поправить, — когда он своим личным ключом открывал дверь, чтобы попасть в гараж. Старки представил, как Лен Крейтон наблюдает за его передвижениями, глядя на мониторы, смотрит, как он садится в «джип» и едет по безлюдной зоне контроля, через ворота с табличкой «ЗОНА ПОВЫШЕННОЙ СЕКРЕТНОСТИ. БЕЗ ОСОБОГО РАЗРЕШЕНИЯ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Контрольные пункты походили на стеклянные кабины, стоящие на скоростном шоссе. В них все еще находились стражи, но солдаты за тонированными стеклами были мертвы и тела их высохли, мумифицировались под жгучим солнцем пустыни. Кабины были пуленепробиваемыми, но они не были защищены от проникновения вирусов. Застывшие, остекленевшие глаза солдат бессмысленно смотрели на него, когда Старки проезжал мимо, — единственный движущийся предмет на отрезке дороги между вереницей домиков Квонсета и приземистыми зданиями из шлакоблоков.
Он остановился позади приземистого здания с табличкой «ВХОД КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩЕН. ТОЛЬКО С ПРОПУСКОМ КАТЕГОРИИ А-1-А», висящей на двери. Одним ключом он открыл дверь, вторым включил лифт. Страж, мертвый, как гвоздь, и окоченевший, как кочерга, смотрел на него из стеклянной кабины слева от лифта. Когда подошел лифт и открылись дверцы, Старки быстро шагнул внутрь. Ему казалось, что он чувствует на себе взгляд мертвого стража, тяжелый взгляд глаз, напоминающих два запыленных камешка.
Лифт опускался так быстро, что у Старки чуть не вывернуло внутренности. Нежно звякнул колокольчик, когда лифт достиг цели. Дверцы открылись, и приторный запах разложения ударил его, как пощечина. Запах не был слишком сильным, потому что воздухоочистители все еще работали, но даже они не могли полностью истребить этот дух. «Когда человек умирает, он хочет, чтобы об этом знали», — подумал Старки.
Перед лифтом распростерлось около дюжины тел. Старки осторожно переступал через них, не желая наступить на разлагающуюся, вздутую руку или споткнуться о вытянутую ногу. Он может вскрикнуть, но ему определенно не хотелось делать этого. Нельзя кричать в могиле, потому что уже один звук этого крика может отправить на тот свет, а Старки именно там и находился: в могиле. Все выглядело как отлично финансируемая научная лаборатория, но на самом деле только и ждало, чтобы превратиться в могилу.
Дверцы лифта закрылись позади него; с надсадным гулом лифт автоматически начал подниматься вверх. Старки знал, что лифт не может подняться, пока кто-то не вызовет его поворотом специального ключа; но так как установленный порядок и связь были нарушены, компьютеры подключили лифты к общей программе. Почему эти несчастные мужчины и женщины лежали здесь? Очевидно, они надеялись, что компьютеры забудут перевести лифты в аварийный режим. В этом была определенная логика. Здесь все полетело к чертям. Старки пошел по коридору, ведущему в кафе, стук каблуков казался оглушительным в гулкой тишине. Сверху флуоресцентные лампы, забранные фиксирующими рамами, разливали резкий, не дающий теней свет. Тела лежали и в коридоре. Мужчина и женщина, они были без одежды, в головах зияли дыры. «Они развлеклись, — подумал Старки, — потом он застрелил ее, а затем покончил с собой. Любовь среди вирусов».
Револьвер 45-го калибра армейского образца все еще был зажат у мертвеца в руке. Кафельный пол был заляпан кровью и серым веществом, напоминающим овсяную кашу. Старки подавил в себе сильное, но, слава Богу, мимолетное желание наклониться и прикоснуться к холмикам груди мертвой женщины, чтобы проверить, твердые они или мягкие.
Еще дальше по коридору, прислонившись к двери, сидел мужчина, к его шее шнурком от ботинка была привязана записка. Подбородок его упал на грудь, закрывая написанное. Старки пальцами приподнял подбородок и откинул голову мужчины назад. Когда он проделывал это, глаза мужчины с негромким стуком провалились внутрь. Красным фломастером было написано: «ТЕПЕРЬ ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ЭТО СРАБОТАЛО. ВОПРОСЫ ЕСТЬ?» Старки отпустил подбородок мужчины. Голова так и осталась поднятой вверх в неудобном положении, темные, пустые глазницы смотрели прямо вперед. Старки попятился. Он почувствовал, что плачет, потому что у него не было никаких вопросов.
Дверь кафе была широко распахнута. На ней висела большая доска объявлений. Старки прочитал, что 20 июня должен состояться матч по игре в кегли. «Грим гатерболлерс» против «Фест страйперс» в чемпионате лаборатории. Также Анна Флосе желала поехать в Денвер или Боулдер 9 июля. Она искала попутчика, чтобы пополам оплатить расходы и по очереди вести машину. А некто Ричард Беттс хотел избавиться от дружелюбных щенков, смесь колли и сенбернара. К тому же в воскресенье в кафе должно было состояться богослужение.
Старки прочитал все объявления и лишь после этого вошел внутрь. Внутри запах был сильнее — к запаху мертвых тел добавился запах прокисшей пищи. Старки с ужасом огляделся вокруг. Казалось, глаза некоторых тел смотрят на него.
— Послушайте… — произнес он и поперхнулся. Он не имел ни малейшего представления, что ему следует сказать.
Старки медленно подошел к тому месту, где сидел Фрэнк Д. Брюс, уткнувшись лицом в тарелку с супом. Несколько секунд он разглядывал Фрэнка Д. Брюса. Затем приподнял голову Фрэнка Д. Брюса, взяв ее за волосы. Тарелка приподнялась вместе с головой, прилипнув к лицу. Старки в ужасе уставился на это зрелище, а потом сбил тарелку, та со звоном упала на пол и перевернулась. Остатки супа облепили лицо Фрэнка Д. Брюса, как останки заплесневелого тела. Старки достал из кармана платок и вытер все, что мог. Глаза Фрэнка Д. Брюса были залеплены супом, но Старки не посмел протереть веки. Он боялся, что глаза Фрэнка Д. Брюса могут запасть в череп, как глаза того человека с запиской на груди. Но еще больше он боялся, что веки, освобожденные от клейкой массы, которая прикрывала их, могут приподняться вверх, как занавеси на окнах. Больше всего он боялся того выражения, которое мог увидеть в глазах Фрэнка Д. Брюса.
— Рядовой Брюс, — мягко произнес он. — В отставке.
Старки аккуратно прикрыл платком лицо Фрэнка Д. Брюса. Затем развернулся кругом и вышел из кафе, печатая шаг, как на плацу. На полпути к лифту он подошел к мужчине с запиской, привязанной к шее. Старки присел рядом с ним, взвел курок своего пистолета и вставил дуло себе в рот.
Раздавшийся выстрел прозвучал приглушенно и совсем не драматично. Ни одно из тел не обратило на это ни малейшего внимания. Очистители воздуха позаботились об облачке дыма. В недрах лаборатории «Голубого Проекта» застыла тишина. В кафе платок Старки слетел с лица рядового Фрэнка Д. Брюса и приземлился на пол. Казалось, Фрэнк Д. Брюс не возражает, но Лен Крейтон вдруг обнаружил, что он все чаще и чаще смотрит на монитор, изображающий Брюса, и удивляется, какого черта Билл не вытер суп с его век, пока находился там. Скоро, очень скоро он предстанет перед Президентом Соединенных Штатов, но суп, застывший на веках Фрэнка Д. Брюса, беспокоил его больше. Намного больше.

Глава 23

Ренделл Флегг, чья темная кожа сливалась с чернотой ночи, шагал на юг по федеральному шоссе № 51, прислушиваясь к ночным шорохам, плотно обступавшим эту узкую дорогу, которая рано или поздно, но выведет его из Айдахо в Неваду. Из Невады он сможет отправиться в любую сторону. От Нового Орлеана до Ногалеса, от Портленда, штат Орегон до Портленда, штат Мэн это была его страна, и никто не знал и не любил ее больше. Он знал, куда ведут дороги, и он шел по ним ночью. Теперь, за час до рассвета, он находился где-то между Грасмером и Риддлом, западнее Твин-Фолс, но все еще севернее резервации Герцогская долина, простиравшейся на территории двух штатов. А разве это было плохо?
Он шел быстрым шагом, постукивая сбитыми каблуками запыленных ботинок по асфальту, придерживаясь обочины дороги, и, если на горизонте появлялись фары автомобиля, отступал подальше, прижимаясь к мягкому плечу высокой травы, в которой ночные пичуги свили себе гнезда… и машина проезжала мимо, водитель, возможно, и чувствовал легкую дрожь, как будто въехал в полосу холодного воздуха, а его спящая жена и дети вздрагивали, как будто им одновременно приснился дурной сон.
Он шел на юг, на юг по шоссе № 51, стертые каблуки его грубых ковбойских ботинок отбивали ритм по асфальту, — высокий мужчина неопределенного возраста в линялых потертых джинсах и видавшей виды куртке. Его карманы были набиты пятьюдесятью видами спорной литературы — памфлетами на разные темы, риторикой по разным поводам. Когда такой человек сует вам книжонку, вы безропотно берете ее, не обращая внимания на обсуждаемый в ней предмет: опасность атомных электростанции, связь правительства с наркомафией, профсоюзы фермеров, Свидетели Иеговы (Если вы можете ответить на эти три вопроса «да», вы будете СПАСЕНЫ!),  цветные за равноправие. Все это было в его арсенале, и даже больше.
На нагрудных карманах его куртки было по рисунку. На правом — желтое улыбающееся лицо. Ha левом — свинья в фуражке полицейского, а под ее изображением красными буквами в виде капель крови было написано: «КАК ТВОЯ СВИНИНКА?»
Не останавливаясь и не снижая темпа, он продвигался вперед, сливаясь с ночью. В темноте его глаза, казалось, горели фанатичным огнем. За спиной у него висел старенький потертый рюкзак. Лицо сияло мрачной радостью, как и его сердце, подумаете вы, — и будете абсолютно правы. Лицо его излучало счастье, граничащее с ненавистью, и такое ужасающе щедрое тепло, что оно заставляло уставшую официантку из придорожного кафе ронять стаканы, а встречных детишек врезаться на своих велосипедах в дощатый забор, а затем с плачем кидаться к матери, потирая ручонкой разбитые колени. Лицо его гарантировало превращение спора за стойкой бара в кровавую драку.
Он шел на юг, по шоссе № 51 где-то между Грасмером и Риддлом, теперь уже намного ближе к Неваде. Скоро он сделает привал и проспит весь день, проснувшись только с наступлением сумерек. Пока на маленьком костерке (не дай Бог увидят дым!) будет готовиться его ужин, он будет читать, и неважно что: дешевый порнороман, или, может быть, «Майн кампф», или книжку комиксов, или одну из реакционных газетенок, или «Сыновья патриотов». Когда дело касалось печатного слова, Флегг был читателем на любой вкус.
После ужина он возобновит свой поход, направляясь на юг по этому прекрасному шоссе, сливаясь с этой Богом сотворенной первозданной красотой, наблюдая, вдыхая и прислушиваясь, в то время как климат будет становиться все суше, подавляя растительность, превращая ее в колючки и перекати-поле, а горы начнут вздыматься над землей, словно выгнутые спины динозавров. Завтра к рассвету или послезавтра он доберется до штата Невада, минуя сначала Овихи, затем Маунтин-Сити, а там, в Маунтин-Сити, живет человек по имени Кристофер Бредентон, который побеспокоится, чтобы в его распоряжении оказались чистая машина и чистые бумаги, а затем страна оживет во всех своих великих возможностях, государственные органы с целой системой дорог, вмурованных в их кожу, как капилляры, готовы принять его — темное пятно иностранной политики, — его сердце, печень, легкие, мозг. Он был тромбом, ищущим зацепки, осколком кости, жаждущим впиться в мягкую ткань, одинокой, бездомной клеткой в поисках приятеля — вместе они могли бы похозяйствовать и разрастись в уютную злокачественную опухоль.
Он постукивал каблуками по дорожному покрытию, размахивая руками. Он был известен, очень известен среди бродяг, бедняков и безумцев, среди профессиональных революционеров и тех, кто научился ненавидеть так, что их ненависть проступает на лицах, как герпес, и они не хотят ни с кем общаться, кроме себе подобных, принимающих их в дешевых меблирашках, увешанных лозунгами и плакатами, в полуподвальных помещениях, где грудой лежат распиленные трубы, набитые взрывчаткой, или в задних комнатах и каморках, в которых обсуждаются безумные планы: убить члена федерального правительства, выкрасть ребенка прибывшего с визитом высокопоставленного лица или ворваться в зал заседаний «Стандарт ойл» с заложниками и автоматами и убить всех во благо народа. Он был известен в этих кругах, но даже самый отчаянный из них мог смотреть на его темное усмехающееся лицо только мельком, бросая косые взгляды. Женщины, которых он брал к себе в постель, даже если они свели сексуальную жизнь к чему-то обычному, как, например, к холодной закуске, принимали его окоченевшим, напряженным телом с сочувствием, граничащим с ужасом и отвращением. Они принимали его, как могли бы принимать барана с золотистыми глазами или черную собаку, — и когда дело было сделано, оставались холодны,  настолько холодны,  что казалось невероятным, что они когда-нибудь смогут оттаять и снова стать теплыми. Когда он приходил на собрания, то истеричные выкрики — клевета, осуждение, обвинения, идеологические нападки — прекращались. На секунду воцарялась тишина, лица присутствующих начинали поворачиваться к нему, а потом отворачиваться, как будто он пришел к ним с зажатой в руке ужасной машиной разрушения, в тысячи раз ужаснее, чем пластиковые бомбы, создаваемые в подземных лабораториях студентами-богоотступниками, или с армейским оружием, купленным на черном рынке у жирного сержанта-интенданта. Казалось, он пришел к ним со старинным приспособлением, покрытым засохшей кровью, веками скрываемом, но теперь снова готовым к действию, вносимым на их собрание как некий дар души, праздничный пирог со свечами из нитроглицерина. А когда разговор возобновлялся, он снова становился рациональным и упорядоченным — насколько разумными и последовательными могут быть слова в устах безумных, — и все стороны приходили к согласию.
Он шел вперед, ногам было удобно в ботинках, уютно растоптанных во всех нужных местах. Его ноги и эти старые ботинки были старыми любовниками. Кристофер Бредентон из Маунтин-Сити знал его как Ричарда Фрая. Бредентон был у них проводником в одной из подземных систем, по которым перемещались дезертиры. Полдюжины различных организаций, начиная от «Венсеремос» и кончая «Бригадой Че Гевары», знали, что у Бредентона водятся деньги. Он был поэтом, который иногда бесплатно читал лекции в университете или путешествовал по штатам западнее Юты, Невады и Аризоны, давая уроки английского языка в средних школах, ошеломляя мальчиков и девочек (как он надеялся) утверждением, что поэзия жива — напичкана наркотиками, но все равно определенно обладает скрытой живучестью. Теперь Бредентону было уже под шестьдесят, лет двадцать назад его уволили из одного из калифорнийских колледжей за излишнюю приверженность социал-демократии. Он увлекся идеями, сформулированными Великой Чикагской конвенцией 1968 года, затем связывался то с одной радикальной группировкой, то с другой, сначала избегая безумства этих групп, но потом полностью окунувшись в их деятельность.
Темный человек шагал, улыбаясь. Бредентон представлял собой только один конец трубопровода, но таковых было тысячи — трубы, по которым двигались безумцы, неся свои бомбы и книги. Трубы были связаны между собой, указательные столбы — замаскированы, но вполне видны для посвященных. В Нью-Йорке он был известен как Роберт Франк, и его утверждение, что он негр, никогда не обсуждалось, хотя у него и была довольно светлая кожа. Он и еще один негр — ветеран вьетнамской войны — у черного было больше чем достаточно причин для ненависти, ведь он потерял во Вьетнаме ногу, — успокоили шестерых полицейских в Нью-Йорке и Нью-Джерси. В Джорджии он был известен как Рамсей Форрест, отдаленный потомок Натана Бедфорда Форреста, и в белом балахоне Ку-Клукс-Клана он участвовал в двух нападениях, кастрации и поджоге негритянских лачуг. Но все это было давным-давно, в начале шестидесятых, во времена первых гражданских волнений. Иногда ему казалось, что он был рожден в этой борьбе. Он определенно не мог вспомнить, что же происходило с ним до этого, кроме того, что он уроженец Небраски и что когда-то ходил в школу с рыжим кривоногим пареньком по имени Чарльз Старкуэзер. Гораздо яснее он помнил демонстрации за права человека в 1960 и 1961 годах — драки и ночные погони, церкви, которые взрывались, будто некое чудовище внутри них разрасталось настолько, что уже не могло помещаться там. Он хорошо помнил переезд в Новый Орлеан в 1962 году и свою встречу с молодым безумцем, который развешивал листовки, призывающие Америку оставить Кубу в покое. Этот парень определенно был Ли Харви Освальдом, и у Флегга с собой всегда в одном из многочисленных карманов была пара принадлежавших Освальду брошюр. Он был членом минимум сотни различных организационных комитетов. Он принимал участие в демонстрациях против компаний, входящих в Большую дюжину, вместе с обитателями сотен студенческих общежитий. Он задавал  вопросы, которые очень раздражали облеченных властью преподавателей, когда они читали свои лекции, но он никогда не задавал вопросы им лично: эти торгаши знаниями, облеченные властью, быстро подмечали в его усмехающемся, загорелом лице некую причину для тревоги и поскорее уносили ноги с кафедры. Точно так же он никогда не выступал на массовых митингах, потому что от его истеричного крика могли выйти из строя микрофоны и перегореть электрические провода. Но он писал речи для тех, кто выступал, и эти речи чаще всего заканчивались нарушением общественного порядка, переворачиванием машин, студенческими забастовками и экстремистскими вылазками. В начале семидесятых он свел знакомство с человеком по имени Дональд Де Фриз, которому предложил взять подпольную кличку Любимчик. Де Фриз помогал разрабатывать планы, результатом которых явилось похищение богатой наследницы, и именно он предложил довести эту наследницу до сумасшествия, а не просто отпустить ее за выкуп. Он улизнул из маленького домика в Лос-Анджелесе, где заседали Де Фриз и другая мелкая сошка, минут за двадцать до появления полиции. Он крался по улице, его огромные пыльные ботинки постукивали по тротуару, а на лице сияла зловещая ухмылка, заставлявшая матерей хватать своих детей и бегом уносить их домой, ухмылка, от которой у беременных начинались предродовые схватки. А позже, когда разрозненные остатки группы собрались вместе, единственное, что им было известно, это то, что был некто, связанный с группой, возможно, какая-то шишка, какой-то проныра, человек неопределенного возраста, мужчина по кличке Странствующий Хлыщ или реже Пугало.
Итак, он сокращал расстояние размеренным шагом. Два дня назад он был в Ларами, штат Вайоминг, в составе группы, которая подорвала электростанцию. Сегодня он шел по шоссе № 52 между Грасмером и Риддлом, направляясь в Маунтин-Сити. Завтра он будет где-то еще. И он был счастливее, чем когда-либо, потому что…
Он остановился.
… потому что что-то приближается.  Он чувствовал это в ночном воздухе почти на вкус. Он осязаемо  ощущал это — приправленный сажей обжигающий привкус, исходящий отовсюду, как будто Бог планировал вечеринку и вся цивилизация собиралась участвовать в барбекью. Угли уже разгорались, белесые и слоистые снаружи, красные внутри, как глаза дьявола. Большое событие, великое событие.
Время его преображения пришло. Он собирался родиться во второй раз, он собирался проклевать себе путь из утробы неведомого большого животного, уже сейчас корчащегося в предродовых муках, медленно продвигаясь наружу по родовым путям, уставясь горящими глазами в темноту.
Он родился, когда времена изменились, и теперь времена тоже меняются. Это витало в воздухе, в ласковом ветерке нежного вечера штата Айдахо.
Время для преображения почти настало. Он знал. Почему же тогда ему вдруг стала подвластна магия? Он закрыл глаза, подняв разгоряченное лицо к темному небу, уже готовому встретить рассвет. Улыбаясь, он сконцентрировал свою энергию. Пыльные стоптанные подошвы его ботинок начали подниматься над дорогой. На дюйм. На два. Три дюйма, улыбка превратилась в оскал. Теперь он поднялся на целый фут. Оторвавшись на два фута от земли, он завис над дорогой, под ним все еще колыхалось небольшое облачко пыли. Затем он почувствовал, как первые проблески рассвета коснулись неба, и снова опустился на землю. Время еще не пришло. Но оно наступит очень скоро.
Он снова пустился в путь, ухмыляясь и поглядывая по сторонам, подыскивая место, где можно было бы залечь на день. Время подходит, и пока достаточно было просто знать это.

Глава 24

Ллойд Хенрейд, которого газеты столицы штата Аризона окрестили «безжалостным убийцей с лицом младенца», направлялся по коридору муниципальной тюрьмы Финикса в наиболее охраняемое крыло в сопровождении двух стражей. У одного из них был насморк, да и второй выглядел каким-то кислым. Обитатели крыла с усиленной охраной устроили Ллойду своеобразное чествование. Здесь он прослыл знаменитостью. Ллойд счастливо улыбался. Он был поражен и ослеплен своей славой. И уж, конечно, здесь все было не так, как в Браунсвилле. Даже еда лучше. Если являешься опасным преступником, то, естественно, вызываешь уважение.
В конце коридора они прошли сквозь дверной проем и двойные решетчатые электрические двери. Он снова чихнул, этот охранник, который дышал так, будто только что взбежал по лестнице на десятый этаж. Затем стражи провели его на всякий случай сквозь детектор металлов, возможно, чтобы удостовериться, что он не спрятал что-нибудь в заднице.
— Все в порядке, — сказал тот с насморком, и еще один охранник, сидевший в кабине из пуленепробиваемого стекла, жестом показал им, что можно идти дальше. Они прошли еще по одному коридору, покрашенному в мрачный темно-зеленый цвет. Здесь было очень тихо; единственными звуками было клацанье подковок на ботинках охранников (сам Ллойд был обут в войлочные тапочки) и астматическое дыхание справа от Ллойда. В дальнем конце коридора еще один охранник ждал их перед закрытой дверью. В двери было маленькое окошечко, словно амбразура, с проводком сигнализации на стекле.
— Почему это в тюрьмах так воняет? — спросил Ллойд, просто чтобы завязать разговор — Я говорю, что даже в местах, где никто не содержится, воняет мочой. А может быть, вы, парни, сами делаете пис-пис в углы? — Он хохотнул над этой мыслью, которая действительно показалась ему смешной.
— Заткнись, убийца, — сказал ему простуженный охранник.
— А ты плохо выглядишь, — парировал Ллойд — Тебе бы лучше находиться дома, в постели.
— Заткнись, — буркнул второй.
Ллойд заткнулся. Вот так всегда, когда хочешь поболтать с этими парнями. Он убедился на собственном опыте, что класс тюремных надзирателей вовсе, не тянет ни на какой класс.
— Привет, подонок, — произнес охранник у дверей.
— Как поживаешь, уродина? — не растерялся Ллойд.
Эта небольшая перепалка немного взбодрила его. Только два дня в этом притоне, а он уже чувствовал, что приближается прежнее оцепенение.
— За это ты расстанешься с зубом, — пригрозил страж у дверей.
— Эй, послушай, ты не имеешь права…
— Имею. Здесь во дворе есть парни, которые убьют родную мать за две пачки сигарет, подонок. Может, рискнешь и вторым зубом?
Ллойд промолчал.
— Ну что ж, отлично, — заключил охранник. — Достаточно и одного зуба. А вы, приятели, можете ввести его внутрь.
Сдерживая улыбку, простуженный открыл дверь, а второй подтолкнул Ллойда в комнату, где назначенный ему судом адвокат сидел за железным столом, просматривая бумаги. «Да он еще совсем юный, вряд ли бреется, — оценил его Ллойд. — Но что поделаешь. Нищие не могут выбирать. Они все-таки застукали меня, и мне светит лет двадцать. Когда тебя прижимают к стенке, не остается ничего другого, как только закрыть глаза и скрежетать зубами».
— Этот парень, — Ллойд показал на охранника у дверей, — обозвал меня подонком. А когда я сказал ему кое-что в ответ, он пригрозил, что подкупит парней, чтобы они выбили мне зубы!  Так как насчет зверств полиции?
Адвокат провел рукой по лицу.
— Он говорит правду? — спросил он привратника.
Привратник закатил глаза в гротескном жесте «Господи, как вы могли поверить такой чуши?» 
— Это такие люди, адвокат, — сказал он — Им бы сочинять сериалы для телевидения. Я сказал: «Привет», он ответил: «Привет», вот и все.
— Это наглая ложь! — драматически произнес Ллойд.
— Свое мнение я оставляю при себе, — ответил привратник и тяжело взглянул на Ллойда.
— Пусть будет так, — ответил адвокат, — но я думаю, мне все же стоит пересчитать зубы у мистера Хенрейда.
Легкое, злое недовольство мелькнуло на лице привратника, он обменялся взглядами с теми двумя, которые привели Ллойда сюда. Ллойд улыбнулся. Возможно, этот парнишка знает свое дело. Последние двое адвокатов, которые вели его дело, были старыми клячами; одному из них приходилось тащиться в суд на костылях, представляете? Эти клячи ничего не сделают для тебя. Их девиз — «подай апелляцию и уходи», они побыстрее стремятся отделаться от клиента, чтобы перекинуться с судьей сальной шуткой. Но этот юнец, возможно, добьется для него десяти лет за вооруженное нападение. А может, и еще меньше. В конце концов, ведь сам Ллойд «успокоил» только жену того парня в белом «конни», да и то попытается свалить все на Лентяя, который так же мертв, как ленточка на отцовской шляпе. Ллойд расплылся в улыбке. Нужно смотреть на все с солнечной стороны. Жизнь слишком коротка, чтобы поступать иначе.
Он осознал, что охранники оставили их наедине, и его адвокат — звали его Энди Девинс, Ллойд помнил это, — смотрит на него как-то странно. Так смотрят на гремучую змею, чей хребет перебит, но ядовитые зубы и жало все еще действуют.
— Ты по уши в дерьме, Сильвестр! — неожиданно воскликнул Девинс.
Ллойд подпрыгнул.
— Что? Что вы имеете в виду, говоря, что я по уши в дерьме? Кстати, я думаю, вы хорошенько проучили этого толстяка. Он кажется достаточно безумным, чтобы жевать гвозди и выплевывать…
— Послушай меня, Сильвестр, и слушай очень внимательно.
— Меня зовут не…
— Ты не имеешь ни малейшего представления, в какую заваруху вляпался, Сильвестр. — Девинс не отводил от него взгляда. Голос его был тихим и напряженным. На безымянном пальце левой руки было простое обручальное кольцо, а правую украшало причудливое кольцо колледжа. Когда он сцепил пальцы, кольца звякнули друг о друга, вызвав у Ллойда зубную боль, — Ты предстанешь перед судом присяжных через девять дней, Сильвестр, согласно решению Верховного Суда, принятому четыре года назад.
— Что это было за дело? — с тяжелым сердцем спросил Ллойд.
— Это было дело Маркхема против Южной Каролины, —  ответил Девинс, — оно имеет отношение к условиям, при которых отдельные штаты должны выносить решение в случаях, требующих смертного приговора.
— Смертный приговор! —  ужаснувшись, вскрикнул Ллойд — Ты имеешь в виду электрический стул? Эй, приятель, я никогда никого не убивал! Клянусь Богом!
— В глазах закона это не имеет значения, — заметил Девинс. — Если ты был там, значит, ты делал это.
— Как это не имеет значения? —  почти вопил Ллойд. — Имеет, да еще какое! Я не стрелял в этих людей, их убил Лентяй! Он был сумасшедшим! Он был…
— Ты можешь заткнуться, Сильвестр? — поинтересовался Девинс тихим напряженным голосом, и Ллойд заткнулся. В приступе внезапного страха он начисто забыл о том восторженном приеме, который устроили ему в крыле с усиленной охраной, и даже нерешенный вопрос о том, потерять ему один зуб или два. Внезапно он представил себе Птичку Твити и Кота Сильвестра. Только в его воображении Твити не подкрадывался к этому тупому оборванцу, чтобы грохнуть его сзади по голове битой для игры в крокет или подставить ему под лапу мышеловку; Ллойд увидел Сильвестра, привязанного к стулу, в то время как длиннохвостый попугай взгромождался на табурет под выключателем тока высокой частоты. Он даже увидел фуражку охранника на маленькой желтой головке Твити. Это было не слишком веселое зрелище.
Возможно, Девинс увидел нечто подобное на лице Ллойда, потому что какое-то удовольствие впервые отразилось на его лице. Он скрестил руки на стопке бумаг, лежащих на столе.
— Не существует такого понятия, как «соучастник», когда дело касается убийства первой степени тяжести, — сказал он. — Есть трое свидетелей, которые присягнули, что ты и Эндрю Фримен действовали вместе. Этого вполне достаточно, чтобы поджарить твою тощую задницу. Это хоть ты понимаешь? Хорошо. А теперь вернемся к процессу Маркхем против Южной Каролины.  В двух словах я расскажу тебе, как принятое решение по этому делу повлияет на твое собственное положение. Но сначала я должен напомнить тебе о том факте, который ты, несомненно, усвоил еще в школе; Конституция Соединенных Штатов запрещает жестокие и необычные наказания.
— Такие, как этот чертов электрический стул, — негодующе заметил Ллойд.
Девинс покачал головой.
— Именно об этом в законе нет четкой формулировки, — сказал он — Еще четыре года назад суды кругами ходили вокруг этого вопроса, пытаясь принять какое-то четкое решение. Включает ли «жестокое и необычное наказание» такие понятия, как электрический стул и газовая камера? Или под этим подразумевается промежуток времени  между приговором и его приведением в исполнение? Апелляции, отсрочки на месяцы и годы, которые определенные заключенные — Эдгар Смит, Сирил Чессмен и Тед Банди, возможно, самые известные из них, — вынуждены были проводить в камерах смертников. Верховный Суд снова разрешил подобные наказания в начале семидесятых, но камеры смертников все равно оставались переполненными, и этот больной вопрос о жестоком и необычном наказании так и оставался неразрешенным. Ладно — в деле Маркхем против Южной Каролины  преступника приговорили к электрическому стулу за изуверское изнасилование и убийство троих студенток колледжа. Преднамеренность совершенного была доказана с помощью записей в дневнике этого парня, Джона Маркхема. Суд присяжных вынес ему смертный приговор.
— Вот дерьмо, — прошептал Ллойд.
Девинс согласно кивнул и мрачно улыбнулся Ллойду.
— Дело дошло до Верховного Суда, который подтвердил, что это наказание не является суровым или необычным при определенных обстоятельствах. Суд только указал, что чем быстрее, тем лучше… с точки зрения закона. Улавливаешь смысл, Сильвестр? Ты хоть начинаешь врубаться? Знаешь ли ты, почему тебя отправили именно в Аризону, а не в Неваду или Нью-Мексико?
Ллойд покачал головой.
— Потому что Аризона является одним из четырех штатов, в которых имеется Суд по уголовным делам, заседающий только в тех случаях, когда требуется вынесение и утверждение смертного приговора.
— Я ничего не понимаю.
— Через четыре дня ты предстанешь перед судом, — продолжал Девинс, — Дело настолько неоспоримое, что суд может позволить себе привлечь в качестве присяжных первых попавшихся двенадцать человек, которые изъявят желание участвовать в этом. Я буду тянуть с этим как можно дольше, но ты предстанешь перед присяжными в первый же день, как только их состав будет определен. Обвинение выступит во второй день. Я попытаюсь отложить слушание на три дня. Я попытаюсь пустить в ход все мыслимые и немыслимые причины, но три дня — это действительно максимум. Нам повезет, если мы получим такую отсрочку. Присяжные удалятся и признают тебя виновным в течение трех минут, если не произойдет какое-то чудо. Через девять дней, начиная с сегодняшнего, ты будешь приговорен к смерти, а через неделю станешь покойником. Жители Аризоны примут это с радостью, точно так же как и Верховный Суд. Потому что чем быстрее, тем лучше. Я смогу оттянуть исполнение приговора еще на недельку — может быть, — но шансов для этого слишком мало.
— Боже праведный, но это же нечестно! — вскрикнул Ллойд.
— Это жестокий мир, Ллойд, — заметил Девинс. — Особенно для «безумного пса-убийцы», как тебя называют газетчики и телерепортеры. Ты действительно стал заметной фигурой преступного мира. В одной статье даже утверждается, что это ты притащил на восток США эпидемию гриппа.
— Я никогда никого не убивал, — мрачно произнес Ллойд. — Все это сделал Лентяй. Он даже выдумал для этого особое слово.
— Это не имеет ни малейшего значения, — возразил Девинс, — Именно это я пытаюсь вдолбить в твою пустую башку, Сильвестр. Судья рассчитывает закончить все как можно быстрее, возможно, только  с одной отсрочкой. Я подам апелляцию, и по новой директиве сверху Суд по уголовным делам примет мое прошение к рассмотрению в течение семи дней, или ты немедленно сойдешь со сцены. Если они примут решение не рассматривать апелляцию, у меня будет еще семь дней для подачи прошения в Верховный Суд Соединенных Штатов. В таком случае я пошлю апелляцию как можно позже. Возможно, Суд по уголовным делам согласится пересмотреть твое дело — система эта все еще нова и непривычна, и они используют любую возможность, чтобы хоть немного покритиковать ее.
— Сколько времени они будут решать мое дело? — пробормотал Ллойд.
— О, они примут решение молниеносно, — ответил Девинс. Улыбка его стала плотоядной — Дело в том, что весь состав Суда по уголовным делам — это пять аризонских судей в отставке. Заняться им нечем, ну разве что рыбалка, покер, бокальчик бурбона, вот они и ждут, когда им подвернется такой мешок с дерьмом, как ты, чтобы наконец-то появиться в зале заседаний, который, по сути, является центром компьютерной связи между зданием законодательного органа штата, кабинетом начальника тюрьмы и самими судьями. Телефоны прямой связи установлены в их машинах, кабинетах, даже на их катерах, не говоря уже о домах. Средний возраст этих судей семьдесят два… а это подразумевает, что некоторые из них достаточно стары и что у них головы трясутся. Все они верят в справедливость судебного кодекса Запада — быстрое судебное разбирательство, а потом казнь. Все здесь так и происходило до пятидесятых годов. Когда дело касалось злостных убийц, это был единственный  способ.
— Боже милосердный, ты и дальше собираешься рассказывать мне все эти ужасы?
— Тебе необходимо знать, против чего нам предстоит бороться, — пояснил Девинс, — Они хотят только убедиться, что ты не подвергнешься суровому и необычному наказанию, Ллойд. Ты обязан поблагодарить их.
— Благодарить их?  Я бы лучше…
— Прикончил их? — спокойно спросил Девинс.
— Нет, конечно, нет, — неубедительно возразил Ллойд.
— Наше прошение о пересмотре приговора будет отклонено, а мои возражения не будут приняты во внимание. Если нам повезет, то мне позволят пригласить свидетелей. Если мне предоставят такую возможность, я вызову всех, кто уже свидетельствовал на первом судебном разбирательстве, плюс всех, кого только можно. С этой точки зрения я вызову твоих школьных приятелей, чтобы они охарактеризовали тебя, если я, конечно, смогу найти их.
— Я бросил школу после шестого класса, — уныло промямлил Ллойд.
— После отклонения прошения Судом по уголовным делам я обращусь в Верховный Суд. Я рассчитываю, что прошение будет отклонено в тот же день.
— И что потом? — спросил Ллойд.
— Потом? — переспросил Девинс. Вид у него был несколько удивленный — он был рассержен непроходимой тупостью Ллойда — Что ж, потом ты отправишься в камеру смертников в тюрьме штата Аризона и будешь наслаждаться изысканными блюдами, пока не наступит час электрического стула. А он не заставит себя долго ждать.
— Они этого не сделают, — сказал Ллойд. — Просто ты пытаешься запугать меня.
— Ллойд, в четырех штатах, где действует Суд по уголовным делам, постоянно делают  это. Около сорока человек пострадали от руководящего указания после дела Маркхема.  Налогоплательщикам это стоило добавочных расходов за лишнее судебное заседание, но не слишком много, так как они заседали за мизерный процент стоимости заслушивания дела, связанного с убийством первой степени тяжести. К тому же налогоплательщики не возражали еще облегчить свои кошельки, чтобы смертный приговор был вынесен. Им нравилось  это. В любом случае, — продолжал Девинс, — окружной прокурор попытается провести дело подсудимого в свете директив процесса Маркхема  только в том случае, если подсудимый абсолютно виновен. Недостаточно, чтобы к морде собаки пристали куриные перья; необходимо застукать ее в курятнике. Именно там тебя и поймали.
Ллойд, которого минут пятнадцать назад приветствовали крутые парни из крыла с усиленной охраной, теперь рассматривал перспективу оказаться через какие-то жалкие две или три недели в черной дыре.
— Ты испуган, Сильвестр? — почти с сочувствием спросил Девинс.
Ллойд облизнул пересохшие губы.
— Клянусь Богом, я испуган. Судя по сказанному тобой, я уже покойник.
— Я не хочу, чтобы ты стал мертвецом, — сказал Девинс, — я хочу, чтобы ты боялся. Если ты войдешь в здание суда с самодовольной ухмылкой, они пристегнут тебя к стулу и включат рубильник. Ты станешь сорок первым после дела Маркхема.  Но если ты будешь прислушиваться к моим советам, возможно, нам удастся прорваться. Я не утверждаю, что так оно и будет, я говорю лишь, что это возможно. Мы можем рассчитывать только на присяжных. Двенадцать обыкновенных прохожих  с улицы. Я бы предпочел, чтобы это были сорокадвухлетние дамы, которые до сих пор помнят «Винни Пуха» наизусть и устраивают похороны своих любимых птичек на заднем дворе, вот кто нам нужен. Каждый состав присяжных знакомят с последствиями дела Маркхема.  В результате они не принимают смертный приговор, который может, а может и не приводиться в исполнение через шесть месяцев или шесть лет, когда они уже забудут об этом деле: парень, которого они осудили в июле, должен быть наказан незамедлительно.
— А ты собаку съел на этих объяснениях.
Не обращая на него внимания, Девинс продолжал:
— В некоторых случаях именно знание этого факта вынуждает присяжных выносить приговор — «не виновен». Это один из обратных результатов дела Маркхема.  В некоторых случаях присяжные оправдывают отъявленных убийц только потому, что не хотят обагрять свои руки кровью. — Он вытащил лист бумаги. — Но все равно сорок человек были осуждены после дела Маркхема , а в общей сложности было подано семьдесят  апелляций. Из тридцати приговоренных к смертной казни двадцать шесть человек были объявлены невиновными судом присяжных. Только четыре обвинения были опровергнуты Судом по уголовным делам — одно в Южной Каролине, два во Флориде и одно в Алабаме.
— И никогда в Аризоне?
— Никогда. Я же говорил тебе. Кодекс Запада. Эти пятеро стариков жаждут поджарить твою задницу. Если тебя не спасут присяжные, то это все. Даю тебе девяносто против одного.
— Сколько человек были признаны невиновными постоянным составом присяжных по законам Аризоны?
— Двое из четырнадцати.
— Дело швах.
— Обрати внимание, — сказал Девинс, — что дело одного из этих двоих подобно твоему. Он был виновен, как сам грех, Ллойд, точно так же, как и ты. Судья Печерт почти полчаса рассыпал свое красноречие перед десятью женщинами и двумя мужчинами. Я думал, что его хватит апоплексический удар.
— Если меня признают невиновным, они ведь не смогут снова обвинить меня?
— Конечно, нет.
— Значит, это единственный шанс. Пан или пропал. Вот такие дела, — пробормотал Ллойд, вытирая лоб.
— Поскольку наконец-то ты понял сложившуюся ситуацию, — вел дальше Девинс, — мы должны обсудить стратегию нашей защиты и выработать общий план действий.
— Я все понимаю, однако мне это не нравится.
— Ты был бы полным дураком, если бы тебе это нравилось, — Девинс, скрестив руки, наклонился над столом. — Теперь слушай. Ты сказал мне и в полиции, что ты, м-м-м… — Он вытащил какие-то бумаги из папки и просмотрел их. — Ага. Вот здесь. «Я никогда никого не убивал. Это Лентяй застрелил всех этих людей. Убийство было его идеей, а не моей. Лентяй был сумасшедшим, я думаю, это огромное облегчение для мира, что он отдал Богу душу».
— Да, это так и есть, и что? — агрессивно спросил Ллойд.
— Да ничего, — примирительно произнес Девинс, — Это доказывает, что ты боялся  Лентяя Фримена. Ты боялся его?
— Ну, в общем-то, нет…
— Ты боялся за свою жизнь.
— Я думаю, это было…
— Ужасно. Поверь в это, Сильвестр. Тебя принуждали угрозами.
Ллойд рассердился на своего адвоката. Это было сродни злости парня, который стремится стать примерным студентом, но с трудом усваивает урок.
— Не заставляй меня раскладывать все по полочкам, Ллойд, — сказал Девинс. — Мне бы не хотелось этого делать. Ты можешь подумать, что я предполагаю, будто Лентяй постоянно находился под действием наркотиков…
— Конечно, был. Мы оба  курили!
— Нет, ты  не курил, а вот он  да. И он превращался в безумного, когда принимал дозу…
— Слушай, а ты не дурак. — В коридорах памяти Ллойда возник призрак Лентяя Фримена, весело выкрикивающий «Хоп! Хоп!»  — и стреляющий в женщину, выбирающую соус.
— Он и на тебя наводил дуло револьвера несколько раз…
— Нет, он никогда…
— Он делал это. Просто ты забыл об этом. На самом деле он грозил убить тебя, если ты откажешься помогать ему.
— Ну, у меня ведь тоже было оружие…
— Я уверен, — сказал Девинс, пристально глядя ему в глаза, — что если ты покопаешься в своей памяти, то вспомнишь, как Лентяй сказал тебе, что твой пистолет заряжен холостыми патронами. Ты помнишь это?
— Теперь, когда ты напомнил мне…
— И никто не удивился больше тебя, когда он стал стрелять настоящими  пулями, правильно?
— Конечно, — ответил Ллойд и энергично закивал. — У меня чуть глаза не повылазили от ужаса.
— Ты уже собирался направить свой револьвер на Лентяя Фримена, когда его подстрелили и без тебя, избавив тебя, таким образом, от лишних проблем.
Ллойд с зарождающейся надеждой смотрел на своего адвоката.
— Мистер Девинс, — как можно искреннее произнес он, — именно так все и было.
Позже, этим же утром, он стоял на дворе для прогулок, наблюдая за игрой в футбол и мысленно прокручивая все, что сказал ему Девинс, когда верзила-заключенный по кличке Громила подошел к нему и схватил за воротник. Голова Громилы, побритая наголо а-ля Телли Савалас, поблескивала в жарком воздухе пустыни.
— Секундочку, — произнес Ллойд. — Мой адвокат пересчитал у меня все зубы. Семнадцать. Так что если ты…
— Да, то же самое Шокли сказал и мне, — ответил Громила. — Так что он предупредил меня…
Колено Громилы вонзилось в промежность Ллойда, вызвав такую вспышку боли, что он даже не смог вскрикнуть. Он грохнулся на огромную трубу, схватившись за мошонку, в которой все казалось полностью разбитым. Мир превратился в кровавый туман. Прошло время, Ллойд не сознавал, как долго это длилось, прежде чем он смог открыть глаза. Громила все еще наблюдал за ним, его лысая голова все так же блестела. Охранники нарочито смотрели по сторонам. Ллойд стонал и корчился, слезы наворачивались ему на глаза, расплавленный свинцовый шар жег низ живота.
— Лично я ничего не имею против тебя, — честно признался Громила. — Пойми, это просто работа. Надеюсь, ты выкарабкаешься. Этот закон Маркхема  сущий ад.
Он отошел, и Ллойд увидел привратника, стоявшего на подножке автомобиля на противоположной стороне площадки для прогулок. Заложив большие пальцы рук за ремень, он с усмешкой наблюдал за Ллойдом. Заметив взгляд Ллойда, он выстрелил в него победным жестом, сложив средние пальцы обеих рук буквой «V». Громила добрался до стены, и привратник кинул ему пачку сигарет. Громила положил пачку в нагрудный карман и, отсалютовав, ушел. Ллойд лежал на земле, поджав колени к груди, схватившись руками за живот, слова Девинса эхом проносились в его голове: «Это жестокий старый мир, Ллойд, это жестокий мир».  Правильно.

Глава 25

Ник Андрос отдернул занавеску и выглянул на улицу. Отсюда, со второго этажа дома Джона Бейкера, был виден весь городок Шойо, простирающийся слева от него, а справа виднелось шоссе № 3, ведущее из города. Мейн-стрит была абсолютно пуста. Жалюзи на окнах опущены. Больная собака сидела на середине дороги, опустив голову, ребра ее ходили ходуном, белая пена падала с морды на нагретый солнцем тротуар. А на перекрестке лежала еще одна собака, она была мертва.
Позади него надрывно стонала женщина, но Ник не слышал ее. Он задернул штору, протер глаза, а затем подошел к женщине, которая только что очнулась. Джейн Бейкер была укутана одеялами, потому что пару часов назад ее начало сильно знобить. Теперь пот градом струился по ее лицу, она сбросила с себя одеяла — смутясь, он увидел, что ее тонкая ночная рубашка местами полностью промокла от пота. Но Джейн не видела его, и поэтому он посчитал, что ее нагота не имеет значения. Она умирала.
— Джонни, принеси тазик. Кажется, меня вырвет! — крикнула она.
Он вытащил посудину из-под кровати и пристроил ее рядом с женщиной, но она заметалась и сбила таз, тот с грохотом ударился о пол, этого звука он тоже не услышал. Ник поднял тазик и стал держать его в руках, глядя на женщину.
— Джонни! — крикнула Джейн — Я не могу найти свою шкатулку для шитья! Ее нет в шкафу!
Ник налил стакан воды из графина, стоявшего на ночном столике, поднес к ее губам, но Джейн, снова заметавшись, чуть не выбила стакан из его рук. Он поставил стакан так, чтобы до него можно было легко дотянуться, если она успокоится.
Ник никогда не осознавал свою глухоту с такой горечью, как в эти последние два дня. Методистский священник Брисмен находился рядом с Джейн, это было двадцать третьего, когда пришел Ник. Он читал ей Библию в гостиной, но явно нервничал, горя желанием поскорее уйти. Ник мог понять, почему. От лихорадки ее лицо порозовело, что придавало ей девический вид, так неприятно контрастирующий с ее утратой. Возможно, священник боялся, что она заразит его. Однако, скорее всего, он подумывал о том, чтобы вместе со своей семьей попытаться улизнуть полями. В маленьком городке новости распространяются очень быстро, и многие уже решили уносить ноги из Шойо. С тех пор как Брисмен покинул гостиную сорок восемь часов назад, все превратилось в сплошной кошмар. Миссис Бейкер стало хуже, настолько хуже, что Ник боялся, как бы она не умерла еще до захода солнца.
Плохо было и то, что он не мог постоянно находиться с ней. Ник отправился в придорожное кафе и купил обед троим заключенным, но Винс Хоган был так плох, что не мог даже есть. Он бредил. Майк Чайлдресс и Билли Уорнер просились на волю, но Ник не мог заставить себя сделать это. Причина была не в страхе, он не верил, что они будут тратить время, чтобы выместить на нем свою злость; просто они хотели унести нош из Шойо, как и другие. Но на нем лежала ответственность. Он дал обещание человеку, который теперь мертв. Конечно, рано или поздно полиция штата возьмет ситуацию под контроль, приедет и заберет их. Он нашел «кольт» 45-го калибра в кобуре в нижнем ящике письменного стола Бейкера. После минутного колебания Ник пристегнул «кольт» к ремню. Посмотрев вниз и увидев, как внушительное оружие прижалось к его тощему бедру, он почувствовал всю смехотворность своего вида — но тяжесть оружия успокаивала.
Днем двадцать третьего он открыл камеру Винса и приложил лед ко лбу, груди и шее парня. Винс, открыв глаза, посмотрел на Ника с такой молчаливой мольбой, что Ник пожалел, что ничего не может сказать, — точно так же, два дня спустя, он жалел об этом, глядя на миссис Бейкер, — ни одного слова утешения. Хотя бы: «С тобой все будет в порядке».  Или: «Я думаю, температура спадет».  Этого было бы достаточно.
Все время, пока он ухаживал за Винсом, Билли и Майк взывали к нему. Пока Ник склонялся над больным, их крики не имели никакого смысла, но он видел их испуганные лица каждый раз, когда поднимал голову, их губы слагались в слова, которые сводились к одному: «Выпусти нас, пожалуйста».  Ник действовал осторожно и не приближался к ним. Он не был умудрен жизненным опытом, но он был достаточно взрослым, чтобы знать, какими опасными делает людей паника.
В тот день он сновал по опустевшим улицам в постоянном страхе найти Винса Хогана мертвым на одном конце своего маршрута или Джейн Бейкер мертвой — на другом. Он искал машину доктора Соумса, но тщетно. В этот день только несколько магазинов все еще работали, да еще автозаправка, но Ник с возрастающей уверенностью начинал понимать, что городок вымирает. Люди пробирались по лесным тропам, грунтовым дорогам, возможно, даже вплавь по речушке, которая вела в городок Маунт-Холли. «А еще больше людей уйдут с наступлением темноты», — подумал Ник.
Солнце только начинало садиться, когда он пришел в дом Бейкеров и увидел Джейн, с трудом передвигающуюся по кухне. Запахнувшись в махровый халат, она заваривала чай. Она с благодарностью взглянула на вошедшего Ника, тот отметил, что температура у нее спала.
— Я хочу поблагодарить тебя за заботу обо мне, — мягко сказала она. — Я чувствую себя намного лучше. Хочешь чашечку чая? — Она разрыдалась.
Ник подошел к ней, боясь, что она может упасть в обморок. Джейн, опершись о его руку, положила голову ему на грудь. Темные волосы волной упали на ее голубой халат.
— Джонни, — раздалось в сумерках кухни — О мой бедный Джонни…
Если бы он мог говорить, с сожалением подумал Ник. Но он мог только, поддерживая ее, подвести к стулу.
— Чай…
Он ткнул себя пальцем в грудь и усадил ее.
— Хорошо, — сказала она. — Я чувствую себя лучше. Значительно. Только вот… только… — Она прикрыла лицо руками.
Ник налил горячий чай в чашки и поставил их на стол. Она взяла чашку двумя руками, как ребенок, и стала молча пить. Потом поставила свою чашку и сказала:
— Сколько людей в городе болеют этим, Ник?
«Точно не знаю, — написал Ник. — Но это довольно серьезно».
— Ты видел доктора?
«Только утром».
— Эм измучает себя, если не будет осторожным, — заметила она — Он будет осторожным, ведь так, Ник? Он ведь не станет изнурять себя?
Ник кивнул и попытался улыбнуться.
— А как там заключенные Джона? За ними приехала полиция?
«Нет, — написал Ник. — Хоган очень болен. Я делаю все возможное. Остальные просят меня выпустить их, пока Хоган не заразил всех».
— Не выпускай их! — взволнованно сказала она — Надеюсь, ты не сделаешь этого.
«Нет, — написал Ник. — Вам следует лечь в постель. Вам необходим отдых».
Джейн улыбнулась в ответ, а когда повернула голову, Ник заметил в уголках ее рта темные пятна крови и с болью и тревогой подумал о том, что вряд ли она выпутается.
— Да. Я проспала часов двенадцать подряд. Но это как-то неправильно спать, когда Джон умер… знаешь, я не могу поверить в это — Ник взял ее руку и сжал. Она слабо улыбнулась в ответ. — Возможно, со временем у меня появится то, ради чего стоит продолжать жить. Ник, ты уже отнес ужин задержанным?
Ник покачал головой.
— Ты должен это сделать. Почему бы тебе не взять машину Джона?
«Я не умею водить, — написал Ник, — но спасибо за предложение. Я схожу в кафе. Это недалеко. А утром я навещу вас, если вы не против».
— Да, — сказала она — Хорошо.
Он уже подходил к двери, когда почувствовал неуверенное касание ее пальцев на своей руке.
— Джон… — сказала она, потом замолчала и лишь усилием воли заставила себя продолжать. — Надеюсь, они… отвезли его на кладбище Кертис. Там покоятся все наши родственники. Как ты думаешь, они похоронили его там?
Ник кивнул. Слезы покатились по щекам Джейн, и она снова разрыдалась.
В тот вечер, уйдя от нее, он отправился прямо в кафе. На окне висела табличка "ЗАКРЫТО". Он обошел здание со всех сторон, но все двери были закрыты и внутри сплошная темнота. Никто не откликнулся на его стук. Ник подумал, что при сложившихся обстоятельствах он просто вынужден пойти на взлом и проникнуть внутрь; в коробочке, принадлежавшей шерифу Бейкеру, было достаточно денег, чтобы оплатить любые повреждения.
Он разбил стекло и забрался внутрь. Пустой зал пугал даже при включенном свете, автомат-проигрыватель мертво блестел, никто не играл в пинг-понг или видеоигры, столики были пусты, гриль зачехлен. Ник прошел в кухню, поджарил несколько гамбургеров на газовой плите и сложил их в пакет. К этому он добавил бутылку молока и половину яблочного пирога, стоявшего под пластиковым колпаком на прилавке. Затем отправился в участок, оставив на прилавке записку, объясняющую, кто и зачем здесь похозяйничал.
Винс Хоган был мертв. Он лежал на полу своей камеры среди лужиц тающего льда и вороха влажных полотенец. Умирая, он вцепился рукой себе в шею, будто боролся с невидимым удушьем. Кончики его пальцев были в крови. Над ним с жужжанием носились мухи. Шея его была черной и раздутой, будто шина велосипеда, которую невнимательный мальчишка перекачал так, что она вот-вот взорвется.
— Теперь-то  ты нас выпустишь? — спросил Майк Чайлдресс — Он мертв, ты, трахнутый придурок, теперь ты доволен? Наслаждаешься победой? У него то-же самое, — Он показал на Билли Уорнера.
Билли выглядел испуганным. На шее и щеках горели чахоточные красные пятна; рукав сорочки, которым он вытирал нос, был влажным и покрыт слизью.
— Это вранье! — истерично выкрикнул он. — Вранье, вранье, вранье! Это вра… — Внезапно он начал чихать, разбрызгивая слюну вперемешку со слизью.
— Видишь? — требовательно спросил Майк — А? Ты доволен, проклятый болван? Выпусти меня! Ты можешь оставить его, если хочешь, но выпусти меня. Это убийство, вот что это такое, хладнокровное убийство!
Ник покачал головой, и Майк стал барабанить в дверь. Он кидался на решетчатую дверь своей камеры, царапая лицо, обдирая в кровь ладони, а потом стал биться лбом о решетку, глядя на Ника выпученными глазами. Ник подождал, пока Майк выдохнется, а потом протолкнул еду через щель под дверью ручкой щетки. Билли Уорнер тупо посмотрел на него, а затем начал есть.
Майк швырнул стакан с молоком в решетчатую дверь. Стакан разбился, разбрызгивая молоко. Майк растер оба бургера о стену камеры, один из них прилип к пятну от соуса из горчицы и кетчупа, напоминая картину Джека Поллока. Он растоптал ногами кусок яблочного пирога, подпрыгивая на нем. Белая пластиковая тарелка лопнула.
— Я объявляю голодовку! — заорал Майк. — Голодовку! Я ничего не хочу есть! Скорее ты съешь мой член, чем я съем что-нибудь, принесенное тобой, ты, чертов глухонемой ублюдок! Ты…
Ник отвернулся, и сразу наступила тишина. Затем он вернулся в кабинет шерифа, не зная, что предпринять. Он был испуган. Если бы он умел водить машину, то сам отвез бы их в Камден. Но он не умел ездить. К тому же нужно было позаботиться о Винсе. Ник не мог допустить, чтобы тело лежало на полу, привлекая полчища мух.
В кабинете было две двери. Одна из них вела в кладовую. Другая открывалась на лестницу, ведущую вниз. Ник спустился по ней и увидел нечто вроде подвала. Там было прохладно. На какое-то время и это подойдет.
Он снова поднялся наверх. Майк сидел на полу, угрюмо подбирая с пола кусочки пирога и съедая их. Он не взглянул на Ника.
Ник попытался поднять тело. Дух болезни, исходящий от тела, заставил заурчать его желудок, вызывая спазмы и тошноту. Винс был слишком тяжел для него. Несколько мгновений Ник беспомощно смотрел на тело, а потом осознал, что оба других теперь стояли у дверей своих камер в каком-то странном оцепенении. Ник понимал, о чем они могли думать. Винс был одним из них, возможно и слизняком, но все-таки они общались с ним. Он умер, как крыса, попавшаяся в капкан, от какой-то ужасной непонятной болезни, которую они никак не могут распознать. Ник подумал, и уже не в первый раз за день, когда же он  начнет чихать, когда у него поднимется температура и появится эта особенная опухоль на шее.
Приподняв Винса Хогана за мускулистые руки, Ник вытащил его из камеры. Голова Винса запрокинулась, казалось, он смотрит на Ника, безмолвно умоляя его быть осторожным и не слишком трясти его. Понадобилось не менее десяти минут, чтобы перенести тело этого здоровяка вниз. Задыхаясь, Ник положил труп на цементный пол, прикрыв его армейским одеялом.
Затем он попытался заснуть, но сон пришел только под утро, когда двадцать третье июня сменилось двадцать четвертым и из сегодня превратилось во вчера. Сны его всегда были очень яркими, иногда он даже страшился их. Ему редко снились кошмары, но в последнее время это случалось все чаще и чаще, к тому же они были невероятно ужасны, давая ему ощущение того, что никто в них не был тем, кем казался, и что нормальный мир искажался, превращаясь в тот, где младенцев приносили в жертву, а огромные машины грохотали в закрытых гаражах.
И конечно, был страх за себя — что он может проснуться с этой страшной болезнью.
Ник заснул, и ему приснился сон, который недавно уже снился ему: кукурузное поле, теплый запах растущей зелени, чувство, как что-то — или кто-то — очень хорошее и безопасное уже близко. Ощущение дома.  Но все это стало растворяться в холодном ужасе, когда он начал осознавать, как нечто в этой кукурузе следит на ним. Он подумал: «Мама, ласка забралась в курятник!»  — и проснулся весь в поту при первых лучах рассвета.
Он заварил кофе и пошел проверить двух своих подопечных. Майк Чайлдресс был весь в слезах.
— Теперь ты доволен? У меня то же самое. Ты ведь этого хотел? Разве это не победа? Прислушайся ко мне, я пыхчу как паровоз, вползающий на гору!
Но Ник сначала взглянул на Билли Уорнера, который в бессознательном состоянии лежал на койке. Шея его почернела и раздулась, грудь конвульсивно вздрагивала.
Ник поспешил в кабинет, взглянул на телефон и в приступе гнева и вины сбросил его со стола на пол, где он и остался лежать — бесполезный и абсолютно ненужный. Он выключил плиту, на которой варил кофе, и выбежал на улицу, держа путь к дому Бейкеров. Ему показалось, что он нажимал кнопку звонка целый час, прежде чем Джейн, закутанная в халат, спустилась вниз. Капельки пота снова блестели на ее лице. Она не бредила, но говорила очень медленно, проглатывая звуки, губы ее были покрыты волдырями.
— Ник? Входи. Что случилось?
— Винс Хоган умер вчера вечером. Мне кажется, и Уорнер умирает. Он очень болен. Вы видели доктора Соумса?
Она покачала головой, вздрогнула от холода, чихнула, а потом покачнулась. Ник приобнял ее за плечи и подвел к стулу. Затем написал: «Вы можете позвонить доктору?»
— Да, конечно. Принеси мне телефон, Ник. Кажется… ночью у меня был рецидив.
Он принес ей телефон, и она набрала номер Соумса. Когда она продержала трубку у уха дольше полминуты, он уже знал, что ответа не будет. Она позвонила доктору домой, затем домой к его медсестре. Ответа не последовало.
— Я попытаюсь дозвониться до полиции, — сказала она, но положила трубку, набрав одну-единственную цифру. — Связь с другими городами все еще не работает. Я  набрала «1», после этого сразу же раздается «ту-ту-ту». — Она улыбнулась, и беспомощные слезы потекли по ее липу.
— Бедный Ник, — сказал она. — Бедная я. Бедные люди. Ты поможешь мне подняться наверх? Я очень слаба, к тому же эта одышка. Мне кажется, я скоро окажусь рядом с Джоном. — Он взглянул на нее, жалея, что не может говорить. — Кажется, мне лучше лечь, если ты поможешь мне подняться.
Ник провел ее наверх, затем написал: «Я вернусь».
— Спасибо тебе, Ник. Ты хороший мальчик… — Она уже засыпала.
Ник вышел из дома и постоял на тротуаре, раздумывая, что же ему предпринять дальше. Если бы он мог водить машину, тогда можно было бы что-нибудь сделать. Но…
Он увидел детский велосипед, лежащий на лужайке перед домом. Ник пересек улицу, взглянул на дом, увидел опущенные шторы (как и в домах из его снов), подошел и постучал в дверь. Ответа не последовало, хотя он и стучал несколько раз. Он вернулся к велосипеду, тот был маленький, но все же на нем можно было ехать, если Ник не имел ничего против того, что его колени будут ударяться о руль. Конечно, выглядеть он будет комично, хотя Ник не был уверен, что в Шойо остался хоть кто-то, кто мог бы смотреть на него… а если кто-то и увидит, то ему все равно будет не до смеха.
Он сел на велосипед и поехал вдоль Мейн-стрит мимо участка, затем на восток по шоссе № 63 к тому месту, где Джо Рэкмен видел солдат, переодетых в форму дорожных рабочих. Если они все еще были там и если это действительно были солдаты, то Ник попросит их позаботиться о Билли Уорнере и Майке Чайлдрессе. Если, конечно, Билли еще жив. Если эти люди закрыли Шойо, тогда уж наверняка они должны заботиться о больных в этом городке.
Ему понадобился целый час, чтобы доехать до места, велосипед то и дело вилял по центральной линии, колени его ударялись о руль с монотонной регулярностью. Но когда он добрался до места, то солдаты, или дорожные рабочие, или кто бы там ни был уже уехали. На дороге остались только пятна, одно из них все еще блестело. Шоссе было перерыто, но Ник увидел, что проехать по нему все-таки можно, если не бояться за рессоры своей машины.
Боковым зрением он уловил какое-то трепещущее движение, и в тот же момент порыв ветра, просто мягкое летнее дыхание, донес до него запах гниения и разложения. Движущаяся чернота оказалась роем мух, постоянно меняющим свои очертания. Ник прошел к кювету на противоположной стороне шоссе. Там рядом с новой поблескивающей водопроводной трубой лежали тела четырех человек. Их шеи и вздутые лица почернели. Нику не было видно, солдаты это или нет, но он не стал подходить ближе. Он приказал себе вернуться к велосипеду и ничего не бояться, ведь мертвые не могут причинить никакого вреда. Но не помогло — он бегом бросился прочь от кювета, а когда ехал обратно в Шойо, то паника уже прочно поселилась в нем. Подъезжая к окраине городка, Ник врезался в камень и разбил велосипед. Он перелетел через руль, ударился головой и оцарапал руки. Затем, весь дрожа, уселся на корточках посередине дороги.
Целых полтора часа в то утро (это было вчера) Ник стучал и звонил в двери всех встречных домов. Он говорил себе, что ведь должен же хоть кто-то быть здоровым в этом городе. Сам он чувствовал себя нормально, поэтому вполне естественно, что он не мог быть единственным. Должен быть кто-то — мужчина, женщина, возможно, подросток, — имеющие водительские права, и он или она скажут: «О, конечно. Давай отвезем их в Камден. Сейчас заведу пикап».  Или что-то в этом роде.
Но на все его стуки и звонки ответили не более десяти раз. Дверь приоткрывалась на длину дверной цепочки, и больное, полное надежды лицо выглядывало, видело Ника, и надежда умирала. Лицо двигалось из стороны в сторону, отказывая ему, и дверь закрывалась. Если бы Ник мог говорить! Он попытался бы убедить их, что если они могут ходить, то уж ехать смогут тем более. Что если они отвезут заключенных в Камден, то и сами смогут выбраться, к тому же там есть больница. Там им окажут помощь. Но он не мог говорить.
Некоторые спрашивали, видел ли он доктора Соумса. Один мужчина в горячечном бреду с грохотом широко распахнул дверь своего маленького домика, выскочил на крыльцо в одних трусах и попытался схватить Ника. Он сказал, что собирается сделать то, «что я должен был сделать с тобой еще в Хьюстоне». Ему показалось, что Ник — это некто по имени Дженнер. Он гонялся за Ником, как зомби из фильмов ужасов. Промежность его страшно распухла, как будто ему в трусы засунули дыню. Наконец он упал на крыльцо. Ник следил за ним, стоя на лужайке перед домом, сердце его бешено колотилось в груди. Мужчина слабо сжал кулаки, затем, пошатываясь, вошел в дом, даже не потрудившись закрыть дверь. Но большинство домов напоминало молчаливые могилы, и в конце концов Ник не выдержал. Это зловещее ощущение нереальности происходящего доводило его до исступления. Он уже не мог отделаться от мысли, что стучится в двери могил, своим стуком пробуждая смерть, и что рано или поздно трупы начнут отвечать на его стук. Уже не помогало убеждение, что большинство домов пусты, что их обитатели уже уехали в Камден, Эль-Дорадо или Тексаркану.
Он вернулся в дом Бейкеров. Джейн спала глубоким сном, лоб ее был прохладным. Теперь у Ника появилась надежда на ее выздоровление.
Был полдень. Ник снова отправился в кафе, чувствуя невыразимую усталость. Все тело болело от падения с велосипеда. «Кольт» Бейкера ударял его по бедру. В кафе он разогрел две банки с супом и поставил их в термос. Молоко в холодильнике еще не прокисло, так что он прихватил с собой бутылку.
Билли Уорнер был мертв, а когда Майк увидел Ника, то истерично захихикал, тыкая в него пальцем:
— Двое мертвы, третий умирает! Ты взял реванш! Правильно? Правильно?
Ник аккуратно протолкнул термос с супом в щель, а потом и бутылку с молоком. Маленькими глотками Майк отхлебывал суп прямо из термоса. Ник тоже взял термос и уселся в коридоре. Он отнесет Билли вниз, но сначала пообедает. Он был голоден. Он ел суп, задумчиво поглядывая на Майка.
— Ты хочешь знать, как я себя чувствую? — спросил Майк. — Точно так же, как утром, когда ты уходил отсюда. Я, наверное, высморкал целый фунт этой гадости. — Он с надеждой взглянул на Ника. — Моя мама всегда говорила, что если у тебя вот так отсмаркивается, значит, ты идешь на поправку. Может, у меня средний случай? Как ты думаешь, такое возможно?
Ник пожал плечами. Все было возможно.
— У меня здоровье, как у быка, — сказал Майк. — Я думаю, все это ерунда. Думаю, я выкарабкаюсь. Послушай, приятель, выпусти меня. Пожалуйста. Умоляю тебя. Черт, у тебя же есть оружие. Я не хочу от тебя ничего. Я просто хочу убраться из этого города. Но сначала я хочу навестить жену…
Ник указал на левую руку Майка, на которой не было кольца.
— Да, мы в разводе, но она живет на Ридж-роуд. Мне бы хотелось взглянуть на нее. Что ты решил, приятель? — Майк чуть не плакал — Дай мне шанс. Не держи меня взаперти в этом капкане для крыс.
Ник медленно встал, вышел в кабинет и выдвинул ящик стола. Ключи лежали там. Логика была неумолимой; не имело никакого смысла надеяться на то, что кто-то приедет и вытащит их из этого дерьма. Он взял ключи и вернулся обратно, взял тот, который ему показал Джон Бейкер, за белую ленту, приклеенную к нему, и просунул сквозь решетку Майку Чайлдрессу.
— Спасибо, — пробормотал Майк. — Спасибо. Мне жаль, что мы избили тебя, клянусь Богом, это была идея Рея, я и Винс пытались остановить его, но он напился и совсем обезумел… — Он вставил ключ в замок. Ник отошел назад, держа палец на спусковом крючке. Дверь камеры открылась, и Майк вышел наружу.
— Я хочу только одного, — сказал он. — Я хочу выбраться из этого города.
Майк проскользнул мимо Ника, кривя в усмешке губы, затем протиснулся в дверь, отделяющую камеры от кабинета шерифа. Ник последовал за Майком как раз вовремя, чтобы увидеть, как за ним захлопнулась дверь. Ник вышел наружу. Майк стоял на обочине, рассеянно оглядывая пустую улицу.
— Боже мой, — прошептал он, повернув ошарашенное лицо к Нику. — И это  все? Это  все?
Ник кивнул, все еще держа палец на спусковом крючке. Майк попытался сказать что-то, но это превратилось в приступ спазматического кашля. Он прикрыл рот рукой, потом вытер губы.
— Отсюда я отправлюсь прямо к Богу, — сказал он. — Ты умный, ты сделаешь то же самое. Это похоже на чуму или что-то вроде этого.
Ник вздрогнул, а Майк зашагал по тротуару. Он все ускорял и ускорял шаг, пока не перешел на бег. Ник смотрел вслед Майку, пока тот не скрылся из вида, а потом вернулся в участок. Он никогда больше не увидит Майка. На сердце у него полегчало, неожиданно к нему пришла уверенность, что он поступил абсолютно правильно. Ник прилег на диван и почти мгновенно заснул.
Проспав почти весь день, он проснулся весь в поту, но чувствовал себя немного лучше. Над холмами бушевала гроза — он не слышал грома, но видел бело-голубые молнии, — однако никто не приехал в Шойо и в тот вечер.
В сумерках он прошел по Мейн-стрит и проник в магазин радио-и телеаппаратуры. Он оставил записку рядом с кассой, забрав с собой переносной телевизор «Сони». Включив его, Ник стал переключать каналы. Канал Си-Би-5 передавал сообщения, что РЕТРАНСЛЯЦИЯ НА МИКРОВОЛНОВОМ ДИАПАЗОНЕ ЗАТРУДНЕНА. Эй-Би-Си повторяла телесериал о том, как бойкая девчонка пыталась стать механиком на станции техобслуживания. Станция Тексарканы — независимая студия, специализирующаяся в основном на показе старых картин, развлекательных игр и религиозных программ, вообще не работала.
Ник выключил телевизор и отправился в кафе. Там он притотовил суп и сэндвичи для двоих. Он подумал, что было нечто жуткое в том, как горели фонари на улицах, заливая Мейн-стрит лужами света с обеих сторон. Он сложил еду в пакет. По дороге к дому Джейн Бейкер три или четыре собаки, очевидно голодные и одичавшие, следовали за ним, сбившись в стаю, привлеченные запахом еды, исходящим из пакета. Ник достал «кольт», но не мог заставить себя выстрелить, пока одна из собак не кинулась на него. Тогда он нажал на спусковой крючок, и пуля с визгом вонзилась в асфальт в пяти футах от него, оставляя серебряный след. Звук выстрела не донесся до него, но Ник почувствовал глухую вибрацию. Собаки разбежались.
Джейн спала, лоб и щеки у нее пылали, дыхание было медленным и затрудненным. Нику она показалась невероятно изнуренной. Обмакнув полотенце в холодную воду, он протер ей лицо. Затем оставил для нее еду на ночном столике, спустился в гостиную и включил цветной телевизор.
Си-Би-Эс не работала весь вечер. По Эн-Би-Си шла обычная программа, а вот изображение на канале Эй-Би-Си было нечетким, иногда как бы заснеженным, а потом вдруг вообще исчезало. Этот канал повторял старые программы, будто им нечего было больше показывать. Но это было неважно. Ник ждал программы новостей.
Когда же она началась, Ник был просто ошеломлен. Тема «Эпидемия супергриппа», как теперь ее называли, была основной, но комментаторы обеих станций говорили, что теперь ситуация взята под контроль. Противогриппозная вакцина была разработана в Центре вирусологии, штат Атланта, и уже на следующей неделе можно будет сделать прививку у своего врача. Довольно серьезные вспышки отмечены в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Лондоне, но везде ситуация под контролем. В некоторых районах временно запрещены многолюдные собрания и митинги.
«В Шойо, — подумал Ник, — истреблен целый город.  Кто же так пошутил, кто?»
В конце сообщения телерепортер добавил, что поездки в большинство больших городов все еще запрещены, но запрет будет снят, как только вакцина станет общедоступной. Затем последовало сообщение об аварии самолета в Мичигане и о реакции на утвержденный Верховным Судом закон о сексуальных меньшинствах.
Ник выключил телевизор и вышел на крыльцо дома Бейкеров. Там стояло кресло-качалка. Ник уселся в него и стал раскачиваться. Движения успокаивали, убаюкивали, ведь он не слышал скрипа. Ник рассеянно наблюдал за светлячками, беспорядочно мелькавшими в темноте. Внутри облаков на горизонте были видны неясные вспышки молний, как будто и у этих туч были свои собственные светлячки, огромные светлячки размером с динозавров. Приближающаяся ночь обещала быть жаркой.
Так как телевидение было единственным визуальным посредником для Ника, он заметил в передаче новостей нечто, что другие, возможно, оставили без внимания. В ней не было никаких репортажей с мест, ни единого видеосюжета. Не было сообщений о результатах бейсбольных матчей, возможно, потому, что игры не проводились. Никакого прогноза погоды с картой — как будто метеоцентр США был закрыт. Судя по тому, что узнал Ник, так оно и было. Оба комментатора нервничали и казались расстроенными. У одного из них была простуда; он закашлялся и извинился. Оба ведущих время от времени бросали взгляды то вправо, то влево от камеры, перед которой они сидели… как будто в студии рядом с ними был некто, желавший убедиться, что все идет нормально, как положено.
Это было вечером 24 июня. Ник заснул на крыльце дома Бейкеров, ему снились ужасные сны. А теперь, на следующий день, он наблюдал, как умирает Джейн Бейкер, эта прекрасная женщина… и он не мог сказать ей ни одного ласкового слова.  Она сжимала его руку. Ник смотрел на ее бледное, осунувшееся лицо. Кожа ее была теперь суха. Однако это не вызвало у него никакой надежды. Она умирала. Он уже научился различать эти признаки с первого взгляда.
— Ник, — сказала Джейн, слабо улыбнувшись, и сжала его руку в своих ладонях. — Я хочу еще раз поблагодарить тебя. Никто не хочет умирать в одиночестве, ведь так?
Он неистово затряс головой, и она поняла, что это означало не согласие с ее утверждением, а скорее неистовое опровержение смысла сказанного.
— Да, я умираю, — подтвердила Джейн. — Но это ничего. Вон в том шкафу есть платье, Ник. Белое. Ты найдешь его по… — Приступ кашля прервал ее. Когда она справилась с ним, то продолжила: — … по кружеву. Я надевала его во время нашего свадебного путешествия. Оно все еще подходит мне… или подходило. Мне кажется, теперь оно мне немного великовато — я похудела, — но это не имеет большого значения. Мне всегда нравилось это платье. Медовый месяц мы с Джоном провели на берегу озера Чартрейн. Это были самые счастливые две недели в моей жизни. Джон всегда старался сделать меня счастливой. Ник, ты не забудешь о платье? Я хочу, чтобы меня похоронили именно в нем. Тебя ведь не очень смутит то… то, что тебе придется одеть меня?
Ник проглотил комок и покачал головой, глядя на покрывало. Наверное, Джейн почувствовала печаль и неловкость, охватившие Ника, потому что больше не вспоминала о платье. Вместо этого она стала рассказывать о другом — легко, почти кокетливо. О том, как она, выиграв конкурс чтецов в средней школе, отправилась в Арканзас, где состязались декламаторы со всего штата, и как чулок спустился ей прямо на туфлю, когда она вдохновенно читала поэму Ширли Джексон. О своей сестре, которая отправилась во Вьетнам в составе баптистской миссии и вернулась оттуда не с одним или двумя, а с тремя приемными детьми. О путешествии, в Которое они отправились с Джоном три года назад, и как разъяренный лось загнал их на дерево и продержал там целый день.
— Поэтому мы сидели там и любезничали, — сонно сказала она, — как парочка влюбленных подростков на балконе. Господи, Джон был таким возбужденным, когда мы спустились вниз. Он был… мы были… влюблены… очень любили друг друга… любовь — вот что движет миром, я всегда считала… это единственное, что позволяет мужчине и женщине выстоять в этом мире, который, кажется, всегда хочет раздавить их… унизить их… заставить их пресмыкаться… мы… очень любили друг друга…
Она заснула и очнулась только тогда, когда он невольно разбудил ее, отдернув занавеску или просто наступив на скрипящую половицу. Она бредила.
— Джон! —  выкрикнула она, в горле у нее страшно хрипело. — О, Джон! Я никогда не выберусь из этого! Джон, помоги мне! Ты должен помочь мне… 
Ее слова слились в длинный, хриплый выдох, который Ник не мог услышать, но все равно ощутил. Тоненькая струйка темной крови вытекла из ноздри. Джейн откинулась на подушку, и ее голова заметалась из стороны в сторону, как будто она мысленно принимала какое-то решение и ответ был отрицательным. Затем она затихла.
Ник робко приложил руку к ее шее, потом к запястью, затем к сердцу. Ничего. Она была мертва. На прикроватной тумбочке важно тикали часы, неслышимые ими обоими. Он прижался головой к коленям и беззвучно заплакал. «Единственное, что ты можешь делать, так это медленно просачиваться,  — однажды сказал ему Руди, — но в мире мыльных опер это очень удобно». 
Он знал, что последует за этим, но не хотел ничего делать. Это нечестно, выкрикивала какая-то часть его. Это не его забота. Но так как рядом не было никого другого — возможно, на целые мили вокруг, — он должен был взвалить эту ответственность на свои плечи. Либо это, либо оставить ее разлагаться здесь, чего он не мог позволить. Она была так добра к нему, а вокруг было слишком много людей, которые не могли ему помочь. Он подумал, что пора действовать. Чем дальше он сидит вот так, ничего не предпринимая, тем труднее ему будет справиться с задачей. Он знал, где находится похоронная контора — три квартала вниз и один квартал на запад. Там, наверное, тоже много работы.
Он заставил себя подняться и подойти к шкафу, надеясь, что белое платье, платье ее медового месяца, окажется частью ее бреда. Но оно было там. Немного пожелтевшее с годами, но он знал, что это именно оно. Из-за кружев. Ник достал его и положил на спинку кровати. Он взглянул на платье, потом на женщину и подумал: «Оно будет не просто немного великовато теперь. Болезнь, что бы это ни было, обошлась с ней более жестоко, чем ей казалось… мне кажется, даже хорошо, что она не догадывалась об этом». 
С тяжелым сердцем Ник подошел к ней и стал снимать ночную сорочку. Но когда он покончил с этим, и она нагая лежала перед ним, страх ушел, осталась только жалость — жалость настолько глубоко вошла в него, что ему стало больно, и он снова расплакался, всхлипывая, когда обмывал ее тело, а потом надевал на нее платье, в котором она когда-то отправлялась в свадебное путешествие. А когда она была одета, как в тот день, он поднял ее на руки и понес к похоронной конторе, укутанную в кружева: он нес ее как новобрачный, преодолевая бесконечные препятствия со своей возлюбленной на руках.

Глава 26

Какая-то группа молодых людей, то ли «Студенты за демократическое общество», то ли «Юные маоисты», всю ночь с 25 на 26 июня не отходили от копировальной машины. А утром листовки были расклеены по всей территории университета штата Кентукки:
ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!
ВАС ОБМАНЫВАЮТ! ПРАВИТЕЛЬСТВО ЛЖЕТ ВАМ! ПРЕССА, ПРОДАВШИСЬ ВОЕНЩИНЕ, ВРЕТ ВАМ! АДМИНИСТРАЦИЯ УНИВЕРСИТЕТА ЛЖЕТ ВАМ, ТОЧНО ТАК ЖЕ КАК И ВРАЧИ ПО ПРИКАЗУ АДМИНИСТРАЦИИ!
1. НЕТ НИКАКОЙ ВАКЦИНЫ ОТ СУПЕРГРИППА.
2. СУПЕРГРИПП — ЭТО НЕ ОПАСНАЯ БОЛЕЗНЬ, ЭТО СМЕРТЕЛЬНАЯ  БОЛЕЗНЬ.
3. ЗАРАЗНОСТЬ МОЖЕТ ДОСТИГНУТЬ 75 %.
4. СУПЕРГРИПП БЫЛ ВЫВЕДЕН УСИЛИЯМИ ВОЕНЩИНЫ И ВЫРВАЛСЯ НАРУЖУ В РЕЗУЛЬТАТЕ АВАРИИ.
5. ТЕПЕРЬ АМЕРИКАНСКАЯ ВОЕНЩИНА ПЫТАЕТСЯ СКРЫТЬ СВОЮ ПРЕСТУПНУЮ ХАЛАТНОСТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ЭТОГО УМРЕТ 75 % НАСЕЛЕНИЯ!
ВСЕ ПРОГРЕССИВНЫЕ ЛЮДИ, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ! НАСТАЛО ВРЕМЯ БОРЬБЫ! ОБЪЕДИНЕНИЕ, БОРЬБА, ПОБЕДА!
СОБРАНИЕ В 19. 00!
ЗАБАСТОВКА! ЗАБАСТОВКА! ЗАБАСТОВКА! ЗАБАСТОВКА!
То, что произошло в Бостоне на канале Дабл Ю-Би-Зэд, было задумано тремя телерепортерами и шестью техническими работниками, все они работали в студии № 6. Пятеро из них постоянно вместе играли в покер, шестеро из девяти были уже больны. Они знали, что терять им нечего. Они раздобыли около дюжины пистолетов. Боб Палмер, комментировавший утренние новости, пронес оружие в студию в своей сумке, в которой обычно носил бумаги, карандаши, записные книжки.
Все передающие станции контролировались, как им сказали, Национальной гвардией, но, как за день до этого сказал Палмер Джорджу Дикерсону, это были самые странные гвардейцы, которых он когда-либо видел в своей жизни.
В 9.01, как раз после того, как Палмер начал читать смягченную версию, которую ему вручил за десять минут до начала передачи сержант, произошел бунт. Девять человек захватили телестанцию. Солдаты, которые не ожидали возникновения каких-то серьезных проблем со стороны кучки гражданских, только и умеющих, что сообщать новости, были захвачены врасплох и разоружены. Остальной персонал присоединился к маленькому отряду повстанцев. Они быстро очистили шестой этаж и забаррикадировали все двери. Лифты были подняты на шестой этаж еще до того, как солдаты в вестибюле поняли, что происходит нечто неладное. Трое солдат попытались подняться по пожарной лестнице, и тогда швейцар по имени Чарльз Айртен, вооруженный армейским карабином, выстрелил поверх их голов. Это был единственный выстрел.
Зрители канала Дабл Ю-Би-Зэд увидели, как Боб Палмер оборвал обзор новостей на середине предложения, и услышали, как он сказал: «Хорошо, прямо сейчас!» За камерой послышались звуки борьбы. Когда все затихло, тысячи заинтригованных зрителей увидели, что в руках у Боба Палмера зажат короткоствольный пистолет. Хриплый голос ликующе воскликнул:
— Мы захватили их, Боб! Мы захватили этих ублюдков! Мы захватили всех!
— О'кей. Это здорово, — ответил Палмер. Затем снова посмотрел в камеру. — Жители Бостона и все американцы в нашей зоне вещания! Нечто очень важное и серьезное только что произошло в нашей студии, и я счастлив, что это произошло именно здесь, в Бостоне, цитадели американской независимости. Последние семь дней вещание велось под дулами охраны, которая называет себя Национальной гвардией. Люди в военной форме, вооруженные автоматами, стояли позади наших камер, за нашими телетайпами. Новости все же выходили. Мне стыдно сознаться, что и я причастен к этому. Мне давали бумажку и заставляли читать написанное, и я вынужден был делать это под дулом автомата. То, что я читал вам по бумажке относительно так называемой эпидемии супергриппа, — ложь и фальсификация.
На щитке оборудования замерцали лампочки. Не прошло и пятнадцати секунд, как вспыхнули все лампочки.
— Наши операторы снимали репортажи, которые были либо конфискованы, либо уничтожены. Донесения наших репортеров не проходили в эфир. Но все же у нас есть  аутентичный репортаж, дамы и господа, у нас прямо в студии находятся репортеры — не профессионалы, но живые свидетели этого великого бедствия, которое, возможно, впервые возникло в нашей стране… и это не просто слова. Мы покажем вам некоторые из этих репортажей. Все они были сняты скрытыми камерами, поэтому не отличаются хорошим качеством. Но мы — те, кто только что освободил нашу собственную станцию, считаем, что вы увидите достаточно. Возможно, даже больше, чем вам хотелось бы.
Палмер взглянул прямо в камеру, достал носовой платок из кармана куртки и высморкался. Владельцы качественных цветных телевизоров видели, что он весь горит от высокой температуры.
— Если все готово, Джордж, то включай.
Вместо лица Палмера возникло изображение Бостонской центральной больницы. В дверях давка. Пациенты лежали прямо на полу. Коридоры переполнены; сестры, многие из них были, очевидно, больны сами, сновали туда-сюда, некоторые истерично плакали. Другие находились в шоковом состоянии. Кадры, изображающие военных, стоящих на перекрестках с автоматами наизготове. Кадры зданий, на которые были совершены нападения.
Снова появился Боб Палмер.
— Если с вами дети, дамы и господа, — тихо произнес он, — мы советуем вывести их из комнаты.
Размытые кадры грузовика, пятящегося вдоль пирса Бостонского залива, огромного грузовика, выкрашенного в защитный цвет. Внизу неуверенно двигалась баржа, покрытая брезентом. Двое солдат в противогазах выпрыгнули из кабины грузовика. Изображение прыгало из стороны в сторону, потом снова стало устойчивым, когда остановилось на кузове. Солдаты прыгнули в кузов, и целый каскад тел посыпался на баржу: женщины, старики, дети, полицейские, медсестры; они падали нескончаемым потоком. В какой-то момент съемки стало видно, что солдаты пользуются вилами.
Палмер продолжал свой рассказ целых два часа, хриплым голосом зачитывал сводки и сообщения, брал интервью у других членов команды. Все продолжалось, пока кто-то из военных на первом этаже не понял, что они даже не предприняли попытку взять штурмом шестой этаж, чтобы остановить происходящее. В 11.16 вещательная студия Дабл Ю-Би-Зэд была забросана двадцатью фунтами пластиковой взрывчатки.
Палмер и другие бунтари с шестого этажа были обвинены правительством США в государственной измене, и смертный приговор был приведен в исполнение немедленно.
Это была маленькая газета, выходящая раз в неделю в захолустье Западной Виргинии, издавал ее бывший юрист по имени Джеймс Д. Хоглисс, тираж ее был постоянно большим, потому что Хоглисс всегда яростно защищал права шахтеров в конце 40-х — начале 50-х и потому что его колонка главного редактора, направленная против истеблишмента, всегда была начинена водородными бомбами, направленными против правительства любого уровня, начиная от городского и кончая федеральным.
У Хоглисса был постоянный штат сотрудников, но ранним ясным летним утром он сам развозил газеты в «кадиллаке» 1948 года выпуска по улицам Дербина… которые были пугающе пусты. Газеты грудой лежали на сиденьях «кадиллака» и в багажнике. Это был плохой день для выхода газеты, она вышла одним листком в черной рамке. Заголовок возвещал: ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК, первый экстренный выпуск с 1980 года, когда взорвавшаяся шахта Ледиверд погребла в своих глубинах одновременно сорок шахтеров. Подзаголовок гласил: ПРАВИТЕЛЬСТВО ПЫТАЕТСЯ СКРЫТЬ ЭПИДЕМИЮ ГРИППА!
Ниже: Специально для «Колл-Кларион» Джеймс Д. Хоглисс сообщает. 
И еще ниже: Из достоверных источников нашему корреспонденту стало известно, что эпидемия гриппа (иногда называемая Кашляющей Болезнью или Мертвой Хваткой в Западной Виргинии) на самом деле смертельная мутация вируса гриппа, созданная нашим правительством в военных целях — в прямом противоречии с подписанной и нашей страной семь лет назад Женевской конвенцией, запрещающей исследования в области химического и бактериологического оружия. Наш источник, имеющий непосредственное отношение к вооруженным силам, сказал также, что обещанное появление спасительной вакцины — «наглая ложь». Согласно его версии, не разработано никакой вакцины. 
Граждане, это более чем несчастье или трагедия, это конец всех надежд на наше правительство. Но если мы сами возьмемся за дело, тогда… 
Хоглисс был болен и очень ослаблен. Казалось, он растратил все свои силы, составляя передовицу. Сила ушла из него в слова, и ее нечем было восполнить. В груди у него все клокотало, дышал он так, будто только что взбежал на гору. И все же он методично переезжал от дома к дому, оставляя там газеты, даже не зная, живут ли там еще люди, а если и живут, то хватит ли у них сил выйти и поднять то, что он оставил.
Наконец он добрался до западной окраины города, квартала нищеты с его лачугами и неистребимым запахом грязи и нужды. Остались только газеты, лежащие в багажнике, поэтому он оставил багажник открытым, и крышка медленно поднималась и опускалась, когда автомобиль подбрасывало на выбоинах. Он пытался справиться с раскалывающей головной болью, от которой у него двоилось в глазах.
Когда он подъехал к последнему дому — полуразрушенной хибаре у городской черты, у него оставалось еще газет двадцать — двадцать пять. Перочинным ножом он перерезал веревку, связывающую пачку, и позволил ветру разнести газеты куда тому угодно, думая о своем источнике информации, майоре с темными затравленными глазами, которого три месяца назад перевели из Калифорнии с какого-то объекта повышенной секретности под названием «Голубой Проект». Здесь майор занимался внешней охраной, и он продолжал сжимать рукой рукоятку пистолета, когда рассказывал Хоглиссу все, что знал. Хоглисс тогда еще подумал, что очень скоро майор пустит оружие в ход, если уже не воспользовался им.
Он снова уселся за руль «кадиллака» — единственной машины, которой он владел с двадцатисемилетнего возраста, и понял, что слишком устал, чтобы ехать обратно в город. Совсем рядом доносилось бормотанье речушки, в которой он ловил рыбу, когда был еще мальчишкой. Теперь, конечно, в ней не было рыбы — стараниями угольных компаний, — но звук был все таким же успокаивающим. Он закрыл глаза, заснул и часа полтора спустя умер.

«Лос-Анджелес таймс» успела напечатать только 26 тысяч экземпляров экстренного выпуска, когда военные, курирующие этот выпуск, обнаружили, что в нм напечатаны не объявления, как им сказали. Расправа была быстрой и кровавой. Официальная версия ФБР была такова: «революционеры-радикалы» (это старое и проверенное пугало) подложили динамит в редакцию газеты «Лос-Анджелес таймс», чем вызвали гибель двадцати восьми сотрудников. ФБР не стало утруждать себя объяснениями, как этот взрыв вогнал пулю в каждую из двадцати восьми голов, и потому их тела были смешаны с тысячами других, с жертвами эпидемии, сброшенными в море.
Но все же 10 тысяч экземпляров просочились, и этого было достаточно. Заголовок кричал:

ЗАПАДНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ ОХВАЧЕНО
ЭПИДЕМИЕЙ ЧУМЫ
Тысячи людей заражены смертоносным Супергриппом. 
Правительство покрывает виновных. 
ЛОС-АНДЖЕЛЕС. Некоторые солдаты под видом Национальной гвардии, оказывающей помощь в происходящей трагедии, на самом деле являются профессиональными военными. Частично их работа заключается в том, чтобы убедить перепуганных насмерть жителей Лос-Анджелеса, что супергрипп, распространившийся почти повсеместно, лишь «немного опаснее», чем лондонский или гонконгский штамм… но эти уверения делаются через респираторы. Сегодня в 6.00 по тихоокеанскому поясному времени выступит Президент, и его пресс-секретарь Хьюберт Росс заявил, что Президент будет выступать из помещения, имитирующего Овальный кабинет, но на самом деле Президент находится в бункере Белого Дома — «истеричный, злой и абсолютно растерянный». В предварительном экземпляре речи Президента говорится, что он «отшлепает» американский народ за создаваемую панику и что он сравнивает нынешнюю истерию с той, которая последовала после демонстрации «Войны миров» Орсона Уэллса в начале тридцатых.
«Лос-Анджелес таймс» задает Президенту пять вопросов, на которые хотела бы получить ответ.
1. Почему головорезы в военной форме запрещают «Таймс»  печатать новости, что само по себе противоречит Конституции?
2. Почему шоссе № 5, 10 и 15 забаррикадированы военными автомобилями и боевыми машинами пехоты?
3. Почему, если это только «обычная эпидемия гриппа», в Лос-Анджелесе и прилегающих к нему районах объявлено военное положение?
4. Если это только «обычная эпидемия гриппа», то откуда и почему берутся целые баржи, сбрасывающие свой груз в Тихий океан? И везут ли эти баржи то, что, мы опасаемся, они везут и в чем информированные источники уверяют нас, — мертвые тела жертв болезни?
5. И наконец, если вакцину действительно предоставят для использования, то почему ни один  из сорока шести врачей, опрошенных репортерами нашей газеты, не слышал ничего конкретного на этот счет? Почему ни в одной  больнице не были предприняты приготовления для проведения массовой вакцинации? Почему ни в одну  аптеку не поступили указания начальства или правительства насчет этой вакцины?
Мы требуем, чтобы Президент ответил на эти вопросы в своей речи, но прежде всего мы призываем его положить конец этой преступной тактике и безумным попыткам скрыть правду…

В Далласе мужчина в шортах цвета хаки и сандалиях на босу ногу прогуливался по Пайдмонд-авеню, голова его была посыпана пеплом, на тощих плечах висела табличка, на которой можно было прочитать:
НАСТУПАЕТ КОНЕЦ СВЕТА
БЛИЗИТСЯ ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ
ГОТОВЬТЕСЬ ВСТРЕТИТЬ СВОЕГО ГОСПОДА!
И ниже:
УЗРИТЕ РАЗБИТЫЕ СЕРДЦА ГРЕШНИКОВ
РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ НЕБЕСНЫЕ
ГРЯДЕТ ЧАС ДЬЯВОЛА, БУДЬ ОН ПРОКЛЯТ.
Четверо молодых людей в кожаных куртках, кашляющие и чихающие, налетели на мужчину в шортах цвета хаки и избили его до полусмерти его же собственным щитком с воззванием. А потом они умчались, один из них истерично выкрикнул через плечо:
— Мы научим тебя, как пугать людей! Мы научим тебя, как пугать людей, идиот!
Утренняя телепрограмма ответов на вопросы «Выскажи свое мнение» была очень популярна в Спрингфилде, штат Миссури. Передачу вел Рей Флауэрс. К его кабинке был подключен шестиканальный телефон. Утром 26 июня Рей был единственным, кто вышел на работу. Он знал, что творится за стенами студии, и это пугало его. В последнюю неделю Рею казалось, что все его знакомые заболели. В Спрингфилде не было военных, но он слышал о Национальной гвардии, призванной в Канзас-Сити и Сент-Луис «остановить распространение паники» и «предотвратить мародерство». Сам же Рей Флауэрс был абсолютно здоров. Он задумчиво осмотрел свое оборудование — телефоны, различные приспособления, бобины с рекламными роликами («Если ваш туалет неисправен и вы не знаете, что делать, позвоните нам!)  и, конечно, микрофон.
С зажженной сигаретой Рей вошел в студию и закрыл дверь. Он поставил кассету с музыкой, означающей начало его передачи, затем устроился перед микрофоном.
— Привет всем, — сказал он, — это Рей Флауэрс из «Выскажи свое мнение», и, мне кажется, в это утро всех нас волнует только одна проблема, ведь так? Вы можете называть ее Мертвая Хватка, Супергрипп или как угодно, но все это одно и то же. Мне рассказывали ужасные истории о том, как армия подавляет малейшие очаги недовольства, и если вы хотите поговорить об этом, я готов выслушать вас. Ведь это все еще свободная страна? А так как в это утро я здесь один в студии, мы будем вести передачу несколько иначе. Я буду принимать звонки только в прямом эфире, да и реклама нам не понадобится. Если в Спрингфилде дела идут так, как я вижу из окна своей студии, то вряд ли кто-то захочет заняться покупками.
— Хорошо, если вы решили присоединиться к нам. Приступим к делу. Наши телефоны — 555-8600 и 555-8601. Наберитесь терпения, если трубку снимут не сразу. Не забывайте, что я один. В пятидесяти милях от Спрингфилда в Картедже находилось военное подразделение, и патрулю из двадцати одного человека приказали позаботиться о Рее Флауэрсе. Двое отказались выполнить приказ. Их сразу же расстреляли.
За час, который им понадобился, чтобы добраться до Спрингфилда, Рею Флауэрсу звонили: доктор, сообщивший, что люди мрут как мухи, он считал, что правительство, сцепив зубы, лжет об изобретении вакцины; медсестра, сказавшая, что тела мертвых вывозят из больницы Канзас-Сити на грузовиках; бредившая женщина, утверждавшая, что все это проделки пришельцев из космоса; какой-то фермер, поведавший, что военные только что закончили копать огромный ров в поле рядом с шоссе № 71 южнее Канзас-Сити, и полдюжины других, со своими собственными историями.
Затем в эфире раздался грохот, доносившийся из-за дверей студии.
— Открой! — выкрикнул сдавленный голос — Именем Президента Соединенных Штатов, открой!
Рей взглянул на часы. Без пятнадцати двенадцать.
— Что ж, — сказал он, — похоже, что десант высадился. Но мы продолжим отвечать на звонки, мы…
Раздался треск автоматной очереди, ручка студийной двери упала на пол. Из пробитой дыры потянулся голубой дымок. Дверь распахнулась, и полдюжины солдат в респираторах и полной боевой выкладке ввалились внутрь.
— Несколько солдат ворвались в мою студию, — успел сказать Рей. — Они вооружены… они выглядят так, будто готовы начать операцию в Нормандии, как это было во Франции пятьдесят лет назад. Только вот на лицах у них респираторы…
— Выключи эфир! — выкрикнул детина с нашивками сержанта на рукавах. Он угрожающе повел дулом автомата на кабину, откуда шло вещание.
— А я не согласен! — ответил ему Рей. Внутри у него все похолодело, и когда он тушил сигарету о пепельницу, то заметил, как у него дрожат пальцы. — Эта станция зарегистрирована как независимая…
— Я аннулирую  твою станцию! Немедленно заткнись! 
— Нет, — снова повторил Рей и повернулся к микрофону. — Дамы и господа, мне приказали прекратить передачу, но я не подчинился приказу, мне кажется это правильным. Эти люди действуют как нацисты, а не как американские солдаты. Я не…
— Последняя возможность! — Сержант прицелился.
— Сержант, — произнес один из солдат, стоявший у дверей, — мне кажется, вы не можете вот так…
— Если этот человек произнесет еще хоть одно слово, уничтожить его! — приказал сержант.
— Кажется, они собираются застрелить меня, — произнес Рей Флауэрс, и в следующее мгновение стекло его кабины разлетелось, рассыпавшись брызгами на панель управления. Откуда-то раздался визг обратной связи. Сержант выпустил всю обойму, расстреливая панель управления, и визг оборвался. Лампочки на коммутаторе продолжали мигать.
— О'кей, — поворачиваясь, сказал сержант. — Через час мы должны быть в Картедже, и я не…
Трое его подчиненных одновременно выстрелили в него, один из них из автомата, стрелявшего со скоростью семьдесят пуль в секунду. Сержант задергался в предсмертном танце, а потом через разбитые остатки кабины рухнул на пульт управления. Молоденький солдатик с испуганным прыщавым лицом забился в истерике. Остальные застыли, не в силах поверить в происшедшее. Тяжелый запах пороховой гари повис в воздухе.
— Мы убили его! — истерично вопил солдатик. — Боже праведный, мы убили сержанта Питерса!
Ему никто не ответил. Лица их были все еще ошеломленные, непонимающие, хотя позднее они пожалеют, что не сделали этого раньше. Все это было какой-то смертельной игрой, но это была не их  игра.
Телефон, трубку которого Рей Флауэрс снял как раз перед своей гибелью, издал серию пронзительных криков.
— Рей? Ты слушаешь, Рей? — Женский голос был усталый и говорил в нос. — Я постоянно слушаю твою программу, я и мой муж, мы хотим поблагодарить тебя за то, что ты сделал, не позволяй им справиться с тобой. Хорошо, Рей? Рей?… Рей?…
СООБЩЕНИЕ 234 ЗОНА 2 СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
ОТ: ЛОНДОНСКАЯ ЗОНА 2 НЬЮ-ЙОРК
КОМУ: КОМАНДУЮЩЕМУ КРЕЙТОНУ
КОД: ОПЕРАЦИЯ КАРНАВАЛ
НЬЮ-ЙОРКСКИЕ КОРДОНЫ ПОКА ЭФФЕКТИВНЫ. ОЧИЩЕНИЕ ГОРОДА ОТ ТЕЛ ПРОИСХОДИТ СРАВНИТЕЛЬНО СПОКОЙНО. ЛЕГЕНДА ПРИКРЫТИЯ РАЗОБЛАЧАЕТСЯ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ ОЖИДАЛОСЬ, НО ТЕМ НЕ МЕНЕЕ МЫ ДЕРЖИМ СИТУАЦИЮ ПОД КОНТРОЛЕМ, ТАК КАК БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ НАСЕЛЕНИЯ СИДИТ ПО ДОМАМ ИЗ-ЗА СУПЕРГРИППА. 50 % ВОЕННЫХ, СООРУЖАВШИХ БАРРИКАДЫ В МЕСТАХ ВЪЕЗДА/ВЫЕЗДА (МОСТ ДЖОРДЖА ВАШИНГТОНА, МОСТ ТРИБОРО, БРУКЛИНСКИЙ МОСТ, МОСТ ЛИНКОЛЬНА И ГОЛЛАНДСКИЙ ТУННЕЛЬ ПЛЮС СКОРОСТНЫЕ ШОССЕ В ПРИГОРОДАХ), БОЛЬНЫ СУПЕРГРИППОМ. БОЛЬШИНСТВО СОЛДАТ ВСЕ ЕЩЕ В СОСТОЯНИИ ВЫПОЛНЯТЬ ПОСТАВЛЕННЫЕ ЗАДАЧИ. В ГАРЛЕМЕ НА СЕДЬМОЙ АВЕНЮ ТРИ СЛУЧАЯ ОТКРЫТОГО НЕПОВИНОВЕНИЯ. ДЕЗЕРТИРСТВО ВОЕННЫХ ДОСТАВЛЯЕТ ОГРОМНЫЕ ПРОБЛЕМЫ, ДЕЗЕРТИРОВ РАССТРЕЛИВАЮТ. ЛИЧНОЕ МНЕНИЕ ТАКОВО: СИТУАЦИЯ ЕЩЕ ЖИЗНЕСПОСОБНА НО МЕДЛЕННО УХУДШАЕТСЯ. КОНЕЦ ДОНЕСЕНИЯ
ЛОНДОНСКАЯ ЗОНА 2 НЬЮ-ЙОРК
В Боулдере, штат Колорадо, начал распространяться слух, что Метеорологический центр Соединенных Штатов на самом деле был центром исследования вирусов в военных целях. Слух был повторен в полубреду диск-жокеем денверской радиостанции. В 23. 00 26 июня начался массовый панический отъезд из Боулдера. Из Денвера была послана рота солдат, чтобы остановить поток беженцев, но это было все равно что послать парня с веником чистить Авгиевы конюшни. Более одиннадцати тысяч человек — больные, испуганные, с единственной мыслью как можно подальше унести нога от Метеорологического центра — накатились на них. Тысячи других жителей Боулдера устремились в разные стороны.
А в четверть двенадцатого взрыв осветил ночь в месте расположения Метеорологического центра на Бродвее. Молодой радикал по имени Десмонд Ремидж бросил более шестнадцати фунтов пластиковой взрывчатки, ранее предназначенной для судов и городских управлений на Среднем Западе. Взрыв был огромной силы: регулятор выдержки времени оказался поврежденным. Ремидж взлетел в воздух вместе с абсолютно безвредным оборудованием для прогнозирования погоды и различными приспособлениями. А в это время бегство из Боулдера продолжалось.
СООБЩЕНИЕ 771 ЗОНА 6, СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО ОТ: ЗОНА 6 ГАРЕТИ, ЛИТЛ-РОК КОМУ: КОМАНДУЮЩЕМУ КРЕЙТОНУ КОД: ОПЕРАЦИЯ КАРНАВАЛ.
БРОДСКИЙ НЕЙТРАЛИЗОВАН. ПОВТОРЯЕМ: БРОДСКИЙ НЕЙТРАЛИЗОВАН. ЕГО ОБНАРУЖИЛИ В ЛАБОРАТОРИИ, ДОПРОСИЛИ И РАССТРЕЛЯЛИ ЗА ИЗМЕНУ СОЕДИНЕННЫМ ШТАТАМ АМЕРИКИ. БЫЛИ ПОПЫТКИ ПОМЕШАТЬ. ИЗ 14 ГРАЖДАНСКИХ УБИТО 6, ТРОЕ МОИХ ЛЮДЕЙ РАНЕНО. НИЧЕГО СЕРЬЕЗНОГО. СИЛЫ ЗОНЫ № 6 РАБОТАЮТ ТОЛЬКО НА 40 % СВОЕЙ МОЩНОСТИ. 25 % СОСТАВА, НЕСУЩЕГО СЛУЖБУ, БОЛЬНЫ СУПЕРГРИППОМ. 15 % ДЕЗЕРТИРОВАЛИ. СЕРЖАНТ Т. Л. ПИТЕРС, ОТПРАВЛЕННЫЙ ПО ПРИКАЗУ НА РАДИОСТАНЦИЮ КАРТЕДЖА, СПРИНГФИЛД, НЕОЖИДАННО ЗАСТРЕЛЕН СВОИМИ ЖЕ ПОДЧИНЕННЫМИ. ВОЗМОЖНЫ И ДРУГИЕ ПОДОБНЫЕ СЛУЧАИ, СИТУАЦИЯ БЫСТРО УХУДШАЕТСЯ.
КОНЕЦ ДОНЕСЕНИЯ
Когда вечер распростерся на небе, как усыпленный наркозом больной на столе, две тысячи студентов Кентского университета в Огайо вышли на тропу войны — наступило время великих событий. Две тысячи мятежников, первокурсники, не разъехавшиеся на летние каникулы, будущие журналисты, сто двадцать участников театральных студий, двести членов организации «Будущие фермеры Америки», собрание которых по времени совпало с распространяющимся пожаром супергриппа. Всех их держали на территории университета с 22 июня, уже четыре дня. Ниже изложена запись переговоров полиции с 19. 16 до 19. 22.
— Номер 16, номер 16, вы на связи? Прием.
— На связи, номер 20. Прием.
— Номер 16, у нас здесь подходит группа пацанов. Около семидесяти теплых тел, я бы сказал и… проверь, номер 16, с другой стороны тоже подходят люди… Господи, их, наверное, больше двух тысяч. Прием.
— Номер 20, это база. Прием.
— Слышим вас отлично. Прием.
— Я посылаю к вам Чамма и Холлидея. Перекройте дорогу машиной. Ничего не предпринимайте. Если они растопчут вас, раскиньте ноги и наслаждайтесь. Никакого сопротивления. Понятно? Прием.
— Никакого сопротивления, понятно. А что делают солдаты на восточной стороне аллеи? Прием.
— Какие солдаты? Прием.
— База, это Дадли Чамм. О черт, номер 12. Извините. Огромная толпа придурков приближается к Берроуз-драйв. Человек сто пятьдесят. Направляются к аллее. Поют или выкрикивают, черт их знает. Но, Кен, Господи, там же солдаты. На них противогазы, они выстраиваются в цепь. Похоже, готовятся к перестрелке. Прием.
— База номер 12. Присоединяйся к номеру 20 в конце аллеи. Инструкции те же. Никакого сопротивления. Прием.
— Согласен, база. Конец связи.
— База, это номер 17. Это Холлидей, база. Вы слышите? Прием.
— Слышу. Прием.
— Я следую за Чаммом. С запада и востока к аллее направляются еще человек двести. У них призывы и лозунги, совсем как в шестидесятых. На одном написано: СОЛДАТЫ, БРОСЬТЕ ОРУЖИЕ. А на другом — ПРАВДУ, ПРАВДУ, НИЧЕГО КРОМЕ ПРАВДЫ. Они…
— Мне наплевать, что  там написано на их плакатах, номер 17. Следуйте за Чаммом и Питерсом. Перекройте им дорогу. По шуму это напоминает ураган «торнадо». Прием.
— Хорошо. Конец связи.
— Начальник безопасности университета Ричард Берлей обращается к командующему вооруженными силами, дислоцированными в южной части университетской территории. Повторяю: это начальник службы безопасности Берлей. Я знаю, вы прослушивали наши переговоры, так что избавьте меня от лишних экивоков. Прием.
— Это полковник Альберт Филипс. Мы слушаем вас, шеф Берлей.
— База, это номер 16. Эти придурки объединяются возле памятника жертвам войны. Кажется, они направляются к военным. Это ужасно. Прием.
— Полковник Филипс, это Берлей. Пожалуйста, сообщите свои намерения.
— Мне приказано удержать всех на  территории университета. Единственное мое намерение — выполнить приказ. Если эти люди хотят только помитинговать, все хорошо. Если они попытаются прорвать карантин — нет. Прием.
— Но ведь вы, конечно же, не собираетесь…
— Я делаю то, что говорю, шеф Берлей. Конец связи.
— Филипс! Филипс! Ответьте мне, черт побери! Ведь это же не террористы, это всего лишь дети! Это дети! Американские дети! Они безоружны! Они…
— Номер 13 базе. Кен, эти дети направляются прямо к солдатам. Они размахивают лозунгами. Распевают эту песню. Ту, которую обычно пела Баэз. О черт! Кажется, некоторые швыряют камни. Они… Господи! Иисусе Христе! Они не посмеют сделать это!
— База номеру 13! Что там происходит? Что случилось?
— Это Чамм, Дик. Я скажу тебе, что здесь происходит. Это настоящая резня, массовое убийство. Жаль, что я не слеп. Вот дерьмо! Они… они укладывают этих детей. Похоже, из автоматов! Насколько я могу судить, не было даже никакого предупреждения. Те дети, которые еще держатся на ногах… о, они убегают… разбегаются во все стороны. О Боже! Я только что видел, как девушку прошила пулеметная очередь! Кровь… семьдесят или восемьдесят детей лежат на траве. Они…
— Чамм! Продолжай! Продолжай, номер 12!
— База, это номер 17. Вы слышите? Прием.
— Я слышу  тебя, черт побери, но где же Чамм?  Проклятый прием.  Чамм и… Холлидей, я думаю… вышли из своих машин, чтобы лучше видеть. Мы возвращаемся, Дик. Теперь, похоже, солдаты стреляют во всех подряд и друг в друга. Я не знаю, кто победит, и не хочу этого знать. Кто бы это ни был, возможно, они примутся и за нас. Когда те из нас, кто может вернуться, действительно  вернутся, я предлагаю всем нам спуститься в подвал и подождать, пока они перебесятся. Стрельба все еще продолжается, Дик. Я не шучу. Конец связи.
Сквозь эту перекличку, приведенную выше, до слушающего доносится слабый потрескивающий звук — так лопаются каштаны, поджариваемые на костре. Кому-то удалось бы услышать и крики… а в последние сорок секунд и кашляющие выстрелы миномета.

Следующее является изложением переговоров на особой высокочастотной волне из Южной Калифорнии. Разговор происходил с 19. 17 до 19. 20 по тихоокеанскому времени.
— Мессинджил, зона 10. Вы на связи, Голубая База? Это донесение зашифровано. Ответьте, если слышите. Прием.
— Это Лен, Дэвид. Думаю, мы можем не пользоваться шифром. Никто нас не подслушивает.
— Это не поддается контролю, Лен. Все потеряно. Лос-Анджелес охвачен восстанием. Весь этот чертов город и все вокруг. Все мои люди либо больны, либо бунтуют, либо в самоволке, либо мародерствуют наравне с гражданскими. Я в Небесной комнате Национального банка Америки, в главном здании. Около шестисот человек пытаются ворваться и напасть на меня. Большинство из них кадровые военные.
— Порядок вещей распадается. Центр не сдерживает.
— Повторите. Я не понял.
— Неважно. Ты можешь выбраться?
— Нет, черт. Но первому ворвавшемуся мерзавцу будет над чем поразмыслить. У меня есть автомат. Мерзавцы. Трахнутые подонки.
— Удачи, Дэвид.
— Тебе также. Сдерживай, сколько сможешь.
— Попытаюсь.
— Я не уверен…
На этом разговор обрывается. Послышались звуки — что-то разбивалось, крушилось, звяканье металла, звон бьющегося стекла. Орущие что-то голоса. Выстрелы, а затем очень близко к радиопередатчику, настолько близко, что звук мог даже оглушить, загрохотало то, что могло быть только автоматом. Лязг оружия, вопящие голоса раздавались все ближе. Свист пуль, крик очень близко от передатчика, грохот и — тишина.

Следующая запись воспроизводила разговор по армейскому радио в Сан-Франциско. Разговор происходил с 19.28 до 19.30.
— Солдаты, братья! Мы захватили радиостанцию и командный пункт! Ваши притеснители мертвы! Я, брат Зено, до последнего времени сержант первого класса Роланд Гиббс, объявляю себя первым президентом Республики Северная Калифорния! Мы контролируем все! Все в наших руках! Если ваши офицеры попытаются не подчиниться моим приказам, пристрелите их как собак! Как бешеных собак! Как этих сук с подсыхающим на заднице дерьмом! Запишите фамилии, звания и номера дезертиров! Составьте список бунтовщиков и тех, кто подстрекает к измене Республике Северная Калифорния! Восходит новый день! День конца притеснителей! Мы…
Грохот автоматной очереди. Крики. Грохот, удары, револьверные выстрелы, крики, стоны, продолжительная автоматная очередь. Долгий предсмертный стон. Три секунды мертвой тишины.
— Это майор Альфред Нанн. Я принимаю на себя временное командование вооруженными силами Сан-Франциско. С кучкой изменников, внедрившихся в наш штаб, покончено. Командующий — я, повторяю, приказываю я. Начатую операцию — продолжать. С изменниками и предателями будут поступать как и раньше: высшая мера, повторяю, высшая мера. Теперь я…
Опять стрельба. Крик. Издалека: «… всех их! Убейте всех! Смерть свиньям — военным!»  Грохот стрельбы. Тишина.

В 21.16 те, кто был еще в состоянии смотреть телевизоры в Портленде, штат Мэн, включили канал Дабл Ю-Си-Эс-Эйч и с немым ужасом увидели, как огромный негр, на котором не было ничего, кроме набедренной повязки и фуражки морского офицера, очень больной, вершит публичную расправу.
Его коллеги, тоже негры, тоже почти нагие, все в кожаных набедренных повязках с какими-то знаками отличия, чтобы показать, что они имеют отношение к армии, все они имели при себе автоматическое и полуавтоматическое оружие. В помещении, в котором ранее телеаудитория наблюдала за политическими дебатами, расположилась эта черная «хунта», состоящая, возможно, из двухсот солдат в хаки с винтовками и револьверами. Огромный негр, расплывшийся в широкой улыбке, которая обнажала удивительно ровные, ослепительно белые зубы, держал в руке «кольт» 45-го калибра, стоя позади огромного стеклянного барабана. Раньше этот барабан использовали в развлекательных телевикторинах. Теперь негр повращал его, достал водительское удостоверение и выкрикнул:
— Вперед и в центр. Рядовой первого класса Франклин Стерн, паф-паф!
Вооруженные люда, окружавшие аудиторию со всех сторон, нагнулись, разыскивая названного, пока оператор, явно новичок в этом деле, рывками видеокамеры обводил присутствующих.
Наконец светловолосый юноша, не старше девятнадцати, кричащий и сопротивляющийся, был вытащен на середину. Двое негров заставили его стать на колени. Огромный негр оскалился в ухмылке, чихнул, разбрызгивая слюну, и приставил «кольт» к виску рядового первого класса Стерна.
— Нет! — истерично взвизгнул Стерн. — Я пойду с вами, клянусь Богом, я буду с вами! Я…
— Воимяотцаисынаисвятогодуха, — провозгласил громила-негр и нажал на спусковой крючок. Позади того места, где стоял на коленях Стерн, осталось огромное пятно крови и мозгов. Теперь и он внес свой собственный вклад в общее дело.
Плюх. 
Черный громила снова чихнул, чуть не упав. Другой негр, сидевший за режиссерским пультом (этот был в зеленой форменной фуражке и чистеньких белых шортах), нажал на кнопку «АПЛОДИСМЕНТЫ», и перед публикой в аудитории вспыхнула надпись. Черные, охраняющие аудиторию (заключенных), угрожающе подняли автоматы, и захваченные в плен белые солдаты с блестящими от пота, испуганными лицами неистово захлопали в ладоши.
— Следующий! — хрипло провозгласил негр в набедренной повязке и снова крутнул барабан. Взглянув на карточку, он провозгласил: — Сержант Роджер Петерсен, вперед и в центр, паф-паф! 
Видно было, как мужчина, пригнувшись, попытался вынырнуть в заднюю дверь. А через секунду он уже оказался на сцене. В смятении один из сидевших в третьем ряду попытался снять табличку с именем, прикрепленную к своей форменной блузе. Раздался одинокий выстрел, и он сполз со своего кресла, глаза его медленно закрылись, будто подобное безвкусное шоу утомило его и навеяло дремоту.
Этот спектакль продолжался почти до 10.45, когда четыре взвода кадровых военных, все в респираторах, с автоматами ворвались в студию. Две группировки смертельно больных военных немедленно вступили в бой.
Негр-громила в набедренной повязке был уложен почти немедленно. Извивающийся, потный, пробитый пулями, он безумно разрядил свой автомат в пол. Новоявленный оператор, пытавшийся закрыться видеокамерой, был убит выстрелом в живот. Когда он склонился вперед, чтобы подхватить выползающие кишки, его камера медленно повернулась, предоставив на обозрение картину из разверзшегося ада. Полуголые охранники отстреливались, военные в респираторах поливали огнем всю аудиторию. Безоружные солдаты в центре, вместо того чтобы быть спасенными, поняли, что расправа над ними была только ускорена.
Юноша с волосами морковного цвета и с выражением дикой паники на лице попытался бежать по спинкам шести рядов кресел, как цирковой акробат, пока ему не прострелили ноги. Остальные ползли по проходам между креслами, уткнувшись носами в пол, как их и учили ползти под автоматным огнем на тактических учениях. Старый сержант с седой шевелюрой встал, театрально раскинул руки и что есть мочи заорал: «ВСТА-А-А-АТЬ!». Пули, вылетевшие с обеих сторон, нашли в нем свой приют, и он задергался, как несмышленый щенок. Грохот автоматов и стоны умирающих и раненых достигли такого уровня, что в комнате управления стрелка прибора подскочила до пятидесяти децибел.
Оператор упал на штатив своей камеры, и теперь телезрителям показывали только благословенную белизну потолка телестудии. Сплошной огонь за пять минут перешел в одиночные выстрелы, потом в ничто. Раздавались только крики. В пять минут двенадцатого потолок студии заменило изображение нарисованного человечка, радостно уставившегося в нарисованный телевизор. На нарисованном экране можно было прочитать: «ИЗВИНИТЕ! У НАС НЕПОЛАДКИ!»
Когда вечер, хромая, приближался к концу, всем было очевидно, что все происшедшее правда.

В 23. 30 в Де-Мойне старый бьюик, украшенный лозунгом: «СИГНАЛЬ, ЕСЛИ ЛЮБИШЬ ИИСУСА СРЕДИ ПРОЧИХ», — без устали курсировал по пустынным улицам центра. Днем в Де-Мойне произошел пожар, в результате которого сгорела почти вся южная сторона Холл-авеню и здание Грандвью Джуниор Колледж, а потом начался грабеж, опустошивший почти весь центральный район города.
После захода солнца улицы наполнились толпами людей, большинство в возрасте до двадцати пяти, многие были вооружены ножами и дубинками. Они разбивали витрины, выносили телевизоры, наполняли машины бензином на заправочных станциях, оглядываясь, опасаясь увидеть человека с огнестрельным оружием. Теперь улицы были пусты. Некоторые мародеры — в основном мотоциклисты — удирали по шоссе № 80. Но когда дневной свет покинул эту плоскую земную равнину, большинство скрылось в своих домах, заперев двери и уже страдая от супергриппа или пока только от ужаса перед ним. Теперь Де-Мойн напоминал место, где повеселился чудовищный монстр, очнувшийся после векового сна и выбравший улицы города местом своей хмельной пирушки. Колеса «бьюика» шипели, с хрустом раздавливая разбитое стекло, и повернули на запад с Четырнадцатой улицы на Евклид-авеню, минуя два автомобиля, которые врезались лоб в лоб и теперь застыли, их бамперы переплелись, как любовники после удавшегося взаимного убийства. На крыше «бьюика» был установлен громкоговоритель, оттуда раздавались гудки, за которыми последовал скрип заезженной пластинки, а затем, взмывая над вымершими улицами Де-Мойна, раздался нежный голос Мамы Мейбл Картер, поющей блюз «Держись на солнечной стороне»:

Держись на солнечной стороне, 
Только на солнечной, только здесь, 
Держись на солнечной стороне жизни, 
Даже если проблем не счесть, 
Тебе покажется — их вовсе нет, 
Если будет солнечный свет, 
Если будешь держаться 
Солнечной стороны жизни… 

Старенький «бьюик» все ехал и ехал, выписывая восьмерки, петли, иногда объезжая те же самые кварталы по три-четыре раза. Когда он наталкивался на бордюр (или переезжал распростертое тело), пластинка сбивалась. За двадцать минут до полуночи «бьюик» въехал в кювет и затих. Затем мотор снова заработал. Теперь громкоговоритель выплескивал песню Элвиса Пресли «Старое жестокое страданье», а ночной ветер носился по улицам, перешептывался с деревьями и развеивал последние дымки с тлеющих руин бывшего здания колледжа.

Из речи Президента, произнесенной в 19. 00, хотя и не увиденной во многих районах.
— … великая нация, такая как наша, обязана выстоять. Мы не можем позволить себе бояться малейшей тени, как это делают маленькие дети в темной комнате, но точно так же мы не можем позволить себе не считаться с этой серьезной эпидемией гриппа. Сограждане, я призываю вас не покидать дома. Если вы больны, оставайтесь в постелях, принимайте аспирин и пейте побольше жидкости. Будьте уверены, что самое большее  через неделю вы уже будете чувствовать себя лучше. Позвольте мне повторить то, что я уже говорил вам сегодня вечером: это неправда — неправда, —  что этот штамм гриппа является фатальным, как утверждают злопыхатели. В большинстве случаев заболевший может рассчитывать, что уже через неделю он снова будет на ногах и здоров. Далее… (приступ кашля) 
— Далее, прошел слух, распространяемый радикальными группировками, что этот штамм гриппа был каким-то образом разработан правительством для возможного использования его в военных целях. Сограждане, это злостная фальсификация, и я хотел бы немедленно пресечь подобные разговоры. Наша страна подписала Женевское соглашение о неиспользовании отравляющих газов, нервно-паралитических веществ и запрещении исследований в области разработки бактериологического оружия. Ни теперь, ни ранее мы никогда… (чихает) 
— … мы никогда не занимались тайным производством веществ, запрещенных Женевским соглашением. Это чрезвычайно серьезная эпидемия гриппа, но не более того. Мы имеем донесения о подобных вспышках гриппа в других странах, включая Россию и красный Китай. Поэтому мы… (кашляет и чихает) 
— … мы призываем вас соблюдать спокойствие, сообщаем, что в конце этой недели или в начале следующей противогриппозная вакцина будет уже доступна тем, кто еще не поправился. В некоторых районах были призваны силы Национальной гвардии для защиты населения от хулиганов, вандалов, паникеров, но абсолютной ложью является слух, будто некоторые города «оккупированы» силами регулярной армии или что новости не сообщаются. Сограждане, это наглая фальсификация, и я хотел бы немедленно опровергнуть эти слухи…
На здании Первой баптистской церкви в Атланте красной краской было написано следующее:
«Дорогой Иисус! Вскоре я увижу Тебя. Твой друг Америка. 
P. S. Надеюсь, что к концу недели у Тебя будет еще какая-нибудь вакцина». 

Глава 27

Утром 27 июля Ларри Андервуд, сидя на скамье в Центральном парке, смотрел на бродячий зверинец. Позади него тянулась Пятая авеню, запруженная машинами, владельцы которых были либо мертвы, либо бежали. А вдоль Пятой авеню дымились разграбленные шикарные магазины.
Со своего места Ларри мог видеть льва, антилопу, зебру и обезьянку. Все, кроме обезьянки, были мертвы. Насколько мог судить Ларри, животные умерли не от гриппа, они Бог весть сколько времени не получали еды и питья, и именно это убило их. Всех, кроме обезьянки. За три часа, которые Ларри просидел здесь, обезьянка шевельнулась только четыре или пять раз. Она была достаточно смышленой, чтобы избежать смерти от голода или жажды — пока, но она, очевидно, страдала от супергриппа. Эта обезьяна была очень больна. Это был старый жестокий мир.
Справа от него часы, украшенные фигурками животных, показывали одиннадцать часов. Фигурки, которые когда-то привлекали тысячи детишек, теперь играли перед пустотой. Медведь трубил в рожок, резная обезьянка, которая никогда не заболеет (но которая в конце концов может сломаться), играла на тамбурине, а слон бил по барабану хоботом. Тяжелая мелодия, детка, чертовски тяжелая. Сюита конца света, исполненная фигурками на часах. 
После положенных одиннадцати ударов часы затихли, и Ларри снова услышал хриплые истошные крики, теперь ухе смягченные расстоянием. В это чудесное утро крики доносились откуда-то слева от Ларри, возможно, с площадки для игр. Может быть, какой-то монстр упал в пруд и утонул там?
— Чудовища идут! — выкрикнул слабый охрипший голос. В это утро тяжелые тучи расступились, и день стоял ясный и жаркий. Мимо носа Ларри пролетела пчела и уселась на ближайшую клумбу, выбрав местом посадки великолепный пион. Из зверинца доносилось успокаивающее, усыпляющее жужжание мух, они влетали в клетки и садились на погибших животных.
— Чудовища уже идут! — Это кричал высокий мужчина, на вид ему было лет шестьдесят с небольшим. Впервые Ларри услышал его вчера вечером. Ночью, опустившейся на неестественно тихий город, этот слабый завывающий голос казался высокопарным и жутким, голосом безумного Иеремии, парящего над Манхэттеном, отдающегося эхом, зовущего и тревожащего. Ларри, который не смыкал глаз, лежа на постели и включив все люстры, вопреки всякой логике вдруг с убеждением подумал, что этот крикун идет за ним, разыскивает именно его, как это иногда делали чудовища в его ночных кошмарах. Очень долго казалось, что голос приближается: — Чудовища идут! Чудовища уже в пути! Они в пригородах!  — и Ларри уже ожидал, что входная дверь, которую он запер на все три замка, сейчас будет взломана, и этот крикун окажется здесь… но не человеческое существо, а гигантский тролль — чудовище с собачьей головой, с глазами-блюдцами и клыками вместо зубов.
Но рано утром Ларри увидел его в парке — это был всего лишь спятивший с ума старик в вельветовых брюках, куртке и очках в роговой оправе. Ларри попытался заговорить с ним, но этот человек в ужасе убежал, крича, что чудовища могут появиться на улицах в любой момент. Он перепрыгнул через низенькую ограду и побежал по велосипедной дорожке, смешно хлопая ботинками, очки его слетели, но не разбились. Ларри направился к нему, но прежде чем он успел подойти, крикун схватил очки и побежал к площадке для игр, неумолимо выкрикивая свое предупреждение. Так что мнение Ларри об этом человеке изменилось от смертельного ужаса к скуке и раздражению менее чем за двенадцать часов.
В парке находились и другие люди; с некоторыми у Ларри завязался разговор. Все вели себя одинаково. Ларри подумал, что и сам он не слишком отличается от них. Все были ошеломлены, речь людей была бессвязной, казалось, они не могут не теребить его за рукав во время беседы. У каждого была своя история. Но все эти истории были схожи. Их друзья и родственники были мертвы или умирали. На улицах стрельба, на Пятой авеню — ад кромешный, правда ли, что Тиффани больше нет, возможно ли подобное? И кто же будет убирать? Кто же будет вывозить мусор и разлагающиеся трупы? Может быть, лучше уехать из Нью-Йорка? Они слышали, что военные охраняют все въезды и выезды из города. Одна женщина была напугана тем, что крысы могут выбраться из подземелий и наводнить город. Это вернуло Ларри к невеселым мыслям в тот первый день возвращения в Нью-Йорк. Один юноша доверительно сообщил Ларри, что хочет реализовать мечту всей своей жизни. Он отправится на стадион «Янки», голым пробежится вдоль поля, а потом займется мастурбацией. «Единственный шанс в жизни, приятель», — сказал он Ларри, зажмуриваясь, а потом побрел прочь.
Множество людей в парке были больны, но лишь немногие умирали здесь. Возможно, их пугала перспектива быть съеденными зверьем, и они расползались по домам, когда чувствовали приближение конца. В это утро у Ларри была только одна очная ставка со смертью — хорошо, что только одна. Он направился по главной аллее в туалет. Ларри открыл дверь, и усмехающийся мертвый мужчина с усеянным червями и личинками лицом, сидевший на стульчаке, руки его покоились на голых бедрах, уставился запавшими глазами на Ларри. Затхлый, приторный запах разложения ударил в нос Ларри, как будто сидящий мужчина был прогорклой конфетой, сладкой приманкой, оставленной для мух. Ларри захлопнул дверь, но было уже поздно: он расстался с кукурузными хлопьями, которые съел на завтрак, его так выворачивало, что он стал беспокоиться, как бы у него внутри что-нибудь не лопнуло. «Господи, если Ты есть, — молился он, возвращаясь из туалета, — если сегодня Ты принимаешь просьбы, приятель, прошу, сделай так, чтобы больше я не видел ничего подобного. Я не смогу вынести этого. Заранее благодарю».
И теперь, сидя на скамье (крикун ушел из пределов слышимости, по крайней мере пока), Ларри поймал себя на воспоминаниях о Всемирной Серии, было это пять лет назад. Вспоминать об этом было приятно, потому что теперь ему казалось, что именно тогда в последний раз он был безгранично счастлив, физически здоров и крепок, ум его был свободен от тяжелых мыслей.
Это было сразу после того, как они с Руди разбежались в разные стороны. Это было ужасно, этот дурацкий разрыв, и если когда-нибудь он снова увидит Руди (никогда этого не случится, со вздохом подсказал ему внутренний голос), Ларри извинился бы. Он пал бы ниц и облобызал башмаки Руди, если бы это было нужно для того, чтобы все снова стало хорошо.
Они отправились в путешествие по стране на стареньком «меркюри» выпуска 1968 года, который сломался в Омахе. Оттуда они несколько дней шли пешком, добирались попутными на запад, потом работали несколько недель, потом снова ехали на попутных. Они немного поработали на ферме в западной Небраске, и тогда в один из вечеров Ларри проиграл в покер целых шестьдесят долларов. И на следующий день был вынужден попросить у Руди взаймы, чтобы выпутаться. А еще через месяц они добрались до Лос-Анджелеса, и именно Ларри первым нашел работу — если, конечно, мытье посуды за минимальную плату можно назвать работой. Однажды вечером, недели три спустя, Руди завел разговор о долге. Он сказал, что встретил одного парня, который рассказал ему об агентстве по найму, которое всегда подыскивает работу, но для этого необходимо заплатить двадцать пять баксов. Что и составляло ту сумму, которую занял у него Ларри после неудачной игры в покер. При обычных обстоятельствах, сказал Руди, он бы никогда не напомнил об этом, но…
Ларри запротестовал, сказав, что уже вернул свой долг. Они в расчете. Если Руди нужно двадцать пять долларов, хорошо, но он надеется, что Руди не пытается заставить его заплатить один и тот же долг дважды. Руди сказал, что ему не нужна подачка,  он хочет только те деньги, которые занял  ему, и его вовсе не интересует дерьмо по имени Ларри Андервуд. «Господи Иисусе, — сказал Ларри, пытаясь рассмеяться. — Я никогда не думал, что мне потребуется от тебя расписка, Руди. Значит, я ошибся». И все это перешло в крупную ссору, даже чуть до драки не дошло. Лицо Руди пылало. «В этом весь ты, Ларри! — выкрикнул он. — Это полностью в твоем стиле. Такой уж ты есть. Я надеялся, что не попадусь к тебе на крючок, но, по-видимому, попался. Черт с тобой, Ларри». Руди ушел, а Ларри кинулся за ним вниз по лестнице дома, где сдавались дешевые меблированные комнаты, доставая бумажник из заднего кармана брюк. Там под фото были спрятаны три десятки, и он швырнул их вслед Руди.
— Дешевый обманщик! Возьми их! Возьми эти проклятые деньги! 
Руди что есть силы хлопнул входной дверью и исчез в ночи, отправившись к тому сомнительному благополучию, которое могло ожидать в этом мире таких вот Руди. Он не оглянулся. Ларри, тяжело дыша, стоял на лестнице, но через пару минут уже искал свои три десятки, поднял их и спрятал обратно.
Обдумывая этот случай теперь, через столько лет, он все больше приходил к убеждению, что Руди был прав. Действительно, он был абсолютно прав. Даже если бы он действительно  вернул Руди долг, они дружили с детских лет, и казалось (оглядываясь назад), что у Ларри всегда были деньги на субботний концерт, он всегда покупал конфеты по дороге к Руди, занимал ему деньги на школьный завтрак или давал семь центов, чтобы оплатить место на автостоянке. За все эти годы он истратил на Руди долларов пятьдесят, может быть даже сотню. Когда Руди напомнил ему о долге, Ларри поразмыслил, в каком затруднительном положении находится сам. Его мозг вычел эти двадцать пять из тридцати и сказал ему: «Остается только пять баксов. К тому же ты и так уже вернул ему все. Я не уверен когда, но ты расплатился. И давай больше не рассуждать на эту тему».  И больше он не рассуждал.
После этого Ларри остался в городе один. У него не было друзей, он даже не пытался завести знакомства в том кафе, где работал. Дело в том, что он считал всех работающих там, начиная с вечно орущего и всем недовольного главного повара и кончая официантками, которые крутили задами и вечно жевали жвачку, непроходимыми тупицами. Да, он действительно считал всех дураками, кроме себя, которого ждет несомненный успех (и вам лучше поверил» в это), святого и непорочного Ларри Андервуда. Одному в этом мире пошляков ему было так же больно, как скулящему щенку, и он так же тосковал по дому, как человек, заброшенный волей судьбы на необитаемый остров. Он все чаще начинал подумывать о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк. Через месяц, может быть, даже пару недель он бы так и сделал… если бы не Ивонн.
Он встретил Ивонн Уэттерлен в кинотеатре, в двух кварталах от клуба, где та работала танцовщицей. Когда закончился второй фильм, она, плача, искала вокруг себя сумочку. В ней были ее водительские права, кредитная карточка, свидетельство о рождении, страховой полис. Хотя ему было вполне очевидно, что сумочку украли, Ларри не сказал об этом и предложил помочь ей в поисках пропажи. Иногда действительно кажется, что мы живем в мире чудес, потому что Ларри нашел сумочку через три ряда, когда они уже потеряли всяческую надежду и собирались прекратить поиски. Он сказал, что, возможно, сумочка попала туда в результате того, что люди двигали ногами во время сеанса, так как фильм был довольно-таки скучным. Она обняла его и заплакала, когда благодарила Ларри за помощь. Ларри, чувствуя себя Капитаном Америка, сказал, что с удовольствием пригласил бы ее куда-нибудь отметить это событие, но у него сейчас очень туго с деньгами. Ивонн тут же сказала, что угощает она. Ларри, этот великий набоб, великодушно согласился, ни минуты не сомневаясь, что она может себе позволить это.
Они стали встречаться; менее чем за две недели их свидания стали регулярными. Ларри нашел место служащего в книжном магазине, да еще подрабатывал пением с группой, которая называлась «Зажигательный солдатский ритм и буги-вуги на все времена». Самым лучшим в этой группе было ее название, но ритм-гитаристом там был Джонни Макколл, который позже перешел к «Оборванцам», а уж это была действительно неплохая группа.
Ларри и Ивонн стали жить вместе. И для Ларри все переменилось. Во-первых, у него появилось место, его собственный дом, за который он платил только половину. Ивонн повесила шторы, они купили дешевую подержанную мебель и вместе привели ее в порядок, к ним стали заходить в гости друзья Ивонн и музыканты из группы Ларри. Днем в квартирке было очень светло, а по ночам ароматный калифорнийский бриз, казалось, благоухающий апельсинами даже тогда, когда благоухал он только смогом, вплывал в раскрытые окна. Когда никто не приходил, они с Ивонн смотрели телевизор, иногда она приносила ему баночку пива, садилась рядом на ручку кресла и гладила его по шее. Это было его местом, его домом,  черт побери, и иногда он просыпался по ночам рядом со спящей Ивонн и удивлялся тому, как ему хорошо. Затем он снова засыпал, и видел приятные сны, и никогда не вспоминал о Руди Шварце. По крайней мере, очень редко.
Они прожили вместе четырнадцать месяцев, и все было очень хорошо, кроме последних шести недель, когда Ивонн превратилась в настоящую стерву, и та часть его, которая указала на это Ларри, была обязана этим тоже Всемирной Серии. Он отрабатывал положенные часы в книжном магазине, потом шел к Джонни Макколлу, и вдвоем — в полном составе группа играла только по уик-эндам, потому что остальные работали по ночам, — они играли с новым составом или просто бренчали в забегаловках мотивчики типа «Никто, кроме меня» и «Двойной залп любви».
Потом он отправлялся домой, к себе  домой, и у Ивонн уже был готов ужин. Не какой-нибудь дрянной ужин из полуфабрикатов. Настоящая домашняя стряпня. В этом девочка была мастерица. А после этого они отправлялись в гостиную, включали телек и смотрели сериалы. Позже любовь. И все казалось так хорошо, все это казалось его.  И ничто не омрачало его разум. С тех пор ничего уже не было так хорошо. Ничего.
Вдруг Ларри понял, что слезы текут по его лицу, и почувствовал к себе мгновенное отвращение — вот он сидит здесь на лавочке в Центральном парке и распускает нюни под солнышком, как какой-нибудь старикашка. Затем ему показалось, что он имеет право оплакивать то, что потерял, что он имеет право на шок, если это было тем, чем было.
Три дня назад умерла его мать. Она лежала на раскладушке в коридоре больницы вместе с тысячам других, которые тоже были заняты умиранием. Ларри стоял рядом с ней на коленях, когда она ушла, и подумал, что сойдет с ума, наблюдая, как умирает его мать, вокруг зловоние мочи и фекалий, бормотание в бреду, кашель, безумные выкрики, всхлипывания. В конце она уже не узнавала его; и даже в последнюю минуту она не пришла в себя. Ее грудь просто остановилась на середине вдоха, а потом очень медленно опустилась, как под тяжестью автомобиля сдуваются проколотые шины. Минут десять он в оцепенении сидел рядом с ней, не зная, что делать, смущенно думая, что вынужден ждать, пока ему выдадут свидетельство о смерти или кто-то не спросит его, что же случилось. Но ведь было и так понятно, что произошло, это происходило повсюду. Это было так же очевидно, как и то, что это место превратилось в сумасшедший дом. Никакой врач не собирался подходить и выражать свое сочувствие. Никакого ритуала. Рано или поздно его мать просто унесут, как мешок с овсом, и он не хотел видеть этого. Ее сумочка была под раскладушкой. Он нашел там ручку, заколку и ее чековую книжку. Он вырвал листок из этой книжки, написал на нем ее имя и фамилию, адрес, и после секундного вычисления ее возраст. Затем прикрепил этот листок заколкой к карману блузки и расплакался. Он поцеловал ее в щеку и, все так же плача, ушел. Он чувствовал себя дезертиром. На улице было немного лучше, хотя в это время улицы были запружены обезумевшими больными людьми и вооруженными патрульными. И теперь Ларри мог просто сидеть на этой лавочке и оплакивать более общие вещи: потерю матерью ее пенсии, свою собственную загубленную карьеру, горевать по тем временам, когда он вместе с Ивонн смотрел Всемирную Серию в Лос-Анджелесе и знал, что потом наступит время любви, тосковать по Руди. Да, больше всего он сожалел о Руди и о том, что не заплатил Руди его двадцать пять долларов. Жаль, что на понимание этого ушло целых шесть лет.

Обезьяна умерла без четверти двенадцать. Она просто сидела на своем месте, апатично подперев лапками подбородок, потом веки ее опустились, и она упала вперед, ударившись о бетон с ужасным чмокающим звуком.
Ларри больше не хотелось сидеть здесь. Он поднялся и бесцельно побрел с площадки для игр. Минут пятнадцать назад он еще слышал крики старика, стращающего всех чудовищами, где-то очень далеко, но теперь казалось, что единственными звуками, нарушающими тишину парка, были его собственные шаги и щебетанье птиц. Очевидно, птицы не заражались гриппом. К счастью для них.
Подойдя к оркестровой площадке, Ларри увидел женщину, сидящую на скамье. Ей было лет пятьдесят, но она явно прилагала немало усилий, чтобы выглядеть моложе. На ней были очень дорогие серо-зеленые слаксы и шелковая блуза в крестьянском стиле… только Ларри знал, что вряд ли крестьяне могут позволить себе носить дорогие шелковые блузы. Женщина оглянулась на звук шагов Ларри. В руке у нее была таблетка, и она чопорно положила ее в рот, как будто это был арахис, а не лекарство.
— Привет, — сказал Ларри. У женщины было спокойное лицо, в ее голубых глазах сверкал острый ум. Она носила очки в золотой оправе, да и ее записная книжечка была оправлена в нечто дорогостоящее. На пальцах было четыре кольца: обручальное, два с бриллиантами и одно с изумрудом, по размеру не уступающим глазу кота.
— Мэм, я не опасен, — сказал Ларри. Смешно было говорить об этом, но эта женщина носила на руках не менее двадцати тысяч долларов. Конечно, все это могло оказаться подделкой, но она не была похожа на женщину, которая стала бы носить мишуру.
— Да, — согласилась она, — вы не выглядите угрожающе. К тому же вы не больны — При последнем слове голос ее немного взлетел вверх, превращая ее утверждение в вежливый полувопрос. Она не была такой спокойной, как казалось с первого взгляда, с одной стороны шеи нервно билась жижа, а за живой проницательностью ее голубых глаз скрывался тот же испуг, который Ларри увидел в своих собственных, когда брился сегодня утром.
— Нет, я не думаю, что болен. А вы?
— Абсолютно. Вы знаете, что к вашему ботинку прилипла обертка от мороженого?
Посмотрев вниз, Ларри увидел, что так оно и есть. Это заставило его покраснеть, потому что он подозревал, что таким же тоном она сообщила бы ему о расстегнутой ширинке. Встав на одну ногу, он попытался отделаться от обертки.
— Вы похожи на цаплю, — улыбнулась она. — Сядьте и уберите бумажку. Меня зовут Рита Блэкмур.
— Приятно с вами познакомиться. Я Ларри Андервуд.
Он сел рядом. Она протянула ему руку, и Ларри легонько пожал ее, его пальцы прижались к ее кольцам. Затем он робко убрал обертку и выбросил ее в урну, стоящую позади скамьи, надпись на урне гласила: «ЭТО ВАШ  ПАРК, ТАК ЧТО СОДЕРЖИТЕ ЕГО В ЧИСТОТЕ!»
Вся эта операция показалась ему смешной. Откинув голову назад, он рассмеялся. Это был первый настоящий смех с того дня, как он пришел домой и обнаружил мать, лежащую на полу. Ларри был бесконечно счастлив, выяснив, что прекрасное ощущение, которое дает смех, нисколько не изменилось. Оно поднималось от талии и исчезало сквозь зубы тем же самым радостным иди-ты-к-черту образом. Рита Блэкмур тоже засмеялась — как над ним, так и вместе с ним, и Ларри снова был поражен ее изысканностью и элегантной привлекательностью. Она напоминала героинь романов Ирвина Шоу. Возможно, из «Ночной работы» или еще какого-нибудь, который сняли для телевидения, когда он был еще совсем ребенком.
— Когда я услышала ваши шага, то хотела спрятаться, — сказала она. — Я подумала, что это тот странный философ в разбитых очках.
— Призывающий чудовищ?
— Он сам так себя называет или это вы так прозвали его?
— Я так зову его.
— Очень удачно, — сказала она, открывая сумочку и вынимая пачку дорогих ментоловых сигарет. — Он напоминает мне обезумевшего Диогена.
— Да он просто ищет настоящее чудовище, — сказал Ларри и снова рассмеялся.
Она закурила длинную сигарету и с удовольствием выпустила струйку дыма.
— Он тоже не болен, — продолжал Ларри. — Но большинство вокруг больны.
— Привратник в моем доме тоже выглядит вполне здоровым, — заметила Рита. — Он все еще на своем посту. Я дала ему пять долларов, когда выходила сегодня утром. Не знаю, сделала ли я это потому, что он все еще на страже, или за то, что он здоров. Как вы думаете?
— Я не знаю вас достаточно хорошо, чтобы ответить.
— Ну конечно, не знаете — Когда она клала сигареты обратно в сумочку, Ларри увидел, что там лежит пистолет. Рита проследила за его взглядом. — Это моего мужа. Он был главным управляющим главного банка Нью-Йорка. Именно так он представлял себя, когда кто-нибудь спрашивал его, как это ему удается сохранять такую прекрасную форму. Я-главный-управляющий-главного-банка-Нью-Йорка. Он умер два года назад. Завтракал с одним из тех арабов, которые выглядят так, будто смазали все открытые участки своей кожи блестящим кремом, и у него случился обширный инфаркт. Он так и умер в галстуке. Как вы думаете, это может быть эквивалентом характеристики нашего поколения в подтверждение старого выражения о смерти на лету? Гарри Блэкмур умер в галстуке. Мне это по душе, Ларри, Он безумно боялся грабителей, поэтому и приобрел оружие. Правда ли, что оно дергается и издает громкий звук, если стреляют, Ларри?
Ларри, который никогда в жизни не стрелял, ответил:
— Я думаю, что у такого маленького пистолета небольшая отдача. Это 38-й калибр?
— Скорее всего, 32-й. — Рита достала пистолет из сумочки, и Ларри увидел, что там очень много пузырьков с таблетками. На этот раз она не следила за его взглядом: она смотрела на небольшое дерево, росшее шагах в пятнадцати от них.
— Думаю, мне нужно попробовать. Как вы думаете, я попаду в это деревце?
— Не знаю, — встревоженно произнес он. — Я не знаю, что…
Рита, нажав на курок, выстрелила. Маленькая дырочка появилась в стволе деревца.
— Меткий глаз, — удовлетворенно сказала она и сдула дымок со ствола, как это делают гангстеры в кинофильмах.
— Действительно здорово, — подтвердил Ларри, и когда Рита убрала пистолет в сумочку, его сердце вернулось к нормальному ритму.
— Я не смогу убить этим человека. В этом я уверена. К тому же здесь скоро не останется никого, кого можно было бы убить, ведь так?
— Ну, этого я не знаю.
— Вы смотрите на мои кольца. Дать вам одно?
— Что? Нет! — Ларри снова вспыхнул.
— Как банкир мой муж верил в бриллианты. Он верил в них так, как баптисты веруют в апокалипсис. У меня очень много бриллиантов, и все они застрахованы. Мы не только владели камнями, Гарри и я, но и многим другим. Но если кто-то захочет мои бриллианты, я отдам их. В конце концов, это всего лишь камни, ведь так?
— Думаю, что так.
— Конечно, — сказала она, и снова на ее шее запульсировала жилка. — И если грабитель захочет их, я не только сниму их, но и дам ему адрес Картье. Их коллекция камней намного лучше моей.
— Что вы собираетесь делать теперь? — спросил Ларри.
— А что вы можете предложить?
— Не знаю, — вздохнув, ответил Ларри.
— То же самое могу сказать и я.
— Знаете, сегодня утром я встретил парня, который сказал, что отправится на стадион «Янки» и там будет дро… мастурбировать — Ларри почувствовал, как снова покраснел.
— Ему придется очень далеко идти, — сказала Рита. — Почему вы не посоветовали что-нибудь поближе? — Она вздохнула, и вздох перешел в дрожь. Рита открыла сумочку, вытащила пузырек с таблетками и положила одну в рот.
— Что это? — спросил Ларри.
— Витамин Е, — ответила она, натянуто улыбаясь. Жилка на ее шее дернулась раза два и успокоилась. Женщина снова выглядела безмятежной.
— В барах никого нет, — неожиданно сказал Ларри. — Я заходил в один на Сорок третьей, там абсолютно пусто. У них там огромная стойка из красного дерева, я зашел за нее и налил себе полный стакан «Джонни Уокер». Но мне расхотелось пить. Поэтому я оставил стакан на стойке и ушел.
Они вместе, как бы дуэтом, вздохнули.
— С вами очень приятно беседовать, — сказала Рита — Вы мне очень понравились. Прекрасно, что вы не сумасшедший.
— Благодарю вас, миссис Блэкмур. — Ларри был удавлен и польщен.
— Рита. Меня зовут Рита.
— Хорошо.
— Тебе хочется есть, Ларри?
— Если говорить откровенно, то да.
— Возможно, тогда господин пригласит даму отобедать с ним?
— С удовольствием.
Рита, встав, предложила ему руку со слегка просительной улыбкой. Когда Ларри взял ее под руку, то уловил нежный аромат духов, запах, который был одновременно успокаивающим и будоражащим в нем воспоминания детства. Его мать душилась всякий раз, когда они собирались в кино. Но он забыл об этом, когда они покинули парк и пошли по Пятой авеню, прочь от мертвой обезьяны, Призывающего чудовищ и почерневшей сладкой приманки, навечно засевшей в клозете. Рита безостановочно болтала, и позже Ларри ничего не мог вспомнить из ее болтовни (ах да, только одно: она всегда мечтала, сказала она, пройтись по Пятой авеню под руку с красивым молодым человеком, достаточно молодым, чтобы быть ее сыном, но не являющимся таковым), потом он снова и снова вызывал в памяти их прогулку, особенно те места, когда она начинала нервничать. Ее красивую улыбку, ее легкую, циничную, изысканную болтовню, шуршанье ее слаксов.
Они зашли в закусочную, и Ларри принялся готовить, правда, это выходило у него немного неуклюже, но Рита с восторгом принимала каждое блюдо: стейк, жареный картофель, растворимый кофе, клубничный пирог.

Глава 28

В холодильнике оказался клубничный пирог в целлофановой обертке. Франни долго ошеломленно смотрела на него, потом положила на стол, развернула и отрезала кусочек. Одна клубничка упала, когда она переносила кусок на маленькую тарелку. Франни подобрала ягодку и съела ее. Затем аккуратно вытерла капельку джема со стола. Остатки пирога она снова завернула в целлофан и положила обратно в холодильник.
Франни уже поворачивалась, намереваясь взять свой кусок, когда взгляд ее упал на подвеску для ножей рядом с буфетом. Ее сделал отец. Ножи висели лезвием вниз, на них играли солнечные блики. Франни очень долго смотрела на ножи, безрадостное, мрачное выражение ее глаз не менялось, а пальцы безостановочно теребили подол фартука.
Наконец, минут пятнадцать спустя, она вспомнила, что делала что-то. Что именно? Одна фраза без всякой причины завертелась у нее в голове: «Прежде чем заметить соринку в глазу соседа, вытащи сучок из собственного».  Она задумалась. Соринка? Сучок? Именно эта фраза больше всего не нравилась ей. Какой сучок? Пучок лунного света? Или пучок соломы? Еще были пучки мигающего света и лучезарные лица, и еще был нью-йоркский майор по имени Эйб Бим, не говоря уже о песне, которую она разучила еще в воскресной школе, — «Я стану солнечным лучом для Него».
… прежде чем заметить соринку в глазу соседа… 
Но это был не глаз; это был пирог, и весь сказ. Она повернулась к нему и увидела, как муха ползет по пирогу. Франни отогнала ее рукой. Пока, мисс Муха, попрощайся с пирогом и со мной, чтоб не было здесь твоего духа. Франни очень долго смотрела на пирог. Ее мать и отец были мертвы, она знала это, увы. Мать умерла в Санфорде, Бог мой, а отец, который ввел ее в сказочный мир своей мастерской, лежал неживой как раз над ее головой. Почему все слова складываются в рифмы? «У моей собаки блохи, ее дела совсем плохи…» 
Внезапно Франни пришла в себя, и ужас снова охватил ее. В комнате пахло гарью. Что-то горело. Она оглянулась и увидела, что это горит картошка, которую она поставила жарить, а потом совершенно забыла об этом. Вонючее облако дыма поднималось от сковороды. Злые брызги жира разлетались во все стороны, капельки, приземлившиеся на газовую горелку, вспыхивали и гасли, как будто невидимый пиротехник устроил фейерверк. Сковорода почернела.
Франни потрогала ручку сковороды и отдернула пальцы. Та была слишком горячей, чтобы за нее можно было браться. Франни взяла кухонное полотенце и быстро вынесла шипящую, дымящую, как дракон, сковороду на крыльцо. Над благоухающими цветами деловито гудели пчелы, но вряд ли Франни заметила это. На мгновение толстое мягкое покрывало, окутавшее все ее чувства и эмоции последние четыре дня, слетело, и она по-настоящему испугалась. Испугалась? Нет — она была в диком ужасе, в одном шаге от паники.
Франни помнила, как чистила картошку, а потом резала ее и поливала маслом. Теперь  она смогла вспомнить. Но на некоторое время она просто… просто забыла об этом. Стоя на крыльце, все еще сжимая полотенце в руках, она пыталась припомнить ход собственных мыслей после того, как поставила сковороду на плиту. Это казалось очень важным.
Ну, во-первых, она подумала о том, что еда, состоящая из одного жареного картофеля, не очень питательна. Затем она подумала, что если «Макдональдс» на шоссе № 1 еще открыт, то она сможет купить себе и бургер. Просто сесть в машину и подъехать к окошечку. Она возьмет большой гамбургер и большую порцию картофеля, который подают в красных картонных коробочках. С маленькими пятнышками жира внутри. Несомненно, это нездорово, но все же приятно. К тому же у беременных возникают странные желания. Это привело ее к следующему звену цепочки. Мысли о странных желаниях привели ее к мыслям о клубничном пироге, припрятанном в холодильнике. Неожиданно ей показалось, что она хочет кусочек этого пирога больше всего на свете. Поэтому она достала его, но краешком глаза увидела подвеску для ножей, которую сделал ее отец для матери (миссис Эдмонтон, жена доктора, пришла от этой подставки в такой восторг, что Питер и для нее сделал такую же два Рождества назад), и у нее в уме произошло… короткое замыкание. Пылинки… пучки… сучки… мухи.
— О Господи, — обратилась она к пустому двору и требующему прополки отцовскому огороду. Она села, подняла фартук к лицу и расплакалась.
Когда слезы высохли, ей показалось, что она чувствует себя немного лучше… но она все еще боялась. «Неужели я теряю разум?» — спрашивала она сама себя. Неужели это вот так и происходит, когда с человеком случается нервный срыв или как бы это там ни называлось? С тех пор как ее отец умер в полдевятого прошлым вечером, способность Франни собраться с мыслями приобрела фрагментарный характер. Она забывала, чем занимается, разум ее как бы засыпал или она просто сидела, вообще ни о чем не думая, а то, что творилось в мире, понимала не больше, чем кочан капусты.
После смерти отца Франни очень долго сидела рядом с его телом. Затем, наконец, спустилась вниз и включила телевизор. Без всяких на то причин, просто это, как кто-то сказал, показалось хорошей мыслью. Работал только канал Эн-Би-Си, из Портленда, казалось, передавали шоу какой-то безумной казни. Черный мужчина, напоминающий ку-клукс-клановского головореза, только в африканском варианте, изображал убийство белых мужчин при помощи пистолета, в то время как другие мужчины в аудитории аплодировали ему. Конечно, это была всего лишь игра — такие вещи не показывают по телевидению, если они происходят на самом деле, — но это не выглядело  как игра. Это представлялось Франни безумной версией «Алисы в Стране Чудес», только в данном случае это не Червонная Королева кричала: «Голову с плеч!», а… что? Кто? Наверное, Пиковый Принц. Хотя эта гора мяса в набедренной повязке мало чем напоминала Пикового Принца.
Позже в программе (когда позже, она не смогла бы сказать) в студию ворвались какие-то другие мужчины, и тал пошла стрельба, которая была поставлена даже более достоверно, чем расстрел. Она видела, как падали мужчины, разорванные пулями, кровь хлестала из их пробитых артерий. Она помнит, как подумала еще тогда, что они должны бы поместить надпись внизу экрана, которая предупреждает время от времени, чтобы родители увели детей от экрана или переключили канал. Франни также вспомнила, как подумала, что Дабл Ю-Си-Эс-Эйч следует лишить права на трансляцию; это действительно была ужасно  кровавая программа.
Она выключила телевизор, когда камера устремилась вверх, показывая только студийные прожекторы и лампы, свисающие с потолка. Франни прилегла на диван, уставившись в свой собственный потолок. Когда она проснулась на следующее утро, то была почти убеждена, что все это ей только приснилось. В этом-то и заключалась суть: казалось, что абсолютно все  превратилось в ночной кошмар. Все началось со смерти матери; смерть отца только усилила то, что уже было. Как и в «Алисе», все становилось все более странным.
Она помнила какое-то экстренное собрание жителей города, на которое отправился и ее отец, хотя был тогда уже болен. Чувствуя себя как в наркотическом дурмане и в нереальном мире — но физически так же, как и всегда, — Франни пошла вместе с ним.
Городской зал для собраний был переполнен, там было больше людей, чем собиралось обычно на ежегодные общие собрания в конце февраля — начале марта. Многие чихали, кашляли, задыхались. Все были напуганы и злы. Разговаривали громкими, хриплыми голосами. Вскакивали. Пожимали руки, тыкали пальцами. Многие — и не только женщины — были в слезах.
В результате было принято решение закрыть город. Никого не впускать. Если кто-то захочет уехать, пусть уезжает, но он должен помнить, что уже не сможет вернуться обратно. Дороги, ведущие в город и из него, нужно забаррикадировать машинами (после крика, продолжавшегося с полчаса, приняли решение использовать для этого грузовики, находящиеся в собственности муниципалитета), а добровольцы будут охранять эти посты, вооружившись винтовками. Те, кто попытается проехать по шоссе № 1 на юг или север, будут направляться в Уэльс, если им надо на север, или в Йорк, если им надо на юг, где можно будет выехать на шоссе № 95 и таким образом миновать Оганквит. Если кто-то все же попытается проехать через город, то будет застрелен. «На смерть?» — спросил кто-то. «Конечно», — ответили сразу несколько голосов.
Человек двадцать требовали, чтобы тех, кто уже болен, немедленно удалить из города. Но их быстро успокоили, потому что к вечеру двадцать четвертого, когда состоялось это собрание, почти у всех, кто не был болен, от супергриппа страдали близкие родственники или друзья. Многие из них верили сообщениям новостей, в которых говорилось, что вакцина очень скоро станет доступной всем. И теперь, возражали они, как они смогут потом смотреть друг другу в глаза, если эта паника окажется ложной, а они переусердствуют, изгнав своих близких, как паршивых собак?
Однако было принято постановление, чтобы все заболевшие отдыхающие  убирались прочь. Отдыхающие, большая их часть, мрачно отметили, что именно благодаря им субсидируются городские школы, дороги, общественные пляжи в течение многих лет, так как они платят огромные суммы за снимаемые коттеджи. Да и дела местных жителей с середины сентября до половины июня идут хорошо только благодаря накопленным на их обслуживании летним долларам. Если с ними поступят подобным образом, жители Оганквита могут быть уверены, что они, отдыхающие, никогда не вернутся назад. Так что местные снова могут вернуться к ловле рыбы, чтобы выжить. В результате желание выгнать заболевших отдыхающих из города было подавлено вполне логичными доводами.
К полуночи баррикады были сооружены, а к рассвету следующего дня, к утру двадцать пятого, несколько человек было подстрелено вблизи постов. Большинство было просто ранено, но трое или четверо убиты. В основном это были люди, направлявшиеся на север, убегавшие из Бостона, охваченные страхом, отупевшие от паники. Некоторые достаточно охотно поворачивали в сторону Йорка, но другие настолько обезумели, что ничего не хотели понимать и мчались напролом. И с ними расправлялись. Но уже к вечеру того дня большинство мужчин, дежуривших возле баррикад, и сами были больны, они горели в лихорадке. Некоторые, подобно Фредди Деленси и Кертису Бьючему, просто падали без сознания, и их увозили в наскоро сооруженный лазарет, где они и умирали.
Вчера утром отец Франни, вообще протестовавший против идеи насчет баррикад, слег в постель, и Франни осталась ухаживать за ним. Он не позволил ей отправить его в лазарет. Если уж ему предстоит умереть, сказал он Франни, он хотел бы сделать это дома, прилично и спокойно.
К середине дня поток движения по направлению к Оганквиту почти иссяк. Гас Динсмор, охранявший парковку на общественном пляже, сообщил, что на шоссе стоит столько машин с мертвецами, что даже тот, кто еще в состоянии сидеть за рулем, не сумеет проехать в этом жутком столпотворении металла и мертвых тел. Это было вполне кстати, так как к вечеру двадцать пятого вряд ли набралось бы и три дюжины мужчин, еще способных нести охрану. Гас, который чувствовал себя вполне здоровым до вчерашнего дня, и сам слег с насморком. Единственным, кроме Франни, человеком в городе, который чувствовал себя нормально, был шестнадцатилетний брат Эми Лаудер, Гарольд. Сама Эми умерла как раз накануне городского собрания, ее подвенечное платье так и осталось висеть в шкафу.
Сегодня Франни никуда не выходила и никого не видела со вчерашнего вечера, когда Гас приходил проведать ее. Этим утром несколько раз она слышала шум мотора, один раз даже раздался выстрел, но больше ни одного звука не долетело до нее. Тяжелая, ничем не нарушаемая тишина только усугубляла ощущение нереальности.
А теперь вот еще нужно обдумать эти вопросы. Мухи… слухи… заварухи… Все кругом в сплошной разрухе… Неужели все так глухи?… Внезапно Франни поняла, что прислушивается к тарахтенью холодильника. В нем было автоматическое приспособление для получения льда, и каждые двадцать секунд раздавался глухой щелчок где-то в недрах этого агрегата, означавший, что готов еще один ледяной кубик.
Она просидела вот так перед тарелкой, на которой так и остался нетронутым кусок пирога, около часа, на лице ее застыло мрачное, полувопросительное выражение, невидящие глаза смотрели в одну точку. Постепенно другая мысль начала всплывать на поверхность ее ума — две мысли, если уж быть точной, которые одновременно казались связанными, но и абсолютно чуждыми одна другой. Может быть, это были внутренние составляющие какой-то одной большой мысли? Прислушиваясь к звуку, производимому холодильником, она анализировала эти мысли. Первая была о том, что умер отец; он умер дома, будучи удовлетворенным этим. Вторая мысль касалась наступившего дня. Выдался прекрасный, безветренный летний день, один из тех, ради которых туристы и приезжали на побережье Мэна. Они приезжали не для того, чтобы поплавать, потому что вода здесь никогда не бывает достаточно теплой для этого; они приезжали ради очарования подобных дней.
Солнце светило ярко. Франни перевела взгляд на термометр, прикрепленный с внешней стороны кухонного окна. Столбик ртути застыл на цифре 80 по Фаренгейту. День был чудесный, а ее отец был мертв. Существовала ли между тем и другим какая-то связь, кроме вполне очевидной? Мысль и о том, и о другом вызывала слезы. Франни насупилась, не в силах побороть апатию и растерянность. Ум ее кружил над этой проблемой, потом переносился к другим вещам. Но опять возвращался к прежним мыслям.
Это был замечательный теплый  день, а ее отец был мертв. Это сразу же расставило все по своим местам, и глаза Франни закрылись, словно от удара. Одновременно руки ее неосознанно дернули скатерть, сбрасывая тарелку на пол. Тарелка разбилась, как бомба, и тут Франни закричала, впившись ногтями в щеки. Блуждающее, апатичное, неясное выражение исчезло, взгляд мгновенно стал острым и сфокусированным. Как будто кто-то отвесил ей пощечину или поводил пузырьком с нашатырным спиртом перед носом.
Нельзя держать труп в доме. Особенно в разгар лета.
Прежняя апатия стала пробираться обратно, стирая границы мысли. Ужас начал стушевываться, смягчаться. Франни снова стала прислушиваться к звукам холодильника… Наконец ей удалось разорвать цепкую паутину безразличия. Франни встала, подошла к раковине, пустила сильную струю холодной воды, а затем, набрав воды в пригоршни, плеснула ею на щеки, освежая слегка повлажневшую кожу.
Потом она сможет пустить все на самотек, но сначала нужно сделать это. Это должно  быть сделано. Она просто не могла допустить, чтобы он лежал наверху, в то время как июнь переплавляется в июль. Это слишком ярко напоминало рассказ Фолкнера, включенный в программы всех колледжей. «Роза для Эмили». Отцы города не знали, что это за ужасный запах, но постепенно он исчез. Он… он…
— Нет! — громко крикнула Франни залитой солнцем кухне и заметалась по ней. Первой ее мыслью была городская похоронная контора. Но кто же будет… будет…
— Перестать отступать! — разъяренно выкрикнула она в пустоту кухни. — Кто будет хоронить  его?
И при звуке собственного голоса к ней пришел ответ. Это же абсолютно ясно. Она, конечно. Кто же еще? Она.

Было четырнадцать тридцать, когда Франни услышала мерный, уверенный шум мотора на подъездной дорожке. Она отложила лопату на край ямы — Франни копала могилу в саду, между помидорами и латуком — и обернулась с легким испугом.
Это оказался новенький темно-зеленый «кадиллак», и выходил из него шестнадцатилетний Гарольд Лаудер. Франни почувствовала нарастающее раздражение. Ей не нравился Гарольд, впрочем, она не знала ни одного человека, включая и его покойную сестру Эми, который бы относился к нему с теплотой. Разве что его мать. С убийственной иронией Франни подумала, что единственным человеком, выжившим в Оганквите, кроме нее самой, конечно же, оказался один из тех, кого она по-настоящему не любила.
Гарольд издавал в средней школе Оганквита литературный журнал и писал странные рассказы, повествование в которых велось в настоящем времени, или во втором лице, или все это вместе. «Ты идешь по какому-то безумному коридору, и прокладываешь дорогу сквозь разбитую дверь, и смотришь на звезды…»  — вот образчик стиля Гарольда.
«Он пудит в штаны, — однажды призналась Эми — Ну разве это не ужасно? Пудит, а потом надевает те же самые трусы и носит их, пока они не задубеют».
Черные волосы Гарольда всегда были сальными. Он был довольно высок, но носил на себе почти двести сорок фунтов. На нем были ковбойские ботинки с заостренными носами, армейский кожаный ремень, который он все время поддергивал, так как живот его был значительно больше бедер, и пестрая сорочка, вздымавшаяся вокруг него, как надутый парус. Франни было все равно, как часто он пудит в штаны, сколько фунтов носит на себе и кому подражает в своих манерах. Но, глядя на него, она чувствовала себя неуютно и настолько омерзительно, будто интуитивно чувствовала, что каждая мысль, рождавшаяся в мозгу Гарольда, покрыта слизью. Она не считала, что даже в подобной ситуации Гарольд может представлять какую-то опасность, но, вероятно, он будет так же неприятен, как и всегда, если не больше.
Не заметив Франни, Гарольд заглянул в дом.
— Есть кто-нибудь? — крикнул он, а потом, потянувшись через окно «кадиллака», нажал на клаксон. Этот звук усилил раздражение Франни. Она не издала бы и звука, если бы Гарольд, уже намеревавшийся сесть в машину, не заметил ее, сидящую на краю ямы. На секунду Франни невыносимо захотелось забраться поглубже в сад и залечь там, вжавшись в землю, среди груш и кустов смородины, пока Гарольд не устанет искать ее и не уедет. «Прекрати, — приказала она себе, — прекрати немедленно. В любом случае, он здесь единственное живое существо».
— Сюда, Гарольд, — позвала она.
Гарольд подпрыгнул, его мясистые ягодицы тряхнулись внутри тесных брюк. Очевидно, он действовал по инерции, не особенно рассчитывая разыскать кого-нибудь. Он повернулся, и Франни пошла к краю сада, отряхивая ноги, испытывая отвращение от мысли, что кто-то будет глазеть на нее, одетую только в белые трусики и бюстгальтер. Гарольд так и впился в нее взглядом, когда подошел поздороваться.
— Салют, Фран, — сказал он счастливо.
— Привет, Гарольд.
— Я слышал, что тебе удалось избежать этой ужасной болезни, поэтому я и сделал здесь первую остановку. Я переписываю жителей городка. — Он улыбнулся, обнажая зубы, имевшие весьма смутное представление о зубной щетке.
— Мне ужасно жаль, что такое случилось с Эми, Гарольд. А твои отец и мать?…
— Боюсь, что да, — ответил Гарольд. Он опустил голову, потом вскинул ее вверх, откидывая назад сальные  пряди. — Но жизнь продолжается, разве не так?
— Надеюсь, что так, — уныло подтвердила Франни. Его взгляд был прикован к ее груди, она пожалела, что на ней нет хотя бы футболки.
— Как тебе моя машина?
— Это ведь мистера Брэннигена? — Рой Брэнниген был местным агентом по продаже недвижимости.
— Была, — безразлично ответил Гарольд. — Я всегда считал, что в наши дни постоянного дефицита любого ездящего на таком огромном чудовище необходимо повесить на первом же дорожном знаке, но все так изменилось. Уменьшение людей означает увеличение бензина. — («Бензина,  — изумленно подумала Франни, — он действительно сказал бензина»). —  Увеличение всего, — закончил Гарольд. Взгляд его метнулся на ее пупок, вернулся к лицу, спустился к ее трусикам и снова остановился на лице. Улыбка его была одновременно и веселой, и подавленной.
— Гарольд, надеюсь, ты извинишь меня…
— Но чем ты можешь заниматься, моя детка?
Нереальность попыталась снова вернуться, и Франни вдруг поймала себя на мысли о том, сколько же может вынести человеческий мозг, прежде чем взорваться подобно воздушному шарику? Мои родители мертвы, но я вынесла это. Какая-то ужасная болезнь распространилась по всей стране, возможно по всему миру, но я приняла и это. Теперь я копаю яму среди помидоров и латука, где мой отец всего неделю назад делал прополку, и когда яма будет достаточно глубокой, я собираюсь положить его туда — я думаю,  что смогу пережить и это. Но вынести Гарольда Лаудера в «кадиллаке» Роя Брэннигена, пожирающего меня глазами и называющего «моя детка»? Господи, не знаю. Просто не знаю.
— Гарольд, — сдерживая себя, сказала она. — Я не твоя детка. Я старше тебя на пять лет. Для меня физически невозможно  быть твоим ребенком.
— Это же просто такой оборот речи, — ответил он, слегка прикрывая глаза под напором ее сдерживаемой ярости, — Ладно, что это? Та яма?
— Могила. Дня моего отца.
— О-о-о, — тихонько, сдавленным голосом протянул Гарольд.
— Я хочу пойти в дом выпить воды, прежде чем закончить дело. Если уж говорить откровенно, Гарольд, тебе лучше как можно быстрее уехать. Я расстроена. — Я понимаю тебя, — сдавленно сказал он. — Но Фран… в саду?
Она уже направилась к дому, но при этих словах яростно повернулась к нему:
— А что ты предлагаешь? Чтобы я положила его в гроб и отвезла на кладбище? Ради Бога, скажи, зачем? Он любил  свой сад! В любом случае, причем здесь ты? Какое тебе дело до всего этого?
Франни душили слезы. Она побежала к дому, чуть не врезавшись на бегу в передок «кадиллака». Она знала, что Гарольд смотрит на ее подпрыгивающие ягодицы, пробуждая в своем извращенном уме все те сцены, которые, словно в порнографическом фильме, постоянно разыгрывались в его голове, и это сделало ее еще злее, печальнее, и ей захотелось разреветься как никогда.
Стеклянная дверь тихо хлопнула, закрываясь за ней. Франни подошла к раковине и выпила три стакана холодной воды, но сделала это слишком быстро, и серебряная иголочка боли глубоко вонзилась в ее лоб. У нее свело живот, и она схватилась за фаянсовую раковину, зажмурившись, ожидая, что ее вот-вот стошнит. Через мгновение желудок сообщил ей, что он примет холодную воду, по крайней мере на своих условиях.
— Фран? — Голос был тихим и неуверенным.
Она повернулась и увидела Гарольда, стоящего за стеклянной дверью, руки его безвольно повисли вдоль туловища. Он выглядел обеспокоенным и несчастным, и неожиданно Франни почувствовала к нему жалость. К Гарольду Лаудеру, объезжающему этот печальный, вымерший городок в «кадиллаке» Роя Брэннигена, к Гарольду Лаудеру, который, возможно, никогда в своей жизни не встречался с девушкой, к Гарольду Лаудеру, пораженному тем, что он, возможно, считал проклятием свыше. За свидания, девушек, Друзей. Скорее всего, проклятием и его самого.
— Гарольд, извини.
— Не надо, я не имел права ничего говорить. Послушай, если хочешь, я могу помочь.
— Спасибо, но лучше мне сделать это одной. Это…
— Это личное. Конечно, я понимаю.
Она могла достать бы футболку из шкафа, но он, конечно, догадался бы, почему она это сделала, а Франни не хотела снова ставить его в неловкое положение. Гарольд изо всех сил старался быть хорошим парнем — правда, это немного напоминало разговор на иностранном языке. Франни вышла на крыльцо, и они простояли там несколько минут, глядя на сад, на яму с грудами земли по сторонам. А летний зной продолжал звенеть вокруг них, будто ничего не изменилось.
— Что ты собираешься делать? — спросила она Гарольда.
— Не знаю, — ответил он — Знаешь… — Он заколебался- Мне очень трудно признаться в этом. Я не самый любимый человек в этом участке Новой Англии. Сомневаюсь, что мне когда-нибудь воздвигнут памятник в центре города, даже если я стану знаменитым писателем, как я когда-то надеялся. Иначе говоря, я верую, что буду уже глубоким старцем с бородой до пояса, прежде чем появится другой такой же талантливый писатель, как я.
Франни ничего не ответила; она просто смотрела на него.
— Итак! — воскликнул Гарольд и дернулся всем телом, будто это слово взорвалось в нем. — Итак, я вынужден размышлять над всей этой несправедливостью. Несправедливость кажется, по крайней мере мне, настолько чудовищной, что легче поверить, что этот грубый деревенщина, который учит уму-разуму в нашей местной цитадели просвещения, наконец-то преуспел и свел меня с ума.
Он подтолкнул очки вверх, и Франни с сочувствием отметила про себя, насколько действительно ужасна его проблема с прыщами. «Неужели никто не говорил ему, — удивилась она, — что мыло и вода могут хоть как-то помочь в этом?» Неужели все они были слишком заняты собственной персоной, даже милашка Эми, которая проскочила в университет штата Мэн, не имея для этого веских оснований? Милашка Эми, которая была настолько смышленой и любезной, насколько Гарольд оставался неприятной букой.
— … свел меня с ума, — мягко повторил Гарольд. — Я исколесил весь город в «кадиллаке». А посмотри на эти ботинки. — Он немного приподнял штанины джинсов, показывая сверкающие ковбойские ботинки. — Восемьдесят шесть долларов. Я просто вошел в обувной магазин и выбрал свой размер. Я чувствую себя мошенником. Актером в каком-то спектакле. Сегодня были такие моменты, когда я был уверен,  что сошел с ума.
— Это не так, — ответила Франни. От Гарольда несло так, будто он не мылся дня три-четыре, но это больше не вызывало у нее отвращения. (Откуда эта строка — «Я буду в твоих мечтах, если ты будешь в моих»?) — Мы не сумасшедшие, Гарольд.
— Возможно, было бы лучше, если бы мы сошли с ума.
— Кто-то же должен появиться, — сказала Франни. — Немного погодя. Когда эта болезнь, чем бы это ни было, пожрет самое себя.
— Кто?
— Кто-нибудь, кто отвечает за все, — неуверенно произнесла она. — Кто-нибудь, кто сможет… ну… привести все в порядок.
Он горько рассмеялся:
— Мое дорогое дитя… извини, Фран. Именно люди, облеченные властью, сделали  это. Они отлично умеют снова приводить все в порядок. Они разрешили проблемы ослабленной экономики, загрязнения окружающей среды, дефицита топлива и холодной войны одним махом. Да, они приводят все в порядок, ладно. Они разрешили все так же, как Александр Македонский справился с Гордиевым узлом — разрубив его мечом на две части.
— Но это же просто эпидемия гриппа,  Гарольд. Я слышала это по радио…
— Мать-Природа не может выдумать подобное, Фран. Твой некто, облеченный властью, имеет в распоряжении целую кучу вирусологов, бактериологов и эпидемиологов, собранных в каком-нибудь государственном учреждении, чтобы посмотреть, сколько же забавных жучков они смогут выдумать. Бактерии. Вирусы. Микробы. А в один прекрасный день какой-нибудь высокооплачиваемый лизоблюд сказал: «Посмотрите, что я  изобрел. Оно убивает почти всех.  Разве это не грандиозно?» И они повесили ему медаль на грудь и дали премию и огромный дом, а потом кто-то выпустил «это» наружу… Что ты собираешься делать, Фран?
— Похоронить отца, — мягко ответила она.
— О… да, конечно. — Гарольд несколько мгновений смотрел на нее, а потом поспешно, торопясь и сбиваясь, сказал: — Послушай, я собираюсь выбраться отсюда. Из Оганквита. Если я еще задержусь здесь, я действительно сойду с ума. Фран, почему бы тебе не поехать со мной?
— Куда?
— Не знаю. Пока еще не знаю.
— Ну что ж, если ты решишь куда именно, сообщи мне.
Лицо Гарольда просветлело:
— Хорошо, с удовольствием. Это… видишь ли, это вопрос… — Он замолчал и, нелепо покачиваясь, стал спускаться по ступеням крыльца. Его новые ковбойские ботинки сверкали на солнце. Франни наблюдала за ним с грустным удивлением.
Перед тем как сесть за руль машины, Гарольд помахал ей рукой. Франни махнула в ответ. Машина непрофессионально дернулась, когда он включил зажигание, а затем рывками и толчками попятилась по подъездной дорожке. Гарольд сдал влево, ломая колесами цветы Карлы, и чуть не съехал в кювет, когда выезжал на дорогу. Затем он, дважды посигналив, уехал. Франни смотрела ему вслед, пока машина не скрылась из вида, а потом вернулась в отцовский сад.

Часа в четыре Франни, вся дрожа, выбиваясь из последних сил, поднялась по лестнице. Тупая боль в висках была вызвана жарой, напряжением и усталостью. Она говорила себе, что можно дождаться следующего дня, но это только бы все осложнило. Под мышкой у нее была зажата лучшая дамасская скатерть ее матери, та, которую расстилали специально для гостей.
Все шло не так хорошо, как она надеялась, но все же не настолько плохо, как она опасалась. На лице отца копошились мухи: перелетали, сцепляли свои волосатые передние лапки вместе, потом расцепляли их, лицо его почернело, но он так загорел от работы в саду, что это было почти незаметно… если заставить разум не замечать этого. Запаха не было, именно этого Франни боялась больше всего.
Кровать, на которой он умер, была двуспальной, многие годы Питер делил ее с Карлой. Франни разложила скатерть на половине матери так, чтобы рубчик прикасался к рукам, бедрам и ногам отца. Затем, глубоко вдохнув (в голове оглушительно стучало), она приготовилась, завернуть отца в его саван. Питер Голдсмит был одет в полосатую пижаму, и это показалось Франни фривольным и пошлым до крайности, но что поделаешь. Она не могла вынести даже мысли о том, чтобы сначала раздеть его, а потом снова одеть.
Стараясь преодолеть внутреннее напряжение, Франни ухватилась за левую руку отца — та была твердой и негнущейся, как ножка стула, — и подтянула, переворачивая тело. Во время этой процедуры продолжительный, булькающий, клокочущий звук вырвался из него, отрыжка, которая, казалось, будет продолжаться бесконечно, заскрежетала в его горле, как будто саранча, скопившаяся там, ожила в темном туннеле, умоляя об освобождении.
Франни, взвизгнув, отскочила назад, сильно ударившись о прикроватный столик. Расческа, щеточки, будильник отца, стопка монеток, какие-то булавки, звякнув, свалились на пол. Теперь  появился и запах — тухлый, газообразный дух, и сразу то, что еще оставалось от своеобразной защитной пленки, обволакивающей ее сознание, испарилось, и Франни открылась истина. Упав на колени, она обхватила голову руками и завыла. Она хоронила не огромную куклу: это своего отца  она хоронила, и остатком его человеческой природы, самым последним, был вот этот тошнотворный дух, который теперь повис в воздухе. Да и тот скоро исчезнет.
Мир посерел, и звук ее собственного горя, резкий и непрерывный, отдалился, будто кто-то другой издавал эти звуки, возможно, одна из тех темнокожих женщин, которых показывают в теленовостях. Прошло время, она не знала сколько, а потом понемногу Франни начала приходить в себя и к осознанию всего того, что все еще предстояло сделать. Это были такие вещи, которые прежде она не смогла бы заставить себя сделать.
Франни подошла к отцу. Перевернула его. Он издал еще один такой же звук, но теперь уже истощившийся и непродолжительный. Она поцеловала его в лоб.
— Я люблю тебя, папа, — прошептала она — Я люблю тебя. Франни любит тебя. — Ее слезы упали ему на лицо и заблестели там. Она сняла с отца пижаму и одела его в самый лучший костюм, вряд ли обращая внимание на глухую боль в спине, боль в шее и руках, когда она поднимала отяжелевшие части его тела, одевала их, опускала и переходила к следующей части. Она подложила ему под голову два тома «Книги знаний»,  чтобы как следует завязать галстук.
В нижнем ящике, под носками, она отыскала его военные награды — Пурпурное Сердце, медали за отличие в военной подготовке, другие… и Бронзовую Звезду, которую он заслужил в Корее. Франни пристегнула их к лацкану. В ванной она нашла детскую присыпку фирмы «Джонсон» и припудрила отцу лицо, шею, руки. Запах присыпки, пота и ностальгии снова вызвал слезы. Пот струился по ее телу. Под глазами залегли темные круги крайнего нервного истощения.
Франни сомкнула над телом края скатерти, взяла иглу и прошила по краю. Затем, подвернув рубец, снова прошила. Всхлипывая и издавая стоны, Франни сумела опустить тело на пол, не уронив его. Близкая к обмороку, она вынуждена была передохнуть. Почувствовав, что может продолжать, Франни, приподняв верхнюю часть тела, подтащила его к лестнице, затем как можно осторожнее спустила на первый этаж. Здесь она снова остановилась, дыхание ее превратилось в быстрые хриплые всхлипывания. Головная боль стала острой, впиваясь в нее сильными вспышками. Франни протащила тело по холлу, затем через кухню на крыльцо. Вниз по ступеням. Ей снова понадобилась передышка. Все вокруг уже окутывал золотистый свет раннего вечера. Франни уселась рядом с телом отца и разрыдалась, уткнув голову в колени и раскачиваясь из стороны в сторону. А птицы весело щебетали вокруг. Она собрала все силы, чтобы дотащить тело до сада.
Наконец все было сделано. К тому времени, когда последний слой дерна вернулся на прежнее место (Франни выкладывала дерн так, будто это была какая-то головоломка), было уже без четверти девять. Вся она была перепачкана грязью. Только кожа вокруг глаз оставалась белой, дочиста отмытая слезами. Франни едва не валилась с ног от усталости. Слипшиеся волосы прядями свисали вдоль щек.
— Покойся с Богом, папа, — пробормотала она. — Пожалуйста.
Франни оттащила лопату в мастерскую отца и безразлично швырнула ее внутрь. Ей дважды понадобилось отдыхать, чтобы преодолеть шесть ступеней крыльца. Не включая свет, она миновала кухню и, сбросив тапочки, вошла в гостиную. Франни добрела до дивана и тут же заснула.
Во сне она снова поднималась по ступеням, направляясь к отцу, чтобы исполнить свой долг и предать его земле. Но когда она вошла в комнату, скатерть уже покрывала его тело, и чувство горя и невосполнимой утраты превратилось в нечто другое… в нечто, подобное страху. Она нехотя пересекла комнату, внезапно желая только одного — спастись бегством, но не в состоянии остановиться. Шелковая скатерть поблескивала в сумерках, призрачно и мрачно, и до нее дошло: 
Под скатертью не было ее отца. И то, что было под ней, не было мертво. 
Что-то — кто-то — наполненное темной жизнью и прячущееся от всего светлого и радостного, было под ней, и больше жизни ей было необходимо отдернуть эту скатерть, но она… не могла… остановиться. 
Она протянула руку к скатерти — и отдернула ее. 
Он ухмылялся, но она не могла увидеть его лица. Волна ледяного холода охватила ее с головы до ног от этой ухмылки. Нет, она не могла увидеть его лица, но она рассмотрела подарок, который принес этот ужасный призрак ее нерожденному ребенку: скрученную железную вешалку для пальто. 
Она бежала, бежала прочь из комнаты, прочь из сна, поднимаясь вверх, быстро поднимаясь на поверхность… 
Она очнулась в предрассветной тишине гостиной, ее тело утопало в пене страха, сон уже превращался в обрывки нереальности, оставляя позади себя ощущение рока, подобно гнилостному привкусу какого-то испортившегося блюда. Еще не полностью проснувшись, она подумала: «Он, это он, Странствующий Хлыщ, человек без лица».  Затем Франни снова заснула, теперь уже без сновидений, а проснувшись утром, вообще не вспомнила об этом.

Глава 29

В тот самый вечер, когда Ларри Андервуд спал с Ритой Блэкмур, а Франни Голдсмит спала одна, видя свой зловещий сон, Стюарт Редмен ждал Элдера. Он ждал уже три дня — и в этот вечер Элдер не разочаровал его.
Сразу после полуночи двадцать четвертого вошел Элдер с двумя санитарами и указал на телевизор. Пока санитары выносили телевизор, Элдер стоял рядом со Стью, направив на него пистолет. Правда, к этому времени Стью уже не нуждался в телевизоре — по нему передавали сплошное дерьмо. Единственное, что ему оставалось, это, стоя возле зарешеченного окна, смотреть на реку и городок, раскинувшийся внизу. Как кто-то сказал: «Вам не нужен метеоролог, чтобы узнать, в какую сторону дует ветер».
Из труб текстильной фабрики больше не поднимался дым. По реке больше не текли струйки краски, вода снова стала чистой и прозрачной. Большинство машин, казавшихся игрушечными с такого расстояния, не вернулись больше на парковку возле фабрики. Вчера, двадцать шестого, только несколько автомобилей проехало по скоростному шоссе, да и те редкие залетные птички виляли из стороны в сторону, словно горнолыжники. Не было никого, кто бы отгонял брошенные машины.
Центральная часть города, простиравшаяся под ним как рельефная карта, казалась абсолютно пустынной. Городские куранты, отбивавшие часы заточения Стью, остановились в девять сегодня утром, когда мелодия, обычно раздававшаяся до боя, зазвучала слабо и искаженно, словно мотивчик, издаваемый заезженной шарманкой. В здании, по виду похожем на придорожное кафе или магазинчик, возник пожар. Огонь весело пылал почти весь день, черный дым клубами вздымался в голубое небо, но не прибыла ни одна пожарная машина. Если бы здание не было в самой середине асфальтированной автостоянки, подумал Стью, пожар уничтожил бы по крайней мере половину городка. Вечером руины еще дымились, несмотря на прошедший дождь.
Стью считал, что последним приказом Элдеру будет убить его — а почему бы и нет? Он станет всего лишь еще одним трупом, ведь он знал их маленький секрет. Они не способны были создать вакцину или хотя бы понять, чем его организм отличается от тел тех, кто стал жертвой болезни. Они и мысли не допускали, что он сможет открыть горстке оставшихся в живых их тайну. Он был той живой ниточкой, которую держала в заложниках банда тупоголовых идиотов.
Стью был уверен, что герой телесериала или романа смог бы придумать способ бегства, черт, даже некоторые реально существующие люди смогли бы сделать это, но он не принадлежал к их числу. В конце концов он решил с каким-то определенно паническим смущением, что единственное, что он сможет сделать, это ждать Элдера и просто попытаться быть готовым ко всему.
Санитары называли его доктором Элдером, но он не был врачом. Мужчина немного за пятьдесят, тяжелый взгляд, к тому же полное отсутствие чувства юмора. Ни один из врачей до Элдера не испытывал потребности наводить на Стью оружие. Элдер пугал Стью, потому что с таким человеком бесполезны любые уговоры и мольбы о пощаде. Элдер ждал приказаний. Когда таковые поступят, он их беспрекословно выполнит. Он был карьеристом, армейским вариантом послушного мафиози — исполнителем, ему и на ум никогда не придет переосмысливать приказы в свете последних событий.
Три года назад Стью купил книгу, которая называлась «Затонувший корабль», для своего племянника в Уэйко. Он приготовил коробку, чтобы положить туда книгу, а потом из-за того, что не любил заворачивать подарки даже больше, чем не любил читать, Стью открыл первую страницу — просмотреть, узнать, о чем хоть речь идет в этой книжонке. Он прочитал первую страницу, потом вторую… а затем уже не мог оторваться. Он не спал всю ночь, пил кофе и курил одну сигарету за другой, медленно продвигаясь вперед, как человек, который не слишком привык к чтению ради удовольствия, извлекаемого из самого процесса. Оказалось, что книга эта о кроликах. Глупейшем, самом трусливом создании на земле… только приятель, писавший ее, показал их совершенно с другой стороны. Она действительно увлекала. Это была классная история, и Стью, который читал со скоростью черепахи, закончил ее через два дня.
Больше всего ему из этой книга запомнилось слово «остолбенеть» или просто «столбняк». Он сразу же понял, о чем идет речь, потому что повидал на своем веку словно загипнотизированных животных и даже нескольких переехал. Животное, впадающее в состояние столбняка, выбегает на середину дороги, ушки у него опускаются, и оно наблюдает за приближающейся машиной, не в состоянии Двинуться перед неумолимо приближающейся смертью. В такое состояние можно ввести оленя, если посветить ему фарами в глаза. Громкая музыка точно так же действует на енота, а постоянное постукивание по клетке — на попугая.
Элдер ввел его в подобное состояние. Стью смотрел в пустые голубые глаза Элдера и чувствовал, как остатки воли покидают его. Возможно, Элдеру для этого даже не нужно было наводить свое оружие. Скорее всего, Элдер прошел курсы каратэ, самообороны и тому подобные штуки. Что мог Стью противопоставить такому набору? Даже одна мысль об Элдере вызывала у него желание расстаться со всем. Столбняк. Отличное определение для подобного состояния ума.
Красная лампочка загорелась над дверью в десять часов вечера, и Стью почувствовал, как легкая испарина выступает на его лице и ладонях. Это случалось каждый раз, когда загоралась лампочка, потому что в одно из своих посещений Элдер будет один. Он появится один, потому что ему не нужны свидетели. Где-то же горит печь, в которой кремируют жертв вируса. Элдер запихнет его туда. Клац. И все концы в воду.
Элдер вошел в дверь. Один.
Стью сидел на своей больничной койке, одной рукой держась за стул. При виде Элдера он ощутил знакомый холодок в животе и почувствовал знакомую потребность выплеснуть поток слов, несмотря на осознание того, что это ничего не даст. В этом лице, скрытом за плексигласом шлема, не было и тени сочувствия. Теперь Стью видел все особенно четко, ярко и замедленно, как в кино. Он, казалось, слышал, как его глаза вращались в глазницах, когда следил, как Элдер входит в комнату. Тот был высок и тучен, белый комбинезон был ему явно тесен. Округлая пустота пистолета, который он держал в руке, вырастала до размеров туннеля.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Элдер, и, даже, несмотря на то, что его голос был изменен переговорным устройством, Стью услышал, что говорит тот в нос. Элдер был болен.
— Все так же, — ответил Стью, удивленный спокойствием своего голоса — Когда я выйду отсюда?
— Теперь уже очень скоро, — пообещал Элдер. Он направил пистолет на Стью — не точно на него, но и не в сторону — и сдавленно чихнул. — Ты не очень-то любишь разговаривать, ведь так?
Стью передернул плечами.
— Мне нравится это в мужчинах, — сказал Элдер. — Минут двадцать назад, мистер Редмен, за вас замолвили словечко. Это не слишком горячий  приказ, но, думаю, с тобой все будет в порядке.
— Какой приказ?
— Что ж, мне приказали…
Стью метнул взгляд через плечо Элдера и остановил его на стержне герметической двери.
— Господи Иисусе! — вскрикнул он — Это же крыса, из какого места вы притащились вместе с крысой?
Элдер обернулся, и на мгновение Стью замолчал, удивленный неожиданным успехом своей уловки. Затем соскользнул с кровати и обеими руками схватил стул за спинку, когда Элдер уже поворачивался к нему. Глаза Элдера расширились от удивления и неожиданности. Стью занес стул над головой и сделал шаг вперед, опуская его вниз, вкладывая в удар каждую унцию веса своего тела.
— Отойди! — выкрикнул Элдер. — Не…
Стул с грохотом опустился на его правую руку. Оружие выпало из руки, пуля проскрежетала по полу. При ударе о пол пистолет снова выстрелил.
Стью, вероятно, мог рассчитывать еще только на один удар стулом, прежде чем Элдер придет в себя. Стью не имел права ошибиться. Он высоко занес стул над головой. Элдер попытался поднять сломанную правую руку, но не смог. Ножки стула прорвали белую ткань комбинезона. Пластинка плексигласа, закрывавшая лицо, врезалась Элдеру в нос и глаза. Застонав, он упал навзничь. Встав на четвереньки, Элдер потянулся к пистолету, лежащему на полу. Стью, еще раз замахнувшись стулом, опустил его на затылок Элдера с такой силой, что тот отъехал в сторону. Пятясь, Стью наклонился, схватил оружие и прицелился в распростертое тело, но Элдер не двигался.
На мгновение мысль из ночных кошмаров пронзила Стью: «А что, если Элдер пришел не убить меня, а освободить?» Но тогда какой был смысл во всем? Почему он определил приказ как «не слишком горячий»? Нет — Элдера послали сюда, чтобы убить его. Дрожа всем телом, Стью взглянул на лежащего мужчину. Если Элдер поднимется прямо сейчас, подумал Стью, я не смогу даже попасть в него. Но вряд ли Элдер придет в себя так скоро.
Внезапно желание выбраться отсюда стало таким невыносимо острым, что Стью невидящим взглядом уставился на герметическую дверь, пытаясь угадать, что же находится за ней. Его держали взаперти уже больше недели, единственное, чего ему хотелось теперь, это глоток свежего воздуха, а потом подальше отсюда, прочь из этого ужасного места. Но сделать это нужно аккуратно.
Стью, подойдя к пневматической двери, нажал на кнопку с пометкой «ЦИКЛ». Включился воздушный насос, и, наконец, внешняя дверь открылась. За ней находилась маленькая комната, все убранство которой составлял письменный стол. На нем лежала тонкая стопка медицинских карт… и его одежда. Та самая, в которую он был одет, когда летел из Брейнтри в Атланту. Ужас своим ледяным пальцем снова прикоснулся к нему. Несомненно, все эти вещи последуют за ним в крематорий. Его карты, его одежда. Пока, Стюарт Редмен. Стюарт Редмен превратится в ничто. Да на самом деле…
Позади него послышался шорох, и Стью быстро обернулся. Элдер, пошатываясь, приближался к нему, руки его безвольно болтались вдоль туловища. Острый осколок пластика торчал на месте вытекающего глаза. Элдер ухмылялся.
— Не двигаться! — приказал Стью. Он прицелился, держа пистолет обеими руками, и все-таки ствол прыгал.
Но Элдер вроде и не слышал. Он продолжал идти. Зажмурившись, Стью нажал на курок. Оружие дернулось в его руках, и Элдер остановился. Ухмылка превратилась в гримасу, как будто ему прыснули в лицо нервно-паралитическим газом. Теперь в его белом комбинезоне на груди появилось маленькое отверстие. Секунду он стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, а затем рухнул. Сначала Стью, окаменев, мог только смотреть на него, а затем попятился в комнату, где на столе были сложены его вещи.
Он подергал дверь в дальнем конце кабинета, и та открылась. За дверью был коридор, залитый неживым неоновым светом. На полдороге к лифту рядом с тем, что, по-видимому, было постом, стояла пустая каталка. Он услышал слабый стон. Кто-то кашлял — хриплый, надрывный звук, которому, казалось, не будет конца.
Стью вернулся в комнату, взял свою одежду и сунул ее под мышку. Затем вышел, прикрыв за собой дверь, и осторожно пошел по коридору. Ладонь, в которой был зажат пистолет Элдера, снова вспотела. Дойдя до каталки, Стью оглянулся, обеспокоенный тишиной и пустотой.
Кашель прекратился. Стью все еще ожидал увидеть крадущегося или ползущего Элдера, намеревающегося выполнить последний приказ. Внезапно он затосковал по замкнутому пространству своей комнаты.
Снова послышался стон, теперь уже намного ближе. Под углом справа от лифта тянулся еще один коридор. Там к стене прислонился мужчина, в котором Стью узнал одного из своих санитаров. Лицо его распухло и почернело, грудь вздымалась и опадала. Увидев Стью, он снова застонал. Позади него, скрючившись, застыл мужчина, он был мертв. А дальше по коридору лежало еще три тела, одно из них принадлежало женщине. Санитар — Вик, Стью вспомнил, что того звали Виком, — снова зашелся в кашле.
— Господи, — прохрипел Вик. — Господи, что ты делаешь здесь? Тебе нельзя здесь находиться.
— Элдер пришел позаботиться обо мне, но вместо этого я позаботился о нем, — сказал Стью. — Я счастлив, что он болен.
— Святый Боже, тебе лучше верить в то, что ты счастлив, — сказал Вик. Слова вызвали новый приступ кашля, на этот раз гораздо слабее. — Как больно, приятель, ты не поверишь, насколько это больно. В какую чертовщину все превратилось. Пресвятой Христос. 
— Послушай, могу я чем-нибудь помочь тебе? — неловко спросил Стью.
— Если ты серьезно хочешь помочь, тогда вставь, пожалуйста, этот пистолет мне в ухо и нажми на спуск. Я уже надорвал себе все внутренности. — Он снова закашлялся, а потом беспомощно застонал.
Но Стью не мог сделать этого. От громких стенаний Вика нервы его сдали. Он бросился к лифту, прочь от почерневших, как луна во время неполного затмения, лиц, ожидая, что Вик станет кричать ему вслед тем капризным и беспомощным голосом, каким больные вечно требуют что-то от здоровых. Но Вик продолжал стонать, и это оказалось еще хуже.
Дверцы лифта уже захлопнулись и кабина двинулась вниз, когда до Стью дошло, что это может оказаться еще одной ловушкой. Все зависело только от их оперативности. Отравляющий газ, а может, и перерезанный кабель, что пошлет кабину в низ шахты, где она и разобьется. Стью встал на середину кабины, нервно озираясь в поисках вентиляционных отдушин. Клаустрофобия охватывала его вязкими резиновыми щупальцами, и внезапно лифт показался ему не больше телефонной будки, а затем и гроба. Погребен заживо, не хотите ли тоже попробовать? Он уже было протянул палец, чтобы нажать на кнопку «СТОП», но тут же подумал, будет ли от этого хоть какая-нибудь польза, если лифт остановится между этажами. Не успел он ответить на этот вопрос, как лифт мягко и естественно остановился.
А что, если там вооруженная охрана? 
Но единственным стражем недалеко от распахнувшейся двери оказалась мертвая женщина в форме медсестры. Она свернулась клубочком перед дверью с табличкой «ЖЕНСКИЙ». Стью так долго смотрел на нее, что дверцы лифта уже стали закрываться. Он просунул руку между створками, и дверцы послушно раскрылись. Он вышел. Коридор упирался в Т-образное крыло, и Стью направился туда, как можно дальше обойдя мертвую женщину.
Позади него раздался шум, он резко обернулся, поднимая револьвер, но это во второй раз закрылись дверцы лифта. Стараясь унять быстро забившееся сердце, он посмотрел на них, затем пошел дальше. Резиновые щупальца снова вернулись, наигрывая мелодию в области крестца, нашептывая, чтобы он послал подальше замедленный шаг и пустился наутек, пока кто-то… что-то…  не доберется до него. Эхо его шагов в этом полутемном коридоре административного крыла было более чем ужасной компанией — Пришел поиграть, Стюарт? Очень хорошо.  Двери с тонированным белым стеклом, как солдаты, вытягивались перед ним в струнку, каждая со своей собственной табличкой: «ДОКТОР СЛОУН», «ЗАПИСЬ И РАСШИФРОВКА», «МИСТЕР БЕЛЛИНДЖЕР», «КОПИИ ФАЙЛОВ», «МИССИС УИГГС» и т. д.
В Т-образном крыле был фонтанчик для питья, но теплая, с привкусом хлорки вода заставила сжаться его желудок. Слева хода не было; табличка на кафельной стене с оранжевой стрелкой указывала: «БИБЛИОТЕКА». Казалось, в этом направлении коридор простирается на целые мили. Левее, ярдах в пятидесяти, как некое диковинное животное, распростертое на пустынном пляже, лежало тело мужчины в белом комбинезоне.
Стью почувствовал, что теряет над собой контроль.
Это здание было намного, намного больше, чем он предполагал вначале. Когда его привезли сюда, он успел заметить только два коридора и лифт, не считая, конечно, комнаты — его места заключения. Теперь он считал, что это здание было огромной подземной больницей. Он мог часами бродить здесь, преследуемый только эхом собственных шагов, то и дело натыкаясь на трупы. Они лежали повсюду, словно мешки с добычей призрачных искателей сокровищ. Он вспомнил, как привез Норму, свою жену, в огромную больницу в Хьюстоне, когда ей поставили диагноз — рак. Куда бы вы ни пошли, на стенах там висели маленькие карты с маленькой стрелкой, указывающей на определенную точку. Над каждой стрелкой была надпись: «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ». Эти карты развешивались для того, чтобы люди не заблудились. Как вот он сейчас. Заблудился. О, это было плохо. Очень плохо.
— Не впадай в столбняк, ты почти свободен, — приказал себе Стью, и его слова повторило эхо, глухое и необычное. К тому же он вовсе не собирался говорить вслух, и от этого ему стало еще хуже.
Стью свернул направо, спиной к библиотечному крылу, прошел мимо еще каких-то кабинетов, добрался до еще одного коридора и свернул в него. То и дело он оборачивался назад, уверяя себя, что никто — даже Элдер — не идет за ним, но был не в силах поверить в это. Коридор заканчивался закрытой дверью с табличкой «РАДИОЛОГИЯ». К ручке была прикреплена записка, написанная от руки: «ЗАКРЫТО ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ. РАНДЕЙЛ».
Стью вернулся и из-за угла выглянул в длинный коридор — туда, откуда недавно пришел. Мертвое тело в белом костюме на таком расстоянии казалось маленьким, не больше пятнышка, но от одного вида его, такого неизменного, неподвижного, Стью захотелось как можно скорее унести ноги. Он повернул направо. Впереди, ярдах в двадцати, коридор переходил в еще одно Т-образное крыло. Стью пошел в правую сторону, минуя еще какие-то кабинеты. Коридор упирался в микробиологическую лабораторию. Там в одной из кабин для индивидуальной работы прямо на столе лежал молодой парень, одетый только в шорты. Он находился в коматозном состоянии, изо рта и носа текла кровь. Дыхание клокотало у него в груди, как октябрьский ветер в высохшей кукурузе.
И тогда Стью побежал, сворачивая из одного коридора в другой, еще и еще раз убеждаясь, что отсюда нет выхода, по крайней мере не на этом этаже. Эхо его шагов гналось за ним, как будто то ли Элдер, то ли Вик, собрав последние силы, послали по его следам призрачный взвод военной полиции. Затем это вытеснил другой образ — ассоциировавшийся со странными снами, которые Стью видел в последнее время. Мысль об этом стала несколько навязчивой, что он боялся обернуться, опасаясь, что если сделает это, то увидит одетую в белый комбинезон фигуру, преследующую его, белую фигуру без лица, с зияющей темнотой за плексигласом. Некий ужасный призрак, громила из запредельного времени и мира.
Задыхаясь, Стью завернул за угол, пробежал еще шагов десять, прежде чем понял, что коридор заканчивается тупиком, и врезался в дверь с табличкой. На ней было написано: «ВЫХОД». Он нажал на ручку, уверенный, что она не двинется вниз, но та поддалась, и дверь легко открылась. Стью, сделав четыре шага, подошел к другой двери. Слева от этой площадки в темноту спускался пролет лестницы. Верхняя часть этой второй двери была из прозрачного стекла, забранного проволочной сеткой. За дверью была только ночь, прекрасная, томная летняя ночь, и все прелести свободы, о которых только может мечтать человек.
Стью все еще стоял, очарованный открывшимся его взору великолепием, когда из темноты лестницы протянулась рука и схватила его за лодыжку. Вдох колом застрял в горле Стью. Он оглянулся, внутри у него все похолодело, и в темноте Стью увидел окровавленное ухмыляющееся лицо.
— Пойдем ко мне, съедим цыпленка, красотка, — прошептало лицо надтреснутым умирающим голосом. — Здесь та-а-а-ак  темно…
Стью, вскрикнув, попытался освободиться. Ухмыляющееся из темноты нечто тянуло вниз, бормоча, хихикая и оскаливаясь. Кровь, а может быть, желчь стекала из уголка рта. Стью ударил по руке, схватившей его за лодыжку, затем оттолкнул лицо. Видение, возникшее из темноты лестничного провала, исчезло. Последовало несколько глухих ударов… а потом раздался крик. Боли или злости — Стью не мог сказать. Да ему это было абсолютно безразлично. Он нажал плечом на входную дверь. Та с грохотом открылась, и Стью пулей вылетел наружу, расставив руки в стороны, чтобы удержать равновесие, но все равно упал на асфальтированную дорожку.
Медленно, с осторожностью он поднялся. Криков позади него не было слышно. Прохладный ночной ветер коснулся его лица, осушив капельки пота. Он испытал чувство, похожее на изумление, когда увидел траву и цветочную клумбу. Никогда еще ночь не казалась ему насыщенной таким упоительным ароматом. Серп луны сиял в небе. Стью с благодарностью поднял лицо вверх, а потом прямо через газон направился к дороге, ведущей в Стовингтон. Ноги его стали мокрыми от росы. Стью слышал, как ветер перешептывается с соснами.
— Я жив, — сообщил Стью Редмен ночи и расплакался- Я жив, благодарение Господу, я жив, спасибо Тебе, Боже, спасибо Тебе, Боже, спасибо…
Слегка покачиваясь, он побрел по дороге.

Глава 30

Пыль кружила над техасскими просторами, образуя в сумерках полупрозрачную завесу, под которой Арнетт превращался в город-призрак. Вывеска, висевшая над автозаправкой Билла Хэпскома, была сбита и лежала на середине дороги. В доме Норма Брюетта была оставлена включенной газовая горелка, и вчера искра из кондиционера взметнула дом ввысь, разбрасывая доски, обломки кровли и игрушки по всей Лоурел-стрит. На Мейн-стрит мертвые солдаты лежали вперемешку с мертвыми собаками. В закусочной Ренди мертвец перевесился через прилавок. Одна из собак, теперь уже лежащая в канаве, ранее полакомилась его лицом, пока не потеряла аппетит. Грипп не действовал на кошек, и они дюжинами бродили в тишине сумерек, напоминая дымчатые тени. Из нескольких домов доносился шум работающих телевизоров. Изредка хлопали ставни. Красный фургон, старый, выцветший и проржавевший, на его боку с трудом читалась надпись «СПИДВЕЙ ЭКСПРЕСС», застыл посередине Дэрджин-стрит перед таверной «Голова индейца». В фургоне было множество опрокинутых банок пива и лимонада. На Лоугэн-лейн, на окраине Арнетта, смерч пыли и песка играл на пороге дома Тони Леоминстера. «Скаут» Тони с опущенными боковыми стеклами стоял на подъездной дорожке. Семейство белок обустроилось на заднем сиденье. Солнце покинуло Арнетт; город погрузился в темноту, укрытый крылом ночи. Если исключить стрекот кузнечиков, писк и возню маленьких зверюшек и хлопанье ставен дома, принадлежавшего Тони Леоминстеру, в Арнетте было тихо. Очень тихо. Невыносимо тихо.

Глава 31

Кристофер Бредентон боролся с бредом, как борются с зыбучими песками, увязая в них. Все его тело невыносимо болело. Он ощущал свое лицо неким чужеродным телом, будто кто-то напичкал его инъекциями силикона в дюжине мест и теперь оно стало размером с дирижабль.
Горло саднило, но больше всего пугало то, что дыхательный проход казался теперь по размерам не больше отверстия в дуле игрушечного пистолета. Дыхание со свистом входило и выходило через это соединительное отверстие, которое было так необходимо, чтобы поддерживать контакт с внешним миром. Но и это было еще не все. Ужаснее всех этих неотступных болезненных ощущений было чувство, похожее на глубокое погружение. Он весь горел в лихорадке. Он не помнил, чтобы когда-нибудь ему было вот так жарко, даже два года назад, когда подвозил двух политзаключенных, выпущенных под залог, из Техаса на запад, в Лос-Анджелес. Их старенький «понтиак» заглох на шоссе № 190 в Долине Смерти, и там Бредентону было очень жарко, но теперь было намного хуже. Это был внутренний  жар, как будто он проглотил солнце.
Бредентон застонал и попытался сбросить одеяла, но у него не хватило сил. Неужели он сам лег в постель? Вряд ли. Кто-то или что-то находилось вместе с ним в доме. Кто-то или что-то… он должен вспомнить, но не смог. Бредентон смог только вспомнить, что он боялся еще до того, как заболел, поскольку знал, что приближается кто-то (или что-то), и ему необходимо… что?
Он снова застонал, голова его заметалась по подушке. Он помнил только бред. Горячий фантом с жуткими глазами. Его мать приходила в эту просто обставленную спальню; его мать, умершая еще в 1969-м, сказала ему: «Кит, о, Кит, я же говорила тебе, чтобы ты не якшался с этими людьми. Меня не волнует политика, но эти люди, с которыми ты возишься, сумасшедшие, они как бешеные собаки, а эти девицы просто потаскухи. Я же говорила тебе, Кит…» А потом ее лицо раскололось, выпуская наружу множество сверчков через осколки желтого высохшего мозга, пока не накатила темень и не послышались встревоженные крики, шарканье ног бегущих людей… огни, вспышки огней, и он снова оказался в Чикаго, в 1968 году, откуда-то доносилось пение: «Весь мир наблюдает! Весь мир наблюдает! Весь мир…»  — и там, в канаве у входа в парк лежала девушка в джинсах, ноги ее были босы, в длинных волосах запутались осколки стекла, лицо превратилось в блестевшую кровавую маску, которая казалась черной в безжалостном белом свете уличных фонарей, в маску раздавленного ничтожества. Он помог ей подняться на ноги, девушка закричала и прижалась к нему, потому что из-за дымовой завесы приближалось какое-то космическое чудовище, создание в блестящих черных ботинках, обтрепанной куртке и противогазе, в одной руке чудовище держало полицейскую дубинку, а в другой баночку с мускатным орехом и ухмылялось. А когда космический пришелец сдернул противогаз, открывая свое ухмыляющееся разгоряченное лицо, оба они закричали, потому что это был некто или нечто, кого он ждал, человек, которого Кит Бредентон всегда боялся. Это был Странствующий Хлыщ. Крики Бредентона разрезали ткань этого сна, подобно тому как сверхпрочный алмаз разрезает кристалл, и он снова оказался в Боулдере, штат Колорадо, в своей квартире на Каньон-бульвар, было лето и было жарко, так жарко, что даже в легких шортах по телу струился пот, а напротив стоял самый красивый в мире мальчик, высокий, загорелый, с великолепной осанкой, на нем плавки лимонного цвета, облегающие каждый бугорок и выемку на его прелестном задике и, если он повернется, взглядам откроется его лицо, как у ангелов Рафаэля. Где же ты отыскал такое чудо? На собрании, спортплощадке университета или в кафе? Или подобрал на дороге? Какая разница? О, как жарко, но вот вода, кувшин воды, целая цистерна с водой, а рядом с ней таблетки, нет! ТАБЛЕТКА! Та, которая унесет его в то место, которое этот ангел в желтых облегающих плавках называет Хакслиленд, место, где подвижные пальцы пишут, но не двигаются, место, где цветы растут на засохших дубах, и, мальчик, что это за эрекция приподняла твои плавки? Разве испытывал когда-нибудь Кит Бредентон такое желание и готовность любить? «Пойдем в постель, — говоришь этой гладкой коричневой стене, — ложись и ублажи меня, а потом я сделаю это для тебя. Я сделаю все, что тебе нравится». «Сначала прими эту таблетку, а потом видно будет», — слышится в ответ. Принимаешь таблетку, вода охлаждает горло, и понемногу на тебя накатывает туман, и кажется, что температура останавливается точно на 36,6. Через некоторое время вдруг понимаешь, что смотришь на вентилятор, стоящий на комоде, и на собственное размытое отражение в зеркале. Лицо кажется почерневшим и раздутым, но не стоит беспокоится об этом, потому что это только таблетка, всего-навсего!!! Таблетка!!! «Путешествие, — шепчут губы, — о мальчик, путешествие Капитана Мертвая Хватка, и я, мы та-а-ак хотим…» Мальчик хочет убежать, и поначалу смотришь на его гладкие бедра, обтянутые плавками, потом взгляд поднимается к узкой талии, затем к красивой; гладкой груди, а потом с грациозной шеи переходит на лицо… и это его  лицо. Впалые щеки, счастливая яростная усмешка, лицо не ангела Рафаэля, но дьявола Гойи, из каждой пустой глазницы выглядывает головка змеи; он подходит все ближе, невозможно сдержать крик, а он шепчет: «Путешествие, детка, путешествие Капитана…» 
Затем снова мрак, лица и голоса, которые невозможно вспомнить, и, наконец, всплываешь на поверхность здесь, в маленьком домике, построенном своими руками на окраине Маунтин-Сити. Потому что сейчас — это сейчас, огромная волна бунта и протеина, захлестнувшая страну, уже давно отошла, а юные турки теперь уже почти все превратились в стариков с седыми бородами, вот и все уцелевшие обломки кораблекрушения, детка. Мальчик в желтых плавках был давным-давно, а в Боулдере Кит Бредентон жил, когда был еще ребенком.
Господи, неужели я умираю? 
С агонизирующим ужасом он зацепился за эту мысль, жар кружился, скручиваясь спиралью в его голове, как смерч. И внезапно его учащенное дыхание остановилось, когда из-за закрытой двери спальни раздался звук. Сначала Бредентону показалось, что это пожарная сирена. По мере приближения звук взлетал и становился громче; сквозь этот звук он слышал клацающие шаги сначала в холле на первом этаже, затем в гостиной, а потом шаги раздались на лестнице, ведущей вверх.
Бредентон откинулся на подушки, его охватила волна ужаса, глаза на опухшем, потемневшем лице округлились. Шаги приближались. Уже не сирена, а крик, высокий непрерывный крик, который не может воспроизвести или выдержать ни одно человеческое горло, определенно вой банши или какого-то черного Харона, пришедшего переправить его через реку, отделяющую землю живых от земли мертвых.
Теперь торопливые шаги направлялись через холл второго этажа прямо к нему, половицы стонали и скрипели, протестуя под тяжестью этих безжалостных ног, и внезапно Кит Бредентон понял, кто это такой, он вздрогнул, когда дверь с треском распахнулась, и мужчина в линялой джинсовой куртке вбежал в спальню, его убийственная ухмылка сверкала на лице, как круг ножей, лицо было радостным, как у безумного Санта-Клауса, он размахивал оцинкованным ведром.
— ХИ-И-И-И-И-И-О-О-О-О-О-У-У-У-У-У!
— Нет! — вскрикнул Бредентон, беспомощно закрывая лицо рукой. — Нет! Не-е-ет!..
Ведро метнулось вперед, из него хлынула вода, застыв на мгновение в желтом свете лампы огромным неотшлифованным бриллиантом, и он увидел, как лицо мужчины, искаженно просматривающееся сквозь поток воды, превратилось в физиономию победоносно усмехающегося тролля, только что выбравшегося из самых темных закоулков ада, чтобы принести неистовство и ярость в этот мир; затем вода обрушилась на Бредентона, такая холодная, что его опухшее горло моментально стало шире, выдавливая кровь из стенок гортани огромными каплями, у него перехватило дыхание, и он одним конвульсивным движением сбросил все покрывала, открывая тело приближающемуся огромному прозрачному ножу, когда неожиданная судорога острыми зубами вонзилась в его тело, измученное этой вынужденной борьбой. Он вскрикнул. И снова закричал. Затем откинулся на подушку, дрожа горящим телом на влажной, сразу ставшей холодной простыне, голову разрывала тупая боль, глаза вылезали из орбит. Дыхательное горло снова резко сузилось, и Бредентон попытался бороться с удушьем. Тело его забилось в конвульсиях.
— Я знал,  что это охладит тебя! — весело крикнул человек, которого Кит знал как Ричарда Фрая. Со стуком он поставил ведро на пол. — Я знал, я знал,  что это поможет. Золотая рыбка! Благодари меня, парень, благодари за мою услугу. Ты благодаришь меня? Не можешь говорить? Нет? Но я-то знаю, что можешь.
— Йе-е-е-е-а-а-а-х-х-х!
Он подпрыгнул, как Брюс Ли в своих фильмах, раскинув колени в стороны, и завис на мгновение прямо над Китом Бредентоном, как вода до этого. Зловещая тень его застыла на прикрытой промокшей пижамой груди Бредентона, и тот слабо вскрикнул. Затем колени опустились по обе стороны от Кита, и обтянутый потертыми джинсами пах Ричарда Фрая двурогой вилкой завис в нескольких дюймах над грудью, а его лицо вспыхнуло над Бредентоном, как факел из готического романа.
— Я должен был разбудить тебя, — сказал Фрай, — я не хотел, чтобы ты отдал концы, не переговорив со мной напоследок.
— … прочь… прочь… прочь с меня…
— А я не на  тебе, парень. Я просто завис над тобой. Как огромный невидимый мир.
Бредентон, охваченный смертельным страхом, мог только задыхаться, дрожать и отводить глаза от этого веселого, вызывающего гнев и раздражение лица.
— Нам необходимо побеседовать о кораблях, тюленях и морских прибоях и о том, есть ли у пчел жало. А также о документах, которые у тебя должны быть для меня, и о машине, и о ключах от машины. Пока что в твоем притоне я видел только пикап-«шеви», и я знаю, что он твой, Кити-Кити, так как насчет этого?
— … они… документы… не могу… не могу говорить… — Кит, хватая ртом воздух, пытался сделать вдох. Зубы его стрекотали, как пичужки на дереве.
— Будет лучше,  если ты сможешь заговорить, — произнес Фрай и, угрожающе растопырив большие пальцы, затем согнул их под углом, который, казалось, противоречил всем законам биологии и физики. — Потому что в противном случае твои невинные глазки станут брелком на моих ключах, а ты будешь прыгать в аду, как слепая собака. — Он нажал пальцами на глаза Бредентона, и тот только беспомощно дернулся.
— Ты мне скажешь, — приказал Фрай, — и я дам тебе отличные таблетки. Я даже приподниму тебя, чтобы ты смог проглотить их. Ты поправишься, парень. Таблетки позаботятся обо всем.
Бредентон, теперь уже дрожа как от страха, так и от холода, выдавливал слова сквозь клацающие зубы:
— Документы… на имя Ренделла Флегга. В бюро на первом этаже. Под… под бумагами.
— Машина?
Бредентон мучительно пытался вспомнить, какую машину требует от него этот человек. Это было так далеко, отделено зыбучими песками бреда, этот бред, казалось, повлиял каким-то образом на его мыслительный процесс, обратив в пепел целые блоки памяти. Целые отделения памяти стали выжженными отсеками с дымящимися проводами и обугленными переключателями. Вместо машины, о которой спрашивал этот ужасный человек, всплыло воспоминание о его первой машине, «студебеккере» выпуска 1953 года с закругленным капотом, выкрашенным в розовый цвет.
Очень спокойно одной рукой Фрай закрыл Бредентону рот, а другой зажал ноздри. Бредентон начал выгибаться дугой. Сдавленный стон вырвался из-под руки Фрая. Он отнял обе руки и сказал:
— Это помогло тебе вспомнить?
Странно, но помогло.
— Машина… — сказал Бредентон и задышал, как собака. Мир вокруг него, пошатнувшись, успокоился, и он смог продолжить. — Машина припаркована… позади станции Коноко… кладбище автомобилей… сразу за выездом из города. Шоссе № 51.
— На север или на юг от города?
— Ю… ю…
— Юг! Я понял. Продолжай.
— Накрыта брезентом. Бью… бью… «бьюик». Регистрационная карточка под рулем. На имя… Ренделл Флегг. — Бредентон снова учащенно задышал, не в состоянии ни вымолвить, ни сделать что-нибудь, он мог только смотреть на Фрая со смущением и надеждой.
— Ключи?
— Коврик для ног. Под…
Остальные слова застряли у него в горле, так как Фрай устроился у него на груди. Причем устроился так, будто уселся на удобный пуфик в квартире друга. Теперь Бредентон не мог вообще вздохнуть. Он издал последний выдох, превратив его в единственное слово:
— … пожалуйста…
— И спасибо, — с жеманной ухмылкой произнес Ричард Фрай/Ренделл Флегг. — Спокойной ночи, Кит.
Не имея ни малейшей возможности говорить, Кит Бредентон только закатил глаза.
— Не поминай меня лихом, — мягко произнес темный человек, глядя на него сверху вниз. — Просто теперь нужно поторопиться. Карнавал начинается. Уже открывают все аттракционы, карусели, тир и Колесо Фортуны. Это моя счастливая ночь, Кит. Я чувствую это. Я ощущаю это всем своим существом. Поэтому надо спешить.

До станции Коноко было мили полторы, и когда Флегг добрался туда, было уже четверть четвертого утра. Поднялся ветер, засвистел вдоль улиц. По дороге на станцию Флегг обошел трех дохлых собак и тело мертвого мужчины, на котором было нечто вроде униформы. А над всем этим ярко сияли звезды, пронизывая своим светом темную кожу Вселенной.
Брезент, покрывающий «бьюик», был прикреплен к земле колышками, но все равно хлопал на ветру. Когда Флегг вынул колышки, брезент сорвался и умчался в ночь на восток, как огромный коричневый призрак. Вопрос был в том, в какую сторону направиться ему? 
Он стоял рядом с хорошо сохранившимся «бьюиком» выпуска 1975 года (машины хорошо сохранялись здесь: сухой климат препятствовал коррозии), внюхиваясь, как койот, в ночной летний воздух. Пахло пустыней. Этот запах можно ощутить только ночью. «Бьюик» стоял в тишине, нарушаемой только порывами ветра, на кладбище автомобилей, расположенном в этой части Восточного острова. Мотор заблокирован. Ось напоминает гири культуриста. В снятых шинах свистит ветер. Разбитое ветровое стекло. И так далее.
В подобных ситуациях Флегг соображал гораздо лучше. При таком повороте событий любой человек может превратиться в Яго.
Он прошел мимо «бьюика» и провел рукой по вмятинам того, что когда-то могло быть «мустангом».
— Эй, маленькая кобра, разве ты не знаешь, что тебе предстоит заткнуть их всех… — тихонько пропел он. Ударив по радиатору пыльным ботинком, он потревожил целую россыпь камней, блеснувших на него запыленными огоньками. Рубины, изумруды, жемчужины величиной с гусиное яйцо, бриллианты, не уступающие своим сверканием звездам. Флегг щелкнул пальцами, и все исчезло. Куда же направиться ему? 
Ветер застонал, прорываясь сквозь разбитое ветровое стекло старенького «плимута», вспугнув мелкую живность, обосновавшуюся внутри.
Что-то зашуршало позади него. Обернувшись, он увидел Кита Бредентона в нелепых желтых плавках, его огромное брюхо нависало над ними, как лавина. Бредентон крался к нему по развалинам детройтского железа. Осколки железа и стекла пронзали его ступни, но раны не кровоточили. В пупке Бредентона зиял черный глаз. Темный человек щелкнул пальцами, и Бредентон исчез.
Флегг усмехнулся и вернулся к «бьюику». Прислонился лбом к крыше автомобиля с пассажирской стороны. Время шло. Вдруг он резко выпрямился, все так же усмехаясь. Он знал. 
Темный человек щелкнул пальцами, и машина стала как новая. Он проскользнул за руль «бьюика» и несколько раз нажал на газ, чтобы подзарядить карбюратор. Мотор ожил, и облако выхлопных газов вырвалось на волю. Машина тронулась, объезжая автозаправочную станцию, фары на мгновение высветили еще парочку изумрудов — кошачьи глаза, сверкающие из зарослей высокой травы. В пасти у кошки была зажата мышь. От вида усмехающегося, лунообразного лица Флегга, высунувшегося из окна машины, кошка выпустила свою добычу и пустилась наутек. Флегг громко, от всей души рассмеялся смехом удальца, которого впереди ждет только хорошее. Там, где гудронированное покрытие станции переходило в шоссе, он повернул направо и покатил на юг.

Глава 32

Кто-то оставил открытой дверь между блоком усиленного режима и остальными тюремными камерами; обилие металлических дверей сделало коридор естественным усилителем, отражая вой и стенания, не прекращающиеся все утро, с оглушительной силой, пока Ллойд Хенрейд, охваченный вполне естественным страхом, в перерывах между криками не понял, что сходит с ума.
— Мама! — раздался хриплый, отражаемый эхом крик. — Ма-а-а-ма-а-а! 
Скрестив ноги, Ллойд сидел на полу своей камеры. Обе его ладони были липкими от крови, словно он натянул красные перчатки. Голубые хлопчатобумажные шорты — униформа заключенных — были перепачканы кровью, так как он вытирал о них ладони, чтобы удобнее было работать. Было 29 июня, десять часов утра. А около семи он заметил, что передняя правая ножка его койки немного болтается, и вот с тех пор он пытается открутить болты, которыми она прикручена к полу и к кроватной сетке. Единственным его инструментом были пальцы, но ему действительно удалось вывинтить пять из шести болтов. В результате теперь его пальцы напоминали пористый сырой гамбургер. Шестой болт оказался сущим дьяволом, но Ллойд все же считал, что ему удастся справиться и с ним. К тому же он не позволял себе думать. Единственным способом сдержать панический страх было не думать.
— Ма-а-ма-а-а… 
Разбрызгивая кровь с изрезанных, пульсирующих болью пальцев, Ллойд вскочил на ноги и, схватившись за решетки двери, выпученными глазами уставился в пустоту коридора, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.
— Заткнись, педик проклятый!  — заорал он. — Заткнись, ты доводишь меня до бешенства! 
Последовала продолжительная пауза. Ллойд смаковал тишину так, будто вкушал горячий гамбургер из «Макдональдса». Молчанье — золото, он всегда считал, что это глупое выражение, но теперь понял истинный смысл поговорки.
— Ма-а-а-м-а-а-а-а!.. — снова взвыл голос, поднимаясь по стальному горлу коридора, мрачный и печальный, как сирена маяка.
— Господи, — пробормотал Ллойд — Боже праведный. ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ, ЧЕРТОВ БОЛВАН!
— МА-А-А-МА-А-А-А…
Ллойд вернулся к ножке койки и ожесточенно набросился на нее, снова досадуя, что в камере нет ничего, чем можно было бы орудовать как рычагом, пытаясь не обращать внимания на пульсирующую боль в пальцах и панику, заполнявшую все его существо. Он попытался вспомнить, когда именно в последний раз видел своего адвоката — подобные вещи очень быстро подергивались туманом в голове Ллойда, где хронология прошедших событий сохранялась так же хорошо, как сито удерживает воду. Три дня назад. Да. На следующий день после того, как этот хреновый Громила врезал ему по яйцам. Двое охранников снова отвели его в комнату следствия, и снова Шокли стоял у дверей и приветствовал его: А вот и наш великомудрый ссыкун, вот это да! Может, хочешь еще сострить?»  А потом Шокли открыл рот и чихнул прямо в лицо Ллойду, забрызгивая его густой мокротой. «Вот тебе парочка бацилл, болван. Все уже получили свою порцию от охранника с первого этажа, а я уверен, что мы должны делиться своим богатством. В Америке даже такой мерзавец, как ты, способен подхватить простуду».  Затем Ллойда ввели внутрь. Казалось, Девинс пытается скрыть хорошую весть, чтобы не сглазить ее. Судья, который должен был слушать дело Ллойда, слег в постель с гриппом. Двое других судей также были больны — или гриппом, который гулял вокруг, или чем-то еще, так что остальные запасные были по уши завалены работой. В связи с этим, возможно, им удастся добиться отсрочки. «Постучи по дереву», — сказал, смеясь, адвокат. «Когда мы будем знать наверняка?» — спросил Ллойд. «Возможно, до последней минуты все будет храниться в тайне, — ответил Девинс: — Я дам тебе знать, не беспокойся». Однако с тех пор Ллойд не видел его больше, и теперь, восстанавливая в уме события, вспомнил, что и у самого адвоката был насморк и…
— О-о-о-о, Го-о-о-споди!
Ллойд обхватил зубами пальцы правой руки и ощутил привкус крови. Но этот проклятый болт все же немного поддался, а это значило, что он наверняка справится с ним. Даже призывающий мать где-то из конца коридора больше не досаждал ему… по крайней мере, уже не так сильно. Он справится с этим болтом. После этого ему останется только ждать. Ллойд сидел, покачиваясь, успокаивая теплым дыханием пальцы, давая им передышку. Когда боль немного утихла, он стал отрывать полоски от своих шорт и забинтовывать ими пальцы.
— Мама? 
— Я знаю, что ты можешь сделать со своей матерью, — пробормотал Ллойд.
В ту ночь, когда он в последний раз разговаривал с Девинсом, надзиратели стали удалять из камер больных заключенных, выволакивая  их, не очень-то церемонясь — ведь они уносили тех, чья болезнь зашла слишком далеко. Заключенный в камере справа от Ллойда, Траск, подметил, что большинство надзирателей и сами больны.
— Возможно, мы сможем как-то воспользоваться этим, — сказал Траск.
— Как? — спросил Ллойд.
— Не знаю, — ответил Траск. Он был сухопарым, с вытянутым, как у борзой, лицом. Его держали в крыле усиленного режима в ожидании суда за вооруженное ограбление со смертельным исходом. — Отсрочка или еще что-нибудь. Не знаю.
Под матрацем у Траска было спрятано шесть сигарет с марихуаной, четыре из которых он отдал одному из надзирателей, казавшемуся вполне здоровым, чтобы он рассказал им, что творится вокруг. По его словам, люди толпами покидают Финикс. Очень много больных, люди мрут как мухи. Правительство обещает в скором времени противогриппозную вакцину, но почти никто не верит в эти побасенки. Многие радиостанции Калифорнии передают ужасные сообщения о расстрелах без суда и следствия, об армейских заслонах, о местных юнцах с автоматами наперевес, грабящих города, и о том, что люди умирают десятками тысяч. Как заметил надзиратель, он не удивится, если выяснится, что это сделал какой-то длинноволосый фанатик, отравив воду. Надзиратель также сообщил, что сам он чувствует себя вполне здоровым, но собирается брать ноги в руки, как только закончится его смена. Он слышал, что военные собираются заблокировать шоссе № 17, 10 и 80 к завтрашнему утру, так что он заберет жену и ребенка, уложит побольше продуктов, и они поживут в горах, пока все это не кончится. У него в горах есть домик, сказал надзиратель, и если кто-то попробует приблизиться к нему больше чем на тридцать ярдов, он прострелит смельчаку голову.
На следующее утро у Траска появился насморк и поднялась температура. Он нес всякую околесицу и был охвачен паникой, вспомнил Ллойд, посасывая пальцы. Траск взывал к каждому проходящему мимо охраннику, умоляя забрать его отсюда, пока он совсем не разболелся. Но те даже не смотрели в его сторону, да и вообще ни на кого из заключенных, теперь напоминавших голодных львов в зоопарке. Именно тогда Ллойд впервые почувствовал страх. Обычно здесь находилось не менее двадцати надзирателей, так почему же теперь он видел только четверых или пятерых на противоположной стороне?
В тот день, двадцать седьмого, Ллойд стал съедать только то, что могло испортиться, из еды, которую просовывали ему сквозь решетку, пряча остальное под матрац.
Вчера Траск неожиданно забился в конвульсиях. Лицо его почернело, как туз пик, и он умер. Ллойд с сожалением смотрел на недоеденный завтрак Траска, но у него не было ни малейшей возможности дотянуться до него. Вчера днем на этаже все-таки было еще несколько надзирателей. Но они уже никого не уносили в изолятор, даже очень больных. Возможно, там внизу, в изоляторе, люди тоже умирали, и охрана решила не тратить попусту своих усилий. Никто не пришел, чтобы забрать тело Траска.
Вчера, ближе к вечеру, Ллойд заснул. Когда же он проснулся, то коридоры отделения с усиленной охраной были пусты. Ужин никто не принес. Теперь все это место действительно  напоминало клетки с разъяренными львами. Ллойду не хватало воображения, чтобы представить, насколько оглушительнее были бы крики, если бы в крыле с усиленной охраной были заполнены все камеры. Он не знал, сколько человек осталось в живых, кто был еще в состоянии кричать и требовать свой ужин, но, судя по эху, много. Ллойд знал только то, что справа от него Траск собирает к себе мух, а камера слева пуста. Ее бывшего хозяина, молодого разговорчивого негра, который напал на старенькую леди, чтобы ограбить ее, но вместо этого убил, не рассчитав свои силы, отправили в изолятор пару дней назад. Напротив были видны две пустые камеры и раскачивающиеся ноги мужчины, который был посажен за убийство жены и ее брата во время игры в покер. Карточный Убийца, как его прозвали, по всей видимости повесился на собственном ремне, или, если у него отобрали и это, то, значит, на штанах.
Еще позже, тем же вечером, когда автоматически зажегся свет, Ллойд съел немного бобов, которые припрятал два дня назад. Вкус у них был ужасный, но он все равно съел их все, предварительно обмыв водой из туалетного бачка. Затем свернулся на койке, прижав колени к груди, проклиная Лентяя за то, что тот втянул его во все это дерьмо. Во всем был виноват только Лентяй. Самостоятельно Ллойд никогда бы не решился на нечто большее, чем маленькое дельце.
Мало-помалу крики требующих еды стихли, и Ллойд подумал, что он, наверное, не единственный, кто заранее сделал запасы. Но еды у него было очень мало. Если бы он действительно считал, что подобное возможно, то запасся бы более основательно. Где-то на задворках его разума притаилось нечто, чего он не хотел замечать. Как будто там висели хлопающие на ветру шторы, скрывающие это нечто. Видны были только его костлявые нош, выглядывающие из-под кромки штор. И это все, что надлежит видеть человечеству. Потому что эти костлявые нога принадлежат шатающемуся, истощенному телу, и имя ему голод. 
— О нет, — простонал Ллойд. — Должен ведь кто-нибудь прийти. Обязательно должен. Это так же очевидно, как и то, что моча впитывается в одеяло.
Он вспоминал кролика. Не мог отделаться от этих мыслей. В школьной лотерее он выиграл кролика вместе с клеткой. Отец не хотел, чтобы сын держал его, но Ллойд все же уговорил отца, пообещав, что будет ухаживать за кроликом сам и покупать корм на собственные карманные Деньги. Ему нравился этот кролик, и он действительно ухаживал за ним. Поначалу. Дело было в том, что постепенно он забывал о таких вещах. Так было всегда. И в один прекрасный день, когда Ллойд беззаботно раскачивался на качелях, подвешенных на полузасохшем клене позади их шаткого домика в Маратоне, штат Пенсильвания, он вдруг внезапно выпрямился, вспомнив о кролике. Он не вспоминал об этом несчастном создании… в лучшем случае недели две. У него это абсолютно выскочило из ума.
Ллойд побежал к маленькой пристройке позади сарайчика (тогда, как и теперь, тоже было лето), и когда он вошел в этот сарайчик, слабый запах ударил ему в лицо, как оплеуха. Шерстка, которую он так любил гладить, стала грязной и свисала клочьями. Белые личинки деловито сновали в углублениях, из которых на него когда-то смотрели милые розовые глазки кролика. Лапки были изодраны и окровавлены. Ллойд попытался убедить себя, что лапки окровавлены потому, что кролик пытался прорыть путь на свободу (несомненно, именно так и было), но некая испорченная, темная часть его рассудка зашептала, что, возможно, кролик в агонии невыносимого голода пытался съесть самого себя.
Ллойд выкопал глубокую яму и похоронил кролика вместе с клеткой. Отец никогда не спрашивал его о кролике, возможно, даже забыл, что у сына был  кролик, — Ллойд не отличался особенной сообразительностью, но превращался в гиганта мысли, когда дело касалось компромата против отца, — но Ллойд никогда не забывал об этом. Ему всегда снились очень живые сны, но сериал о смерти кролика превратился в сплошной кошмар. И теперь воспоминание о кролике снова вернулось к нему, пока он, скрючившись, сидел на тюремной койке, пытаясь заставить себя поверить в то, что кто-то придет, кто-то обязательно придет и освободит его. У него не было этого смертельного гриппа; просто он был голоден. Как был голоден тогда его кролик.
Где-то после полуночи Ллойд уснул, а поутру принялся откручивать ножку койки. И теперь, глядя на свои окровавленные ладони, он с обжигающим ужасом вспомнил лапки давным-давно погибшего кролика, которому он не желал ничего плохого.

Сразу после полудня 29 июня ножка была полностью откручена. В самом конце болт поддался необыкновенно легко, и ножка с грохотом ударилась о пол камеры, а Ллойд в недоумении оглядывался вокруг, пытаясь понять, на кой черт ему сдалась эта ножка длиной около трех футов. Он схватил ее и стал стучать по стальной решетке.
— Эй! — крикнул он, когда решетка отозвалась на его призыв громким гонгообразным гудением — Эй, я хочу на волю! Я хочу выбраться из этой дыры, понятно? Эй, черт побери, эй! 
Ллойд отступил и прислушался к затихающему эху. На мгновение воцарилась абсолютная тишина, а потом откуда-то донеслось восхищенно и хрипло:
— Мама! Сюда, вниз, мама! Я здесь!
— Го-о-о-споди!  — выкрикнул Ллойд и швырнул ножку в угол. Сколько часов он сражался за нее, изувечил пальцы, и все только ради того, чтобы разбудить эту ослиную задницу.
Он присел на койку, приподнял матрац и достал кусок засохшего хлеба. Он долго боролся с искушением добавить еще и горсточку фиников, убеждая себя, что это неприкосновенный запас, но все равно съел и их. Ллойд поглощал их один за другим, морщась, растягивая хлеб, чтобы забить этот липкий фруктовый привкус во рту. Когда с этим жалким подобием еды было покончено, Ллойд бесцельно подошел к зарешеченной правой стороне камеры и, заглянув к соседу, еле сдержал крик ужаса и отвращения. Тело Траска свешивалось с койки, штанины брюк задрались вверх, обнажив голые ноги. Тапочки, которые выдают в тюрьме, он надевал на босу ногу. Огромная жирная крыса наслаждалась обедом, взобравшись вверх по ноге Траска. Ее омерзительный розовый хвост аккуратным кольцом обвивал серое туловище.
Ллойд отошел в угол и подобрал кроватную ножку. Затем вернулся обратно, смутно надеясь, что крыса видела его и решила удалиться туда, где компания не была столь живой. Но крыса сидела спиной к нему и, насколько Ллойд мог судить, даже не догадывалась о его присутствии. Ллойд прикинул расстояние на глазок и решил, что ножка прекрасно достигнет цели.
— Хах! — хрюкнул Ллойд и с силой опустил ножку. Та сбила крысу с ноги Траска, и тело Траска с мягким стуком упало на пол. Крыса лежала на боку. На ее усах дрожали капельки крови. Задние лапы двигались, как будто маленькие крысиные мозга приказывали ей бежать куда-то, но, продвигаясь по спинному мозгу, эти сигналы ослабевали. Ллойд снова ударил и прибил крысу.
— Так тебе, гадина! — выкрикнул Ллойд, затем отбросил ножку и побрел к койке. Испуганный не на шутку, он, казалось, вот-вот расплачется. Собрав все силы, Ллойд закричал через плечо в гулкую пустоту коридора:
— Как тебе нравится крысиный рай, б…?
— Мама! — радостно донеслось в ответ. — Ма-а-а-ма-а-а-а! 
— Заткнись! —  взвизгнул Ллойд. — Я не твоя мать. Твоя мать обслуживает клиентов в борделе в Ослиной Заднице, штат Индиана! 
— Мама? — с сомнением переспросил голос. Потом воцарилась тишина.
Ллойд начал всхлипывать. Он плакал, размазывая слезы кулаком, как маленький ребенок. Ему хотелось съесть сэндвич с мясом, хотелось поговорить с адвокатом, хотелось выбраться  отсюда.
Наконец он улегся на койку, прикрыв одной рукой глаза, а другой занялся мастурбацией. Это было снотворное не хуже таблеток.
Когда Ллойд снова проснулся, было уже пять часов вечера. В крыле с усиленной охраной стояла гробовая тишина. Ллойд в изнеможении встал с койки, которая теперь пьяно кренилась в ту сторону, где не хватало одной из ее опор. Он поднял ножку, внутренне подготовив себя к крику: «Мама!»  — и начал стучать по решетке, как бьет по сковороде повар на огромной ферме, сзывая работников на ужин. Ужин.  Вот и появилось слово, разве может быть что-то лучше его? Бифштекс с кровью, жареный картофель и острый соус, зеленый горошек и молоко с шоколадным сиропом «Херши». А на десерт клубничное мороженое на огромном старинном блюде. Нет, никогда не будет слова, которое сравнится с тягучим «ужин». 
— Эй, есть кто-нибудь? — срывая голос, выкрикнул Ллойд.
Тишина. Никто даже не крикнул: «Мама!».  Теперь Ллойд с радостью услышал бы и это. Компания сумасшедшего все же лучше, чем компания мертвого. Ллойд выпустил ножку из рук. Он добрел до койки, откинул матрац и произвел ревизию. Еще два кусочка хлеба и две пригоршни фиников, половина котлеты, кусок болонской копченой колбасы. Он разделил кусок колбасы на две части и съел большую из них, но от этого у него только разыгрался аппетит.
— Ничего больше, — прошептал он и съел оставшуюся часть вместе с кожицей, ругая себя на чем свет стоит. Ему предстоит умереть здесь точно так же, как сдох его кролик в своей клетке, как Траск умер в своей.
Траск.
Ллойд в раздумье долго разглядывал камеру Траска, наблюдая за боевой передислокацией полчищ мух. Как раз на лице Траска разместился действующий круглые сутки международный аэропорт для мух. После длительных раздумий Ллойд ваял ножку, подошел к решетке и просунул руку сквозь прутья. Он рассчитывал, что, поднявшись на цыпочки, с помощью ножки вполне сможет дотянуться до крысы и подвинуть ее к своей камере.
Подвинув добычу достаточно близко, Ллойд встал на колени и протолкнул крысу на свою сторону. Он поднял ее за хвост и долго смотрел, как та раскачивается перед глазами. Затем засунул ее под матрац, куда не могли добраться мухи, отделяя новый припас от остальной провизии. Не мигая, он долго смотрел на мертвую крысу, прежде чем опустил матрац, милосердно скрывший эту мерзость от его взора.
— Только в крайнем случае, — шепотом сообщил тишине Ллойд Хенрейд. — В самом крайнем случае.
Затем он взобрался на другую сторону койки, поджал ноги к подбородку и так застыл.

Глава 33

Без двадцати двух девять на часах, висевших над дверью в кабинет шерифа, погас свет.
Ник Андрос читал книгу, взятую им со стеллажа в аптеке, это был готический роман о гувернантке, которая опасалась, что уединенное поместье, в котором она должна была обучать красивого сына хозяина, является убежищем призраков. Не дочитав и до половины, Ник уже понял, что мнимым привидением была жена симпатичного хозяина, содержавшаяся где-то на чердаке, так как она была безумной.
Когда внезапно погас свет, в груди у него екнуло, и из глубины его разума, где обитали все его кошмары, охотившиеся теперь за ним каждую ночь, донесся шепот: «Он идет за тобой… Он уже совсем близко, на просторах ночи… прячась в обочинах вблизи шоссе… Темный Человек…»  Книга выпала из рук Ника, и он поспешил выйти наружу. Последние отблески дня еще не покинули небо, но тонкая полоса заката догорала на горизонте. На улице не зажегся ни один фонарь. Вывеска над аптекой, обычно светившаяся круглые сутки, тоже погасла.
В кладовой шерифа он видел свечи, целый ящик, но мысль о них не слишком успокоила Ника. Сам факт того, что свет погас, выбил Ника из колеи, и теперь он стоял, устремив взгляд на исчезающий закат, молча умоляя свет не покидать его и не оставлять на этом темном кладбище одного.
Но свет ушел. Ник уже не мог обманывать себя, надеясь, что на небе после девяти часов осталось хоть сколько-нибудь света, и вернулся в участок, на ощупь добравшись до кабинета, и занялся поиском свечей. Он уже нащупал на одной из полок нужную коробку, когда позади него с грохотом распахнулась дверь, и в комнату ввалился Рей Бут с почерневшим, опухшим лицом, кольцо колледжа все так же поблескивало у него на пальце. Он скрывался в лесу недалеко от города с той самой ночи двадцать второго июня, а с тех пор прошла уже целая неделя. Утром двадцать четвертого он почувствовал первые признаки болезни, и, наконец, в этот вечер двадцать девятого голод и страх погнали его в город, где он не нашел никого, кроме этого урода-глухонемого, из-за которого, в первую очередь, он и оказался в таком затруднительном положении. Глухой шел по городской площади так же величественно, как Билли-будь-он-проклят, вышагивая так, будто это он владеет всем этим городом, в котором Рей прожил всю свою жизнь, с пистолетом шерифа на поясном ремне. Возможно, ему действительно  казалось, что он владеет городом. Рей подозревал, что умрет от того, что унесло из жизни всех остальных, но сначала он докажет этому глухому койоту, что он, Рей, не какой-нибудь кусок дерьма и что здесь, в этом городе, чужаку ничего не принадлежит.
Ник стоял к нему спиной, не подозревая, что он уже не один в кабинете шерифа Бейкера, пока чьи-то руки не схватили его за шею мертвой хваткой. Коробка, которую он только что снял с полки, выпала у него из рук, свечи, ломаясь, покатились по полу. Он был почти полузадушен, когда у него прошел первый приступ страха и он почувствовал внезапную уверенность, что черное создание из его снов воплотилось в реальность: некий приятель из глубин ада ходил за ним, вцепившись своими длинными клешнями ему в шею, воспользовавшись тем, что погасло электричество.
Затем судорожно, инстинктивно Ник обхватил своими руками душившие его руки и попытался разнять их. Горячее дыхание обжигало его правое ухо, создавая ветровой туннель, который он мот ощущать, но не слышать. Он успел сделать вдох, прежде чем руки снова сомкнулись на его шее. Оба они раскачивались в темноте, словно призрачные танцоры. Рей Бут чувствовал, как убывают его силы в схватке с этим тщедушным пареньком. В голове у него шумело. Если он быстренько не прикончит немого, то не покончит с ним никогда. Он сдавил тонкую шею Ника со всей силой, оставшейся в его руках.
Ник почувствовал, как мир уходит у него из-под ног. Боль в горле, такая острая поначалу, теперь стушевалась и удалилась — стала почти приятной. Он что есть силы наступил каблуком на ботинок Рея, одновременно перекинув тяжесть своего тела назад на огромного противника. Бут был вынужден сделать шаг назад. Одной ногой он наступил на свечу, та покатилась, и Рей грохнулся на пол, увлекая за собой Ника, упавшего на него сверху. Наконец-то руки Рея ослабили хватку. Ник откатился в сторону, хватая ртом воздух. Все казалось отдалившимся и расплывчатым, кроме боли в горле, которая возвращалась медленными толчками. Языком он ощутил привкус крови на небе.
Огромная сгорбленная тень напавшего на него — кем бы он ни был — поднималась на ноги. Ник вспомнил об оружии и попытался нащупать его. «Кольт» был на месте, но никак не вытаскивался, он почему-то застрял в кобуре. Ник изо всех сил потянул его, обезумев от паники. И «кольт» выстрелил. Пуля, скользнув по его ноге, врезалась в пол.
Тень упала на него, словно неумолимый смертельный рок. Дыхание вырвалось из груди Ника, а затем огромные белые руки опустились на его лицо, большие пальцы пытались выдавить ему глаза. В слабом лунном свете Ник заметал фиолетовый блеск на одной из этих рук, и его рот с удивлением сформулировал одно слово: «Бут!»  Правой рукой он продолжал вытаскивать пистолет. Вряд ли он обращал внимание на горячую пронзительную боль вдоль бедра.
Палец Рея Бута вдавился в правый глаз Ника. Невыносимая боль, ярко вспыхнув, разлилась в голове. Наконец Нику удалось вытащить оружие. Палец Бута, мозолистый и твердый, быстро вращался вдоль и против часовой стрелки, пытаясь раздавить Нику глазное яблоко.
Ник издал беззвучный крик, который буквально сотряс воздух, и вонзил дуло пистолета в жирный бок Бута. Он нажал на спуск, и «кольт» издал сдавленное пах!  и тут Ник почувствовал, как отдача пошла не куда-нибудь, а в его собственную руку; дуло револьвера зарылось в рубашку Рея. Ник увидел вспышку, а через секунду уловил запах гари, пороха и прожженной рубашки Бута. Рей Бут напрягся и тут же обмяк. Всхлипывая от боли и ужаса, Ник пошевелился под огромной тушей, и тело Бута полусползло с него. Ник с трудом выкарабкался из-под него, опираясь на одну руку и держась другой за поврежденный глаз. Не в силах подняться он долго лежал на полу, горло его горело огнем. Голова болела так, будто огромный безжалостный циркуль вонзился ему в виски.
Наконец он поднялся, нашел свечу и зажег ее лежавшей на столе зажигалкой. В слабом желтом свете свечи он увидел Рея Бута. Тот лежал на полу лицом вниз, словно мертвый кит, выбросившийся на берег. Вокруг черного отверстия в его рубашке быстро расплывалось темное пятно. Крови было очень много. В неясном мерцании свечи тень Бута протянулась к самой дальней стене, огромная и бесформенная.
Постанывая и раскачиваясь из стороны в сторону, Ник побрел в маленькую ванную, все так же прикрывая ладонью глаз, а потом взглянул в зеркало. Он увидел, как кровь просачивается сквозь пальцы, и неохотно отнял руку. Он не был уверен, но подумал, что теперь, возможно, станет одноглазым вдобавок к тому, что был глух и нем. Ник вернулся в кабинет и пнул ногой обмякшее тело Рея Бута.
— Ты расправился со мной, — сказал он мертвому. — Сначала мои зубы, а теперь вот глаз. Ты счастлив? Ты бы с удовольствием выдавил мне оба глаза, если бы мог сделать это, ведь так? Выдавить мне глаза и оставить меня глухим, немым и слепым в мире мертвых. Тебе бы это понравилось.
Ник снова пнул Рея, и от чувства, что его нога погружается в мертвую плоть, ему стало дурно. С трудом он Добрался до дивана и сел, уронив голову на руки. Снаружи стало совсем темно. Снаружи погасли все огни мира.

Глава 34

Очень долго, целыми днями (сколько дней? кто знает? но уж точно не Мусорщик), Дональд Мервин Элберт, известный близким и одноклассникам в далеком прошлом как Мусорщик, слонялся по улицам Паутанвилла, штат Индиана, ежась от страха перед голосами, звучащими в его голове, увертываясь и пытаясь закрыться руками от камней, которыми в него швыряли призраки.
— Эй, Мусорщик! 
— Эй, Мусорщик, не замочить ли тебя? Сделал ты хоть один приличный пожар сегодня? 
— А что сказала эта старая корова, леди Сэмпл, когда ты сжег ее пенсионный чек, Мусор? 
— Эй, детка-грязнуля, хочешь купить немного керосина. 
— А как тебе понравился шоковый шалман в Терре-Хот, штат Мусоришко? 
— Мусор… 
— … Эй, Мусорщик… 
Временами он понимал, что все эти голоса нереальны, но иногда громко кричал, требуя, чтобы те замолчали, с единственной целью — убедиться, что этот звучащий голос принадлежит ему, это он возвращается к нему, отраженный домами, витринами магазинов, отскакивая от шлакоблочной стены мастерской «Моем автомобили до блеска», где он работал раньше и где сидел теперь, утром 30 июня, и жевал огромный бутерброд с арахисовым маслом, желе, помидорами и горчицей «Золотой дьявол». Только его голос, и ничей другой, ударялся о дома и магазины, разворачивался как непрошеный гость и возвращался в его уши. Потому что по неведомой причине Паутанвилл опустел. Все уехали… уехали ли? Они  всегда говорили, что он сумасшедший, и единственное, что могло прийти в голову этому безумцу, это то, что его родной город пуст и что здесь никого нет, кроме него. Но взгляд его постоянно возвращался к виднеющимся вдали цистернам с горючим, огромным, белым и круглым, похожим на низкие облака. Они стояли между Паутанвиллом и дорогой, ведущей в Гэри и Чикаго, и он знал, что  хочет сделать и что это  не просто мечта. Это было плохо, но это не было мечтой, и он вовсе не собирался удерживать себя.
— Обжег пальцы, Мусор? 
— Эй, Мусорщик, разве ты не знаешь, что после игры с огнем мочишься в постель? 
Что-то просвистело мимо него, он всхлипнул и поднял руки, роняя бутерброд в пыль и прижимаясь щекой к плечу, но ничего не было, никого не было. Позади шлакоблочной стены «Моем автомобили до блеска» было только скоростное шоссе № 130 штата Индиана, ведущее в Гэри, но сначала оно проходило мимо складов с горючим «Чири ойл компани». Продолжая всхлипывать, он подобрал бутерброд, обмахнул серую пыль с белого хлеба и снова стал жевать.
Были ли они только воображением?  Его отца шериф застрелил на улице, рядом с методистской церковью, и с тех пор Дональд вынужден был жить с ними. 
— Эй, Мусор, шериф Грили пристрелил твоего папашу, как взбесившуюся собаку, знаешь об этом, чудик, дурачина? 
Его отец находился в кабаке, там возник какой-то гнилой базар, у Уэнделла Элберта с собой был пистолет, и он застрелил бармена, вернулся домой и убил двух старших братьев и сестру Мусорщика — о, Уэнделл Элберт был странным телом с ужасным характером, у него и раньше случалось раздвоение личности до этого вечера, любой в Паутанвилле подтвердит это, они еще скажут, что яблоко от яблони недалеко падает — он бы убил и мать Мусорщика, только Салли Элберт успела убежать с пятилетним Дональдом (позднее известным под прозвищем Мусорщик) на руках. Уэнделл Элберт стоял на крыльце и стрелял в них, а они бежали, и пули свистели, и вонзались в дорогу, а при последнем выстреле пистолет, который Уэнделл купил по дешевке у негра в бане на Стейт-стрит в Чикаго, разорвался у него в руках. Осколки шрапнели снесли ему половину лица. Уэнделл Элберт побрел вдоль улицы, кровь застилала ему глаза, он кричал, размахивая чем-то, что осталось от дешевого пистолета — дуло было разорвано, теперь его форма напоминала дешевую гитару, и когда он добрел до методистской церкви, появился шериф Грили на своей машине и приказал ему остановиться и бросить оружие. Уэнделл Элберт направил свой изуродованный пистолет на шерифа, и Грили либо не заметил, что дуло этой игрушки было разорвано, либо сделал вид , что не заметил, в любом случае результат был бы один и тот же. Он буквально изрешетил Уэнделла Элберта.
— Эй, Мусор, а ты уже сжег свой ЧЛЕН? 
Он оглянулся вокруг в поисках того, кто крикнул это — похоже было на голос Карли Йатса или одного из тех сорванцов, которые болтались вместе с ним, — только Карли не был больше ребенком, впрочем, как и он сам.
Возможно, теперь он сможет быть просто Доном Элбертом, а не Мусорщиком, точно так же как теперь Карл Йатс был просто Карлом Йатсом, продающим машины, официальным дилером компании «Крайслер-плимут» в их городке. Только вот Карл Йатс ушел, все  ушли, и, возможно, теперь для него слишком поздно было быть кем-то еще.
Он уже не сидел у стены с надписью «Моем автомобили до блеска»; он был уже в миле на северо-запад от города, поднимаясь по шоссе № 130, и Паутанвилл простирался внизу, как макет детской настольной игры. Цистерны были теперь в полумиле, в одной руке он нес сумку с инструментами, а в другой сжимал пятигаллонный баллон с газом.
О, это было ужасно, но… 
Итак, когда Уэнделл Элберт был предан земле, Салли Элберт нашла работу в кафе Паутанвилла, и именно тогда, в первом или втором классе, ее единственный уцелевший цыпленок Дональд Мервин Элберт стал устраивать поджоги мусорных бачков и убегать после этого, как нашкодивший щенок.
— Оглянитесь, девочки, Мусорщик идет, он сожжет ваши платья! 
— Болван! Придурок! 
Только когда он учился в третьем классе, взрослые узнали, кто творит все это, и тогда появился человек, ставший его отчимом. По разумению Дона, именно он убил его отца у методистской церкви.
— Эй, Карли, отгадай загадку: как может твой папа убить твоего папу? 
— Я не знаю. Пиши, как? 
— Я тоже не знаю, но вот Мусорщик знает наверняка: 
— Хи-хи! Ха-ха-ха! 
Теперь он стоял перед посыпанной гравием подъездной дорожкой, плечи ныли от тяжести сумки с инструментами и баллона с газом. На воротах виднелась надпись: «ЧИРИ ПЕТРОЛЕУМ КОМПАНИ». ВСЕ ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ ОТМЕТИТЬСЯ В КОНТОРЕ! СПАСИБО!»
Несколько машин было припарковано на стоянке. У большинства из них шины были спущены. Мусорщик, пройдя по дорожке, проскользнул в приоткрытые ворота. Взгляд его безумных голубых глаз задержался на винтовой металлической лестнице, огибающей ближайшую цистерну до самого верха. У основания лестницы болталась цепь, преграждающая доступ, к ней была прикреплена еще одна табличка: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН! НАСОСНАЯ СТАНЦИЯ ЗАКРЫТА!» Он перешагнул через цепь и стал подниматься по ступеням.
Это было неправильно, что его мать вышла замуж за этого шерифа Грили. В тот год, когда Дональд учился в четвертом классе, он стал устраивать поджоги почтовых ящиков, именно в том году он и сжег пенсионный чек старенькой миссис Сэмпл, и его поймали на этом. Салли Элберт-Грили забилась в истерике, когда ее новый муж предложил послать мальчика в то самое заведение в Терре-Хот («Ты считаешь его сумасшедшим! Как десятилетний мальчик может быть сумасшедшим? Я думаю, ты просто хочешь отделаться от него! Ты отделался от его отца и теперь хочешь отделаться от него!»).  Единственное, что оставалось делать Грили, это взять мальчика на поруки и присматривать за ним, ведь нельзя же послать десятилетнего мальчугана в исправительную колонию, если не хочешь, чтобы он вышел оттуда отъявленным головорезом, по крайней мере до тех пор, пока не желаешь, чтобы его мать развелась с тобой.
Все вверх и вверх по лестнице. Ботинки его с тихим цоканьем касались железных ступеней. Голоса остались внизу, и никто не мог зашвырнуть камень так высоко; машины на автостоянке превратились в игрушечные. Здесь звучал только голос ветра, он тихонько шептал и насвистывал ему о чем-то, стонал и кружился; только этот голос, да еще щебетанье птиц вдали. Необъятные просторы внизу, деревья и поля, сочно-зеленые, лишь слегка тронутые голубой утренней дымкой. Теперь он счастливо улыбался, поднимаясь все выше и выше, круг за кругом по железной винтовой лестнице.
Когда ему удалось, наконец, добраться до плоской круглой крышки цистерны, казалось, что он находится под самой крышей мира и если поднимется чуточку выше, то сможет соскрести ногтем голубую краску с небес. Он положил баллон с газом и сумку с инструментами у ног и просто смотрел вокруг. Отсюда виден был даже Гэри, потому что дым, который обычно поднимался из фабричных труб и мешал обзору, теперь отсутствовал, и воздух вверху был так же чист, как и внизу. Чикаго был мечтой, подернутой летним туманом, а далеко на севере виднелась голубая блестящая полоса, которая могла быть либо озером Мичиган, либо игрой воображения. Воздух овевал его мягким золотистым ароматом, пробуждая мысли об отличном семейном завтраке в светлой просторной кухне. Очень скоро разгорится день.
Оставив баллон с газом у ног, он раскрыл сумку с инструментами и стал ковыряться в насосе. Он интуитивно разбирался в технике; он управлялся с ней так же, как некоторые ученые- идиоты  могут в уме умножать и делить семизначные цифры. Это вовсе не было познавательным или мыслительным процессом; просто взгляд его блуждал по насосному приспособлению, а потом руки стали двигаться все быстрее и увереннее.
— Эй, Мусор, почему ты хотел поджечь церковь? Почему бы тебе не поджечь ШКОЛУ? 
Когда он учился в пятом классе, то устроил пожар в гостиной заброшенного дома в соседнем городке Сэдли. Дом сгорел дотла. Отчим, шериф Грили, поместил его в тюремную камеру, потому что его избила ватага пацанов, а теперь и взрослые жаждали мести («Послушай, если бы не дождь, полгорода могло бы сгореть из-за этого придурка-поджигателя!»)  Грили сказал жене, что Дональда необходимо отвезти в то место в Терре-Хот и обследовать хорошенько. Салли ответила, что уйдет от него, если он посмеет сделать подобное с ее деткой, ее единственным цыпленком, но Грили пошел напролом и получил подписанное судьей предписание, так что Мусорщик на некоторое время покинул Паутанвилл, на целых два года, и его мать развелась с шерифом, а еще позже в том же самом году избиратели прокатили шерифа, и Грили закончил тем, что уехал в Гэри и стал работать там на автостраде. Салли каждую неделю приезжала навестить Мусорщика и всегда плакала.
Мусорщик прошептал: «А, вот ты где, сукин сын», — и с опаской оглянулся вокруг, желая убедиться, что никто не слышал, как он ругается. Никто, конечно, не слышал, потому что он был на самом верху огромной цистерны с горючим. Даже если бы он находился внизу, все равно не осталось никого, кто бы мог услышать его. Разве только призраки. Над его головой плыло белое округлое облако.
Наконец он высвободил огромную трубу из переплетения насосного механизма, она была более двух футов длиной, конец ее заканчивался резьбой, чтобы на нее можно было насадить муфту. Труба была предназначена для накачивания или выкачивания, но цистерна была доверху наполнена газолином, немного смеси, где-то около пинты, даже вытекло наружу, образовав блестящие борозды на запыленной поверхности цистерны. Мусорщик отступил в сторону, сжимая большой гаечный ключ в одной руке и молоток в другой, глаза его сверкали. Он выпустил молоток, тот загудел, ударившись о железо.
Ему уже не нужно было принесенное с собой топливо. Он поднял баллон, крикнул: «Бомбы прочь!» — и швырнул его вниз. С огромным интересом он наблюдал за пируэтами, выписываемыми летящим вниз цилиндром. Где-то на половине своего пути вниз баллон ударился о лестницу, рикошетом отлетел в сторону, а затем полетел вниз, переворачиваясь снова и снова, разбрызгивая янтарно-желтую жидкость, так как колпачок от удара о лестницу слетел.
Он повернулся к выкачивающему патрубку и уставился на лужицы газолина. Вытащив коробок спичек из нагрудного кармана, он смотрел на него, испытывая чувство вины, и в то же время, как всегда, очарованный и с волнением. На коробке было напечатано рекламное объявление, сообщавшее, что вы можете научиться всему в заочной школе Ла-Соль в Чикаго. «Я стою на бомбе», —  подумал он. Потом закрыл глаза, дрожа от страха и экстаза, от хорошо знакомого чувства волнения и возбуждения у него немели кончики пальцев рук и ног.
— Эй, Мусор, полоумный поджигатель! 
Его выпустили из того заведения в Терре-Хот, когда ему исполнилось тринадцать. Они не знали, излечился он или нет, но сказали, что излечился. Им нужно было его место, чтобы поместить вместо него другого полоумного ребенка на пару лет. Мусорщик вернулся домой. В учебе он сильно отстал от своих сверстников и теперь уже не мог наверстать упущенное. В Терре-Хот его подвергали электрошоковой терапии, и когда он вернулся в Паутанвилл, то уже ничего не мог запомнить. Он учил что-то, готовясь к экзамену, но потом забывал большую часть выученного.
Однако некоторое время он не пытался ничего поджигать; по крайней мере, хоть какая-то польза. Казалось, все стало на свои места. Убийца его отца исчез; он работал в Гэри, прикручивая фары к «доджам». Его мать вернулась к работе в кафе. Все было правильно, все было хорошо. Конечно, была и «ЧИРИ ОЙЛ», белые цистерны, вздымающиеся на горизонте, как огромные выварки для белья, а за ними виднелся дым из фабричных труб Гэри — там жил шериф, убийца его отца, — такой дым, будто Гэри и так уже был охвачен пожаром. Он частенько представлял себе, как взрываются эти огромные цистерны. Всего лишь три взрыва, достаточно громких, чтобы лопнули барабанные перепонки, и достаточно ярких, чтобы поджарить глаза в глазницах. Три факела (отец, сын и шериф-убийца), которые будут гореть дни и ночи в течение многих месяцев. А может быть, они вообще не будут гореть?
Он выяснит это. Мягкий летний ветерок задул две первые спички, и Дон бросил их на железо с заклепками. Справа от себя, рядом с низеньким ограждением, окружающим цистерну, он увидел жучка, из последних сил пытающегося выбраться из лужицы газолина. «Мне нравится этот жучок», — произнес он возмущенно и подумал, что же это за мир, в котором Бог позволяет завязнуть по уши, словно этот жучок в лужице, но и оставляет тебя в живых, обрекая на борьбу в течение долгих часов, возможно, даже дней… или, как в его случае, лет. Это был мир, который заслуживал того, чтобы его взорвали, вот что это был за мир. Дональд стоял, склонив голову, держа спичку наготове, чтобы зажечь ее, как только утихнет ветер.
Некоторое время после возвращения домой его дразнили сумасшедшим, полудурком  и поджигателем,  но Карли Йатс, который к тому времени опережал его на три класса, вспомнил о мусорных бачках, и именно прозвище, данное Карли, прилипло к нему. Когда Дональду исполнилось шестнадцать, он бросил школу с разрешения своей матери («А что вы ожидали? Они искалечили его в Терре-Хот. Я возбудила бы против них уголовное дело, если бы у меня были деньги. Шоковая терапия, как они называют это. Проклятый электрический стул, так я называю это!»)  и пошел работать в «Моем машины до блеска»; моем фары, чистим двигатели/превосходные стеклоочистители/моем зеркала/эй, мистер, хотите, мы надраим это до блеска? — и некоторое время все шло своим чередом. Люди кричали ему что-то с перекрестков или из проезжающих машин, хотели знать, что сказала старенькая леди Сэмпл (теперь уже четыре года как покоящаяся в могиле), когда он сжег ее чек на получение пенсии, или обмочился ли он в штаны, когда поджег тот дом в Сэдли; они освистывали его, когда он появлялся в дверях магазина или бара; они советовали друг другу припрятать спички или затушить сигарету, потому что появился Мусорщик. Все эти голоса смешались и стали фантомами, но невозможно было не обращать внимания на камни, когда они со свистом вылетали из пасти темных аллей или с другой стороны улицы. Однажды кто-то швырнул в него полупустой банкой с пивом из проходящей мимо машины, банка попала ему в лоб, отчего он упал на мостовую.
Такова была его жизнь: голоса, случайно летящие камни, салон для мытья машин. В свой обеденный перерыв он сидел на том же месте, где сидел и сегодня, жевал бутерброд, приготовленный матерью, смотрел на огромные цистерны с горючим вдали и размышлял, как же это будет выглядеть.
Такова была его жизнь, пока однажды ночью он не обнаружил себя в здании методистской церкви разливающим бензин из пятигаллонной бутыли, — он замер  и подумал: «Это ужасно, возможно, даже хуже, это ГЛУПО, они догадаются, кто это сделал, догадаются, даже если кто-то другой сделает это, и они «изолируют тебя»,  он думал об этом, вдыхая пары бензина, пока голоса порхали и кружили в его голове, как летучие мыши, попавшие в ловушку. Затем улыбка медленно появилась на его лице, он перевернул бутыль и побежал прямо в центр, поливая все вокруг бензином от самого входа до алтаря, словно извозчик, опаздывающий на собственную свадьбу, охваченный таким желанием, что начал разбрызгивать горячую жидкость, предназначенную, скорее всего, для брачного ложа.
Затем, бегом вернувшись в вестибюль, он достал единственную спичку из нагрудного кармана, чиркнул ею о молнию джинсов, бросил огонек на стопку сборников церковных гимнов — четкое попадание! — и на следующий день уже направлялся в исправительный центр для подростков в Северной Индиане мимо тлеющих руин методистской церкви.
И был Карли Йатс, прислонившийся к уличному фонарю, с сигаретой, зажатой в зубах, выкрикивающий свое напутственное слово, эпитафию, свое приветствие и прощание: «Эй, Мусор, почему ты поджег церковь? Лучше бы ты спалил ШКОЛУ!» 
Дональду было семнадцать, когда он попал в колонию для несовершеннолетних, а когда ему исполнилось восемнадцать, его отправили в государственную тюрьму. Сколько он там просидел? Кто знает? Только не Мусорщик, это уж точно. В тюрьме никому не было никакого дела, что он поджег методистскую церковь. Там было много людей, которые совершили гораздо более тяжкие преступления. Убийства. Изнасилования. Вооруженные нападения. Некоторые сокамерники хотели сделать ему что-то, другие хотели, чтобы он сделал с ними что-то. Дон не возражал. Это происходило после того, как гасили свет. Один лысый мужчина сказал, что любит его — я люблю тебя, Дональд,  — и это было, уж конечно, намного лучше, чем увертываться от летящих камней. Иногда ему казалось, что он останется здесь навеки. Но иногда по ночам он мечтал о «ЧИРИ ОЙЛ», и в его мечтах всегда звучал громоподобный единственный взрыв, за которым следовали два других, звук был БАХ!.. БАХ! БАХ! Огромный взрыв с грохотом прорывает яркий день, как удары молотка прорывают тонкую медную пластину. И все в городе побросают свои занятия и взглянут на север, в направлении Гэри, к тому месту, где три цистерны взмывают в небо, словно огромные, выкрашенные в белый цвет оцинкованные ведра. Карли Йатс, пытающийся продать «плимут» двухгодичной давности молодой парочке с младенцем, замрет на полуслове и посмотрит. Бездельники из кабака и магазина повалят наружу, позабыв о пиве и шоколадном мороженом. В кафе его мать замрет за кассовым аппаратом. Новичок из «Моем машины до блеска» оторвется от фар, которые он надраивал, и посмотрит на север, когда этот оглушительный зловещий звук сокрушительно оборвет тягомотную рутину дня: БАХ-Х! Вот о чем он мечтал.
Своим образцовым поведением он заслужил определенные привилегии, и когда навалилась эта странная болезнь, его отправили вниз, в лазарет, а через несколько дней уже не было новых поступающих, потому что те, кто был болен, теперь были мертвы. Все были либо мертвы, либо сбежали, кроме молодого охранника по имени Джейсон Деббинс, который сел в кабину тюремного автомобиля и там застрелился.
И куда же еще он мог отправиться, как не домой?
Ветер мягко прикоснулся к его щеке и тут же умер. Он поджег еще одну спичку и бросил ее. Спичка попала в лужицу газолина, который тотчас вспыхнул. Пламя было голубым, оно распространялось деликатно, как корона со вставленной посередине спичкой. Мусорщик смотрел, завороженный этим волнующим зрелищем, а затем быстро помчался к лестнице, окружавшей цистерну до самого низа, оглядываясь через плечо. Сквозь марево огня он увидел насос, раскачивающийся из стороны в сторону, словно призрак. Голубое пламя высотой не более двух дюймов продвигалось к насосу расширяющимся полукругом. Жучок прекратил свои попытки выбраться на волю, превратившись теперь в обуглившуюся шелуху.
И со мной может случиться то же самое. 
Но вряд ли он хотел этого. Он как-то неясно осознавал, что теперь в его жизни появилась иная цель, великая и грандиозная. Поэтому он подавил подкрадывающийся страх и ринулся вниз по лестнице, постукивая ботинками по железным ступеням и скользя рукой по высоким, кое-где тронутым ржавчиной поручням. Вниз, вниз, по кругу, размышляя, сколько времени понадобится огню, чтобы добраться до уст шланга, когда искра попадет в горло насоса, а затем в живот цистерны. Волосы развевались, обнажая его лоб, испуганная безумная улыбка плясала на лице, ветер свистел в ушах, он мчался вниз. Теперь он был уже на полпути, уже миновал надпись огромными буквами, выведенными зеленой краской на белом фоне цистерны. Вниз, вниз, и если бы у него подвернулась нога или он споткнулся о что-то, он полетел бы вниз кувырком так же, как недавно баллон с газом, ломая кости, как сухие ветки.
Земля приближалась, вот они, белые круги гравия вокруг цистерны, зеленая трава за гравием. Машины на парковке стали приобретать нормальные размеры. А ему все еще казалось, что он летит, летит в своих мечтах и никак не может достигнуть земли, чтобы бежать, бежать и, наконец, исчезнуть. Он находился рядом с бомбой, и запал уже горел. Сверху послышался неожиданный звук, как будто взорвался фейерверк в честь дня Четвертого июля. Бах — и что-то пролетело мимо него. Часть насосной трубы — с острым, почти восхитительным страхом увидел он. Она была полностью обугленной, приобретя невообразимую форму, расплавившись от огня.
Дональд вцепился в перила и спрыгнул, что-то треснуло в запястье. От боли, пронзившей руку до локтя, потемнело в глазах. Он упал на гравий и покатился клубком, сдирая кожу на руках, но вряд ли ощущал это. Теперь он был охвачен стонущей, хихикающей паникой, а день казался таким ярким.
Мусорщик вскочил, оглядываясь назад и вверх, и бросился бежать. На верху средней цистерны образовалась желтая шевелюра, росшая с неимоверной быстротой. Все это могло взлететь на воздух в любой момент.
Он бежал все быстрее, правая кисть болталась на сломанном запястье. Наконец он достиг автомобильной стоянки, ноги его коснулись асфальта. Теперь он пересекал стоянку, собственная тень преследовала его. Он бежал прямо к полуоткрытым воротам, назад к шоссе № 130. Мусорщик пересек его и нырнул в кювет, приземляясь на ложе из сухих листьев и влажного мха, обхватив голову руками, дыхание тысячью ножей разрывало ему грудь.
Цистерна взорвалась. Не БАХ-Х! а БА-БАХ! — звук неимоверно громкий и в то же время необычайно отрывистый и опустошающий. Мусорщику даже показалось, что у него лопнули барабанные перепонки, а глаза вылезли из орбит, когда воздух как-то изменился. Последовал второй взрыв, затем третий, а Мусорщик корчился на подстилке из мертвых листьев, оскаливаясь и беззвучно крича. Вдруг он сел, заткнув уши руками, но внезапный порыв ветра, ударив его, опрокинул навзничь с такой силой, будто Дональд был не тяжелее перышка. Молодая поросль позади него склонилась к земле, тревожно зашуршав листвой, как флаги на флагштоках в ветреный день. Одно или два деревца сломались с таким треском, будто кто-то выстрелил из спортивного пистолета. Горящие обломки цистерны дождем посыпались на противоположную сторону дороги. Они со стуком и скрежетом ударялись о землю, кувыркались, крутились, скрюченные и обгоревшие, как и обломок насоса.
БА-БАХ-Х-Х!
Мусорщик снова сел и увидел гигантское огненное дерево, выросшее позади автомобильной стоянки. С его вершины клубами валил черный дым, он поднимался на невообразимую высоту, прежде чем ветер обрывал его и уносил в сторону. Смотреть на него можно было только прищурив глаза, почти закрыв, теперь к Мусорщику подбиралось обжигающее тепло, прижимаясь к его коже, обдавая его жаром. Протестуя, глаза его покрылись влагой. Еще один шквал горящего металла, блистающий как бриллиант, обрушился с неба, приземляясь в канаву футах в двадцати от него, и сухие листья, покрывающие влажный мох, вспыхнули как порох.
БА-БАХ-Х-Х-БА-БАХ-Х-Х!
Если он останется здесь, то взлетит на воздух, вопя и отплясывая джигу в волнах этих бешеных взрывов. Мусорщик вскочил на ноги и побежал по обочине дороги в направлении Гэри, дыхание его становилось все горячее и горячее. Воздух приобрел привкус металла. Он ощупал руками волосы, опасаясь, не загорелись ли они. Приторный запах бензина, наполнивший воздух, казалось, облепил его плотным слоем. Горячий ветер трепал одежду. Он чувствовал себя окороком, пытающимся выбраться из микроволновой печи. Дорога двоилась перед его слезящимися глазами, затем стала троиться.
Послышался еще один рокочущий грохот, когда воздушная волна захлестнула административное здание «ЧИРИ ОЙЛ КОМПАНИ». Осколки стекла тысячью блистающих турецких сабель взлетели в воздух. Обломки кирпича и шлакоблоков градом сыпались с неба, вонзаясь в землю. Кусок стали толщиной с батончик «Марс» со свистом пронесся мимо руки Мусорщика, оставив глубокую царапину на коже. Огромный кусок, которого вполне хватило бы, чтобы превратить его голову в желеобразную массу, упал перед ним, а затем покатился дальше, оставив позади себя довольно глубокий кратер. Затем Дональд выбрался из-под зоны обвала, механически продолжая бежать, кровь молотом билась у него в голове.
БА-БАХ-Х-Х!
Это взорвалась еще одна цистерна, сопротивление воздуха впереди него, казалось, исчезло, и огромная теплая рука подтолкнула его сзади, рука, соответствующая очертаниям его тела с головы до ног, она понесла  его вперед по дороге, он едва касался земли, и теперь на его лице была ухмылка ужаса обмочившегося в штаны человека, который держался за самого огромного в мире воздушного змея, подхваченного ветром высоко в небо, лети, лети, детка, все выше и выше, пока ветер не отправится в другую сторону, оставив тебя беспомощно орать, пока ты совершаешь это безумное падение, не в силах ничем помочь себе.
Позади него продолжалась канонада расстрела, амуниция Господа Бога взорвалась, сгорая в пламени праведности. Сатана брал рай штурмом, его капитаном артиллерии был ухмыляющийся сумасшедший с красными ободранными щеками по прозвищу Мусорщик, который так никогда и не станет Дональдом Мервином Элбертом.
Все смешалось: перекинутые машины, голубой почтовый ящик мистера Странга с поднятым флагом, дохлая собака с задранными вверх лапами, оборванные провода линии электропередач.
Теперь рука уже не так яростно подгаживала его вперед. Впереди него появилось сопротивление воздуха. Мусорщик рискнул обернуться и увидел, что холм, на котором ранее размещались цистерны с горючим, превратился в сплошной столб огня. Горело все, казалось, даже дорога позади него горела и плавилась, он видел, как деревья в летнем наряде превращались в пылающие факелы.
Он пробежал еще четверть мили, затем перешел на ковыляющий, спотыкающийся шаг. А еще через милю он позволил себе отдохнуть, глядя назад и возбужденно вдыхая радостный, будоражащий запах горения. Без пожарных и различных противопожарных приспособлений, чтобы остановить огонь, пожар распространится в ту сторону, куда подует ветер. Возможно, пожар будет длиться еще месяцы. Паутанвилл уйдет в небытие, затем линия огня отправится на юг, уничтожая дома, фермы, посевы, леса, луга. Огонь может добраться до Терре-Хот и сожжет то место, в котором его держали два года. Пожар может перекинуться и дальше! Действительно…
Взгляд его снова обратился на север в направлении Гэри. Теперь он мог видеть этот город, его строения были спокойны и невинны, как надпись мелом на светло-голубой доске. А за всем этим Чикаго. Сколько еще цистерн с бензином? Сколько автозаправок? Сколько заполненных горючим поездов, застывших на рельсах? Сколько хибарок, готовых вспыхнуть, как стог сена? Сколько городов вслед за Гэри и Чикаго?
Целая страна готова была сгореть под жарким летним солнцем.
Усмехаясь, Мусорщик поднялся на ноги и пустился в путь. Кожа его стала красной, как у вареного рака. Он не чувствовал этого, хотя в эту ночь он не сможет уснуть именно из-за этого, а также из-за не покидающей его экзальтированной радости. Впереди были более грандиозные пожары. Взгляд, его глаз стал нежным, сияющим и абсолютно безумным. Это были глаза человека, открывшего ось своего предназначения и взявшего управление ею в свои руки.

Глава 35

— Я хочу уехать из города, — не поворачиваясь, произнесла Рита. Она стояла на маленьком балконе, утренний ветерок играл полами прозрачного пеньюара, вдувая целые ярды материи сквозь дверь в комнату.
— Хорошо, — ответил Ларри. Сидя за столом, он ел сэндвич с омлетом.
Она обратила к нему свое осунувшееся, измученное лицо. Если в тот день, когда Ларри встретил ее в парке, она выглядела на элегантные сорок, то теперь Рита напоминала женщину, танцующую на хронологическом лезвии, разделяющем «под шестьдесят» от «далеко за шестьдесят». Между пальцами у нее была зажата сигарета, кончик ее дрожал, выпуская трепещущие струйки дыма, когда она подносила сигарету к губам и затягивалась не вдыхая.
— Я говорю серьезно.
— Я знаю, — ответил Ларри, — и я вполне согласен с тобой. Мы должны это сделать.
Ее лицо обмякло с каким-то облегчением, и с почти (но не совсем) бессознательным раздражением Ларри подумал, что от этого она стала выглядеть еще старше.
— Когда?
— А почему бы и не сегодня? — спросил он.
— Ты славный мальчик, — сказала Рита. — Хочешь еще кофе?
— Я налью сам.
— Чепуха. Сиди на месте. Я всегда приносила мужу вторую чашку. Он настаивал на этом. Хотя за завтраком я видела только его волосы. Остальное скрывалось за «Уоллстрит джорнэл» или за каким-нибудь скучнейшим произведением литературы. Чем-то не просто значительным или психологически глубоким, но определенно беременным значительностью. Белль. Камю. Мильтон. А вот ты совсем другое дело. — Она оглянулась через плечо по пути в кухню. — Преступно было бы прятать твое  лицо за газетой.
Он слабо улыбнулся. Ее остроумие сегодня утром казалось наигранным, как и весь вчерашний день. Ларри вспомнил об их встрече в парке и то, как он подумал, что ее разговор напоминает россыпь бриллиантов на зеленом сукне бильярдного стола. Со вчерашнего же дня это больше стало похоже на блеск циркония — подделки, хоть и великолепной, но все же остававшейся фальшивкой.
— Пожалуйста. — Рита склонилась, чтобы поставить чашечку, но руки у нее дрожали, и горячий кофе пролился на ладонь Ларри. Он отшатнулся, от боли втягивая воздух сквозь зубы.
— О, извини… — Более чем испуг или оцепенение от страха на ее лице; там было то, что вполне можно назвать ужасом.
— Да ничего, все нормально…
— Нет, я просто… холодная примочка… не… сиди здесь… неуклюжая… глупая…
Рита расплакалась, слезы ручьем полились из ее глаз, будто она оплакивала смерть близких друзей, а не просто немного обожгла ему руку! Ларри поднялся из-за стола и обнял ее, не особенно радуясь судорожному движению, которым она обхватила его. «Космическая хватка , новый альбом Ларри Андервуда», — печально подумал он. О черт. Ты вовсе не хороший парень. Снова на круга своя.
— Извини, я не понимаю, что со мной творится, я никогда не была такой, извини…
— Да все нормально, ничего страшного. — Успокаивая ее, он автоматически стал гладить рукой ее волосы с проседью, которые стали выглядеть намного лучше (если уж говорить честно, то и вся она) после принятия продолжительной ванны.
Конечно, он знал в чем дело. Это было и личным, и не личным одновременно. На него это тоже подействовало, но не настолько сильно. С ней же все было по-другому, будто некий внутренний кристалл разбился в последние двадцать часов.
Не личным, как он предполагал, был запах. Он доносился сквозь открытую дверь балкона, вносимый прохладным утренним ветерком, который позже перейдет во влажную жару, если день не будет отличаться от последних трех-четырех дней. Запаху было трудно дать правильное определение, так чтобы эта голая правда казалась менее болезненной. Можно было сказать, что так пахнут подшившие апельсины или тухлая рыба, иногда так пахнет в метро, когда окна вагона открыты; но ни одно из этих определений не было абсолютно правильным. Это был запах гниющих людей, сотен тысяч тел, разлагающихся под лучами жадного солнца и в закрытых помещениях, вот что это было, только вряд ли приятно было осознавать и признавать эту реальность.
В Манхэттене электричество все еще было, но Ларри не думал, что это продлится долго. Во многих других местах его уже отключили. Прошлой ночью он вышел на балкон, когда Рита уже заснула, и с такой высоты ему было отлично видно, что огни погасли на большей территории Бруклина и во всем Куинсе. А вдоль Сто десятой вплоть до Манхэтгена стояла кромешная тьма. С другой стороны виднелись яркие огни Юнион-Сити и — возможно — Байонн, но Нью-Джерси был погружен в темноту. Темень означала больше чем утрату освещения. Кроме всего прочего, это еще означало и утрату воздушных кондиционеров и всевозможных современных удобств, которые делали жизнь вполне сносной в этом урбанистическом скопище после середины июня. Но прежде всего это означало, что все те, кто умер в своих домах и апартаментах, теперь разлагались, словно в духовках, и как только Ларри начинал думать об этом, его память возвращалась к тому, что он увидел в туалете. Ему даже во сне снилось это, и в его ночных кошмарах почерневший мужчина оживал и манил пальцем.
На более личном уровне, как предполагал Ларри, Рита была расстроена тем, что они увидели, когда вчера пополудни отправились в парк. Рита смеялась и мило болтала, когда они отправлялись туда, но вернулась она постаревшей.
Призывающий чудовищ лежал на одной из дорожек в луже крови. Его очки с раздавленными линзами валялись рядом с протянутой окаменевшей левой рукой. Очевидно, какое-то чудовище все же добралось до него. Мужчину долго и методично избивали. Ларри его тело напомнило подушечку для булавок.
Рита металась и визжала, а когда ее истерику наконец-то удалось унять, стала настаивать на том, что они должны похоронить его. Так они и сделали. И после их возвращения в ее роскошные апартаменты Рита превратилась в ту женщину, которая предстала перед ним сегодня утром.
— Ничего страшного, — сказал Ларри, небольшой ожог, даже кожа не покраснела.
— Я принесу ангентайн. У меня есть в аптечке.
Она направилась было в ванную, но он взял ее за плечи и с силой усадил. Рита посмотрела на него снизу вверх, вокруг ее глаз залегли глубокие темные тени.
— Единственное, что ты будешь делать, это завтракать, — сказал Ларри. — Омлет, тосты и кофе. Затем мы раскроем карту и посмотрим, как нам лучше всего выбраться из Манхэттена. Знаешь, нам придется идти пешком.
— Да… я думаю, мы сможем.
Ларри отправился в кухню, не в силах видеть глухую мольбу в ее глазах, и достал последние два яйца из холодильника. Он разбил их в миску, выбросил скорлупу в мусорное ведро и начал взбивать их.
— Куда бы тебе хотелось отправиться? — спросил Ларри.
— Что? Я не…
— В какую сторону? — переспросил он с легким раздражением. Ларри добавил молоко к яйцам и поставил сковороду на плиту. — На север? Там Новая Англия. На юг? Но я не думаю, что нам стоит идти в том направлении. Мы можем пойм…
Сдерживаемый всхлип. Ларри обернулся и увидел, что Рита смотрит на него, руки сжаты на коленях, глаза блестят. Она пыталась сдержаться, но ей это не удалось.
— В чем дело? — приближаясь к ней, спросил Ларри. — Что стряслось?
— Мне кажется, я не смогу есть, — всхлипнула Рита. — Я знаю, ты хочешь, чтобы я поела… я попытаюсь… но этот запах… 
Ларри пересек гостиную и закрыл стеклянные двери на шпингалеты.
— Вот, — произнес он, надеясь, что ему удастся скрыть преследовавшее его раздражение. — Лучше?
— Да, — ответила она. — Намного лучше. Теперь я смогу есть.
Ларри вернулся в кухню и помешал омлет, который уже начал подгорать. В кухонном шкафу он нашел терку, натер немного сыра и посыпал им омлет. Позади он уловил ее движение, а через мгновение мелодия Дебюсси наполнила апартаменты, слишком уж воздушная и вычурная, по мнению Ларри. Он ничего не имел против классического дерьма, человек просто обязан пройти сквозь все до конца и познать вашего Бетховена, Вагнера и тому подобную тягомотину. Зачем же сходить с ума по пустякам?
Рита в своей изысканной манере спрашивала его, чем он зарабатывал на жизнь… очень изысканно, отметил он с каким-то раздражением, словно был человеком, для которого такие простые вещи, как «на жизнь», не являются проблематичными. «Я пел в стиле рок-н-ролл, — ответил он, слегка удивившись, насколько безболезненно звучит это прошедшее время. — Пел то с одной группой, то с другой. Иногда подыгрывал на студийных записях». Она кивнула, и больше они не возвращались к этому вопросу. Ларри не испытывал ни малейшей потребности рассказывать ей о «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?» — теперь все это стало прошлым. Пропасть, между той жизнью и этой была настолько огромной, что он еще не мог постигнуть ее. В той жизни он бежал от торговца наркотиками; а в этой он мог похоронить мужчину в Центральном парке и (более или менее) принять это.
Ларри выложил омлет на тарелку, поставил на поднос, добавив чашку растворимого кофе с огромным количеством сливок и сахара, как любила Рита (сам же Ларри следовал кредо водителей грузовиков: «Если хочется чашку сливок с сахаром, зачем тогда просить кофе?»), и отнес все это в гостиную; Рита сидела на банкетке, приподняв локти и повернувшись лицом к стереопроигрывателю. Дебюсси вытекал из усилителей, как растаявшее масло.
— Кушать подано! — Ему пришлось крикнуть.
Рита подошла к столу с грустной улыбкой и посмотрела на омлет так, как бегун смотрит на препятствия, которые ему предстоит преодолеть, и приступила к еде.
— Отлично, — сказала она — Ты был прав. Спасибо.
— Пожалуйста, — ответил Ларри. — А теперь послушай. Я предлагаю вот что. Мы пойдем по Пятой к Тридцать Девятой и повернем на запад. Пересечем Нью-Джерси по туннелю Линкольна. Затем по шоссе № 495 на северо-запад до Пассика и… яйца нормальные? Не протухли?
— Отличные. — Рита положила в рот кусочек омлета и запила кофе — Как раз то, что мне было нужно. Продолжай, я слушаю.
— А от Пассика мы повернем на запад и будем идти, пока дороги не станут достаточно свободными, чтобы мы могли ехать. Потом, я думаю, мы сможем повернуть на северо-восток и направиться в Новую Англию. Сделать крюк, понимаешь, что я имею в виду? Кажется длиннее, но я думаю, что это спасет нас от многих неприятностей. Возможно, мы остановимся в каком-нибудь домике на побережье Мэна. Киттери, Йорк, Уэльс, Оганквит, а может, Скарборо или Бутбей-Харбор. Как тебе кажется?
Во время своей речи он смотрел в окно, а теперь повернулся к ней. То, что он увидел, страшно испугало его — у нее был такой вид, будто она сошла с ума. Она улыбалась, но была воплощением боли и страха. Пот выступил на ее лице огромными каплями.
— Рита? Господи, Рита, что…
— … извини… — Она вскочила, опрокидывая стул, и метнулась прочь из гостиной. Одной ногой она задела банкетку, на которой сидела до этого, и та перевернулась. Она и сама чуть не упала.
— Рита? 
Она вбежала в ванную, и он услышал звук — ее завтрак выходил наружу. В раздражении Ларри грохнул кулаком по столу, затем встал и пошел за ней. Господи, он терпеть не мог, когда людей тошнило. От этого и самого начинает выворачивать. От запаха слегка переваренного сыра в ванной ему захотелось прикрыть рот. Рита сидела на нежно-голубом кафельном полу, поджав под себя ноги, голова ее все еще свешивалась над унитазом.
Она вытерла рот туалетной бумагой, а потом умоляюще взглянула на Ларри, лицо у нее было белее бумага.
— Извини, я просто не могла есть, Ларри. Правда. Мне так стыдно.
— Почему же тогда ты силой впихивала в себя еду, если знала, что все закончится вот этим? Зачем ты пыталась? 
— Потому что ты хотел этого. И я не хотела, чтобы ты сердился на меня. Но ты все равно злишься, ведь так? Ты сердишься на меня.
Мысли Ларри снова вернулись к прошлой ночи. Она занималась любовью с такой бешеной энергией, что впервые он поймал себя на мысли о ее возрасте и почувствовал слабое отвращение. Все равно что тебя застали занимающимся любовью с надувной куклой. Он очень быстро кончил, как бы жалея себя, и она долго лежала на спине — неудовлетворенная, бурно дыша. Позже, когда он уже начал погружаться в сон, она прижалась к нему, и снова он вдохнул запах ее духов, гораздо более дорогих, чем пользовалась его мать, когда они отправлялись в кино, и Рита пробормотала ему то, что немедленно вырвало его из объятий сна и не давало ему заснуть еще часа два: «Ты ведь не оставишь меня, ведь так? Ты ведь не оставишь меня одну?» 
До этого она была великолепна в постели, настолько великолепна, что Ларри был ошеломлен. Рита повезла его к себе домой после того, как они пообедали в день их первой встречи, и то, что случилось потом, произошло вполне естественно. Он помнит слабое отвращение, когда увидел ее обвисшую грудь и выступающие голубые вены (это напомнило ему варикозное расширение вен у его матери), но он забыл обо всем, когда ноги ее поднялись и ее ягодицы прижались к его бедрам с поразительной силой.
— Медленнее, — засмеялась она — Последнее должно быть первым, а первое — последним. 
Он был на самой вершине, когда она оттолкнула его и потянулась за сигаретой.
— Какого черта ты делаешь? — удивленно спросил он, пока старина Джон Томас раскачивался в воздухе, слегка пульсируя. 
Она улыбнулась:
— У тебя ведь свободна рука? Как и у меня. 
Итак, они занимались этим, пока курили, она весело болтала о чем-то, хотя лицо ее порозовело, а через какое-то время дыхание ее изменилось, став коротким и прерывистым, фразы обрывались на полуслове.
— Пора, —  сказала она, забирая у него сигарету. — Посмотрим, сможешь ли ты закончить то, что начал. Если не сможешь, я разорву тебя на части. 
Он довел дело до конца к полному удовлетворению обеих сторон, и они скоро уснули. Ларри проснулся около четырех часов, смотрел на спящую Риту и думал, что опыт — великое дело. Последние годы Ларри частенько трахался, но то, что было раньше, не шло ни в какое сравнение с тем, что он пережил накануне. Это было намного лучше.
«Ну, у нее конечно же, были любовники». 
От этой мысли он снова почувствовал возбуждение и обнял женщину, разбудив ее.
Все так и продолжалось до тех пор, пока они не наткнулись на безумца, вещавшего о приходе чудовищ. Правда, и до этого некоторые вещи беспокоили его, но он принимал их.
Два дня назад он проснулся часа в два ночи и услышал, как Рита набирает воду в стакан. Ларри понял, что она собирается запить снотворное. Она принимала большие желатиновые капсулы, известные на Западном побережье как «желторубашечники». Очень сильный транквилизатор. Ларри сказал себе, что она, возможно, принимала их задолго до появления супергриппа.
А еще то, как она ходила за ним следом по комнатам своей огромной квартиры, она даже стояла в дверях ванной, когда он умывался или отправлял естественные нужды. Ларри предпочитал один находиться в ванной, он считал все это интимным занятием, но он утешал себя тем, что некоторые люди считают иначе. Очень многое зависит от воспитания. Он поговорит с ней… когда-нибудь. Но теперь…
Придется ли ему нести ее на спине? Боже, он надеялся, что нет. Рита казалась достаточно сильной, по крайней мере так было в начале их знакомства. Это было одной из причин, почему его так сильно потянуло к ней в тот день в парке… главной причиной, если быть честным. «В рекламе больше нет правды»,  — с горечью подумал он. Какого черта он должен заботиться о ней, если не в состоянии побеспокоиться даже о себе? Он окончательно показал это, как только пластинка разбилась. Уэйн Стаки не постеснялся указать на эту черту его характера.
— Нет, — сказал он Рите, — я не сержусь. Просто… знаешь, я ведь не твой господин. Если ты не хочешь есть, то скажи об этом.
— Я говорила тебе… я сказала, что не думаю, что смогу…
— Черта с два ты сказала! — зло и раздраженно взревел он.
Рита, опустив голову, уставилась на свои руки, и Ларри понял, что она пытается сдержать рыдания, потому что ему это не понравится. На мгновение это еще больше разозлило его, он почти выкрикнул:
— Я тебе не отец и не твой толстый котяра муж! Я не собираюсь заботиться о тебе! Ты старше меня на целых тридцать лет! —  Затем он почувствовал знакомые угрызения совести и удивился, что это с ним происходит. — Извини, — пробормотал он. — Я бесчувственный болван…
— Ну что ты, вовсе нет, — сказала она, всхлипывая. — Просто… все это выбивает меня из колеи. Это… вчера, этот несчастный в парке… Я подумала: теперь никто не будет заниматься розыском убийц и сажать преступников в тюрьму. Они будут разгуливать на свободе, и дальше убивая людей. Как звери в джунглях. Все это кажется вполне реальным. Ты понимаешь, Ларри? Понимаешь, о чем я говорю? — Рита подняла на него мокрые от слез глаза.
— Да, — ответил Ларри.
Он все еще испытывал раздражение и даже презрение к ней. Такова была реальная ситуация, и с этим ничего нельзя было поделать. Они находились в эпицентре событий и вынуждены были следить за их развитием. Его мать умерла; она скончалась у него на руках, так неужели Рита пытается убедить его в том, что она более чувствительна к происходящему, чем он? Он потерял мать, а она потеряла человека, который заботился о ее машине, но почему-то предполагалось, что ее потеря больше, чем его. Это была полная ерунда. Чистейшая ерунда.
— Постарайся не сердиться на меня, — сказала она, — я исправлюсь.
«Надеюсь на это. Только на это и надеюсь». 
— Да все нормально, — ответил Ларри и помог Рите подняться. — Пойдем. Нам многое нужно сделать. Ты в состоянии заняться сборами?
— Да, — ответила Рита, но выражение ее лица было точно таким же, когда он предложил ей омлет.
— Когда мы выберемся из города, ты сразу почувствуешь себя лучше.
Она доверчиво взглянула на него:
— Правда?
— Уверен, — убежденно ответил Ларри. — Уверен, именно так и будет.

Они отправились во всеоружии. Магазин спортивных товаров был закрыт, но Ларри разбил витрину какой-то найденной им железкой. Сигнализация бессмысленно завывала, взывая к вымершей улице. Он выбрал большой рюкзак для себя и поменьше для Риты. Она уложила в них по две смены одежды — все, что он позволил взять с собой, — Рита отыскала все это в кладовой наряду с зубной пастой. Зубные щетки показались Ларри несколько абсурдными в том, что их ожидало. В дорогу Рита оделась изысканно — белые шелковые брюки, легкая блуза. Сам же Ларри надел поблекшие голубые джинсы и белую сорочку.
Они наполнили рюкзаки сухими продуктами, и ничем больше. Нет смысла, как сказал Ларри, отягощать себя множеством других вещей, включая и другую одежду, когда они просто смогут взять все необходимое на другом берегу. Она вымученно согласилась, отсутствие у нее интереса к сборам снова взвинтило его. После непродолжительного препирательства с самим собой Ларри добавил также двуствольное ружье, пистолет и двести пуль. Пистолет был красивый, на ценнике, который Ларри снял с дула и безразлично бросил на пол, было написано, что стоит он четыреста пятьдесят долларов.
— Ты действительно считаешь, что нам понадобится это? — тревожно спросила Рита. В ее сумочке все так же лежал изящный «браунинг».
— Я думаю, что так будет спокойнее, — ответил он, не считая нужным распространяться дальше, но думая об ужасном конце безумца, вещавшего о приходе чудовищ.
Рита тихонько ойкнула, и по выражению ее глаз Ларри понял, что она тоже подумала об этом.
— Этот рюкзак не слишком тяжел для тебя?
— Нет, вовсе нет. Правда.
— Видишь ли, у них есть особенность набирать вес во время ходьбы. Ты просто должна будешь сказать мне об этом, тогда я понесу его сам.
— Я смогу справиться с этим, — сказала она, улыбнувшись.
Когда они вышли на тротуар, Рита, оглянувшись по сторонам, сказала:
— Итак, мы покидаем Нью-Йорк. Я рада. Я чувствую себя так… как в те времена, когда я была еще совсем маленькой. И мой отец говорил: «Сегодня мы отправляемся в поход». Помнишь, как это бывало?
Ларри улыбнулся в ответ, вспоминая вечера, когда его мать говорила: «Вестерн, который ты так хотел посмотреть, Ларри, показывают в «Кресте». Клинт Иствуд в главной роли. Что ты на это скажешь?»
— Кажется, помню, — ответил он.
Рита привстала на цыпочки и подкинула рюкзак, удобнее пристраивая его на спине.
— Путешествие началось, — сказала она, а потом добавила так тихо, что он засомневался, правильно ли понял ее: — Дорога ведет все дальше… 
— Что?
— Это строчка из Толкиена, — ответила Рита — «Властелин колец». Я  всегда считала, что это некие врата в мир приключений.
— Чем меньше приключений, тем лучше, — сказал Ларри, но, почти не желая этого, он все же понял, что она имеет в виду.
Взгляд Риты все еще блуждал вдоль домов. В этом месте улица напоминала глубокий каньон между высокими зданиями из стекла и бетона, куда ни глянь запруженный автомобилями. Как будто все жители Нью-Йорка одновременно решили припарковаться здесь. Наконец Рита проговорила:
— Я побывала на Бермудах, в Англии, на Ямайке, в Монреале, Сайгоне и Москве. Но я никогда не отправлялась в поход с тех пор, как отец брал меня и мою сестру Бесс в зоопарк. Идем, Ларри.

Это путешествие по Нью-Йорку Ларри Андервуд никогда не забудет. Он поймал себя на мысли, что Рита не так уж и ошибалась насчет Толкиена. Толкиена с его сказочными землями, видимыми сквозь призму времени, с полубезумными, полуэкзальтированными образами, эльфами и феями, троллями и злыми волшебниками. Ничего подобного в Нью-Йорке не было, но изменилось все настолько и столь многое выбилось из привычного ритма, что невозможно было не думать об этом в терминах фантастки. Мужчина, висящий на фонаре на углу Пятой авеню и Пятьдесят Четвертой Восточной, в самом центре делового квартала, с табличкой, прикрепленной к груди: «ГРАБИТЕЛЬ». Кошка, лежащая на шестиугольном мусорном бачке (на одной из сторон его все еще была наклеена афиша бродвейского спектакля), кормящая котят и наслаждающаяся утренним солнышком. Молодой парень с улыбкой до ушей и чемоданчиком, подскочивший к ним и предложивший Ларри миллион долларов за разрешение попользоваться его женщиной четверть часика. Миллион, очевидно, находится в чемоданчике. Ларри взвел курок пистолета и посоветовал парню засунуть свой миллион в. другое место. «Конечно, приятель. Убери эту штуку, хорошо? Не стоит винить мужчину за попытку, ведь так? Приятного вам дня. Пока».
Они добрались до угла Пятой авеню и Тридцать Девятой Восточной вскоре после встречи с тем парнем (Рита с каким-то истеричным остроумием настаивала на идентификации его как Джона Бирсфорда Типтона — имя, абсолютно ничего не говорившее Ларри). Был полдень, и Ларри предложил перекусить. На углу находился магазин мясных деликатесов, но когда он толкнул входную дверь, запах гниющего мяса, вырвавшийся наружу, заставил Риту попятиться назад.
— Мне лучше не входить внутрь, если я не хочу испортить себе аппетит, — извиняющимся тоном сказала она.
Ларри подумал, что мог бы найти внутри копчености — салями, бастурму, что-нибудь еще, — но после встречи с «Джоном Бирсфордом Типтоном» всего лишь несколько кварталов назад он не хотел оставлять ее одну даже на пару минут, которые потребовались бы ему на поиски съестного. Они нашли лавочку в полуквартале отсюда и взяли там сухофрукты и сушеное мясо. Пиршество они закончили крекерами с сыром, запивая их кофе из передаваемого друг другу термоса.
— На этот раз я действительно была голодна, — гордо сказала Рита.
Ларри улыбнулся в ответ, и сам чувствуя себя намного лучше. Просто находиться в движении, делать хоть что-нибудь было здорово. Он же говорил Рите, что она почувствует себя лучше, когда они выберутся из Нью-Йорка. Тогда он сказал это просто чтобы хоть что-то сказать. Теперь же, руководствуясь собственным приподнятым настроением, он подумал, что это было правдой. Находиться в Нью-Йорке было все равно что на кладбище, где мертвые еще не обрели покой. Чем быстрее они выберутся из города, тем будет лучше. Возможно, Рита снова станет такой, как в тот день, когда они встретились в парке. Они отправятся в Мэн по окольным дорогам и обоснуются в одном из тех летних домиков, которые принадлежат богатым сукиным сынам. Сначала на север, а потом, в сентябре или октябре, на юг. Бутбей-Харбор летом, Мексиканский залив зимой. Отличное путешествие. Углубившись в свои мысли, Ларри не заметил гримасу боли на лице Риты, когда он встал и поправил на плече двустволку. Теперь они шли на запад, собственные тени преследовали их по пятам — сначала маленькие, как лягушки, затем все удлиняющиеся по мере того, как солнце продвигалось к закату. Они миновали Америкэн-авеню, Седьмую авеню, Восьмую, Девятую, Десятую. Улицы напоминали безмолвные реки автомобилей всех цветов с преобладанием желтого, цвета такси. Многие машины продолжали сигналить, их разлагающиеся водители склонились на руль, а пассажиры ссутулились, будто, попав в пробку, задремали. Ларри уже начинал подумывать о том, чтобы подобрать парочку мотоциклов, когда они выберутся из города. Это даст им обоим большую скорость передвижения и возможность объехать самые плотные места скоплений автомобилей, которые должны засорять шоссе повсюду.
«Конечно же, она должна уметь ездить на велосипеде», — подумал Ларри. Но, как выяснилось, она не умела. Жизнь с Ритой, как выяснилось, не была похожа на бочку с медом, по крайней мере в некоторых ее аспектах. Но если понадобится, она сможет ехать на заднем сиденье мотоцикла.
На перекрестке Тридцать девятой улицы и Седьмой авеню они увидели парня в оборванных джинсах, лежащего на крыше такси.
— Он мертв? — спросила Рита, и от звука ее голоса парень сел, оглянулся, увидел их и помахал рукой. Они помахали в ответ. И парень спокойно улегся на свое прежнее место.
Было два часа пополудни, когда они пересекли Одиннадцатую авеню; Ларри услышал сдавленный крик боли позади себя и понял, что Рита уже не идет слева от него.
Она стояла на одном колене, зажав вторую ступню в руках. С ужасом Ларри впервые заметил, что на ногах у Риты дорогие сандалии стоимостью долларов восемьдесят, такая вещь, в которой можно пройтись по Пятой авеню, поглядывая на витрины, но для длительной прогулки — похода — подобной той, которую они совершают теперь… Пальцы у нее были сбиты в кровь.
— Ларри, я…
Он рывком поставил ее на ноги.
— О чем ты думала?! — выкрикнул он ей в лицо. Ему на мгновение стало стыдно от униженного, несчастного выражения ее лица, но он испытал и какое-то смутное удовольствие. — Ты думала, что сможешь вернуться на такси в свои апартаменты, если у тебя устанут ноги?
— Я никогда не думала…
— Господи! — Ларри взъерошил волосы, — Конечно, не думала. У тебя течет кровь,  Рита. И давно уже болит?
Голос ее был таким тихим и слабым, что он с трудом разбирал слова даже в этой ненатуральной тишине.
— Ну с… где-то с перекрестка Пятой и Сорок Девятой.
— Ты прошла целых двадцать чертовых кварталов, натирая ноги, и ничего не сказала? 
— Я думала… это может… пройти… и не болеть больше… я не хотела… мы так отлично проводили время… выбираясь из этого города… я просто думала…
— Ты вообще ни о чем не думала, — со злостью оборвал ее Ларри. — Сколько же теперь мы сможем пройти? Твои чертовы ноги выглядят так, будто их пробили гвоздями.
— Не кричи на меня, Ларри, — попросила Рита и начала всхлипывать, — Пожалуйста, не… я чувствую себя отвратительно, когда ты… пожалуйста, не кричи на меня.
Но Ларри просто кипел от злости, и позже он никак не мог понять, почему от вида ее кровоточащих ног его наконец-то прорвало. Но в тот момент для него это было не важно. Он кричал ей прямо в лицо: «Проклятье! Проклятье! Проклятье!», —  и слово эхом отдавалось от стен высотных домов, угрюмых и молчаливых.
Рита закрыла лицо руками и, рыдая, наклонилась вперед. От этого Ларри разозлился еще больше, как ему казалось, частично из-за того, что она действительно не хочет видеть:  она точно так же скоро закроет лицо руками и предоставит ему вести ее, почему бы и нет, ведь вокруг всегда крутился кто-то, чтобы позаботиться о Нашей Принцессе, малышке Рите. Кто-то, кто вел ее машину, делал покупки, мыл унитазы, нес тяжкое бремя испытаний. Поэтому давайте включим приторно-сладкого Дебюсси, прикроем наманикюренными пальчиками мордашку, а все остальное предоставим Ларри. Позаботься обо мне, Ларри, после того что случилось с кричащим о приходе чудовищ мужчиной, я больше ничего не хочу видеть, я так решила. Все это так грязно и низменно для человека моего происхождения и воспитания.
Ларри с яростью отбросил ее руки. Рита съежилась от страха и попыталась снова прикрыть глаза руками.
— Смотри на меня!
Рита покачала головой.
— Черт побери, Рита, смотри на меня.
Наконец она как-то странно взглянула на него, словно ожидая, что он вот-вот набросится на нее с кулаками, так же как только что напустился своим языком. И какой-то части его это вполне понравилось.
— Я хочу открыть тебе факты суровой действительности, потому что ты, кажется, не понимаешь этого. Дело в том, что нам придется пройти еще миль двадцать или тридцать. Дело в том, что если ты внесешь инфекцию через эти ранки, то у тебя произойдет заражение крови, и ты умрешь. Дело в том, что тебе придется вытащить палец из задницы и начать помогать мне.
Ларри держал ее за предплечья и вдруг заметил, как кончики его пальцев вонзаются в ее мягкое тело. Злость его прошла, когда он увидел красные пятна, появившиеся, когда он отпустил ее. Ларри отступил, снова чувствуя неуверенность, осознавая, что переступил некую грань. Ларри Андервуд снова отступает. Если он такой умный, почему же он не проверил ее обувь, прежде чем они пустились в путь?
«Потому что это ее проблемы», —  угрюмо произнесла некая часть его в свою защиту. Нет, это было ложью. Это должно было быть его  проблемой. Потому что она не знала. Если он собирался взять ее с собой (и только сегодня он начал осознавать, насколько проще была бы его жизнь, если бы он не сделал этого), значит, он должен был взять на себя и ответственность за нее.
«Да провались оно все пропадом, если это так»,  — возразил угрюмый голос.
Его мать: «Ты только берешь, Ларри». 
Оральный гигиенист, кричащая из своего окна: «Я думала, ты хороший парень! А ты вовсе не хороший!» 
Что-то осталось вне тебя, Ларри. Ты только берешь, ты берущий. 
Это ложь! Это проклятая ЛОЖЬ! 
— Рита, — сказал он — Извини.
Она уселась на тротуар в своей блузке и белых шелковых брюках, волосы ее были седы и стары. Склонив голову, она гладила натертую ногу. Она не смотрела на него.
— Извини, — повторил Ларри. — Я… послушай, я не имел права говорить все это. — Он имел, но это уже не важно. Если ты извиняешься, то многое приходится сглаживать. На этом и держится мир.
— Иди дальше один, Ларри, — сказала она. — Я не хочу быть тебе в тягость.
— Я же сказал,  что сожалею, — немного обиженно произнес он. — Мы достанем тебе другие туфли и белые носочки. Мы…
— Мы ничего. Иди.
— Рита, я приношу свои извинения…
— Если ты повторишь это еще раз, я закричу. Ты дерьмо, и твои извинения не принимаются. А теперь иди.
— Я же сказал…
Рита, закинув голову, завизжала. Ларри сделал шаг назад, оглядываясь по сторонам, чтобы проверить, не слышал ли ее кто-нибудь, убедиться, не бежит ли какой-нибудь полицейский проверить, что же такого ужасного сделал молодой парень этой пожилой леди, сидящей на тротуаре без туфель. «Навык цивилизации», — горько подумал он. Рита перестала визжать и взглянула на него. Затем повертела головой, как будто он был надоедливой мухой.
— Лучше перестань, — сказал Ларри, — или я действительно уйду.
Она молча смотрела на него. Он не мог встретиться с ней взглядом, поэтому опустил глаза, ненавидя ее за это.
— Ладно, — сказал он, — получай удовольствие от того, что на тебя нападут, изнасилуют и убьют.
Ларри поправил винтовку на плече и пошел по направлению к туннелю. Насколько он мог судить по увиденному, у входа разыгралась серьезная драма: человек, ехавший на фургоне «мэйфлауэр», пытался пойти на таран, пробираясь вперед, и теперь разбитые машины окружали его со всех сторон. Обгоревший «пинто» вообще попал под колеса этого фургона. Водитель фургона свисал из окна машины, доставая руками почти до земли. На дверце были видны следы засохшей крови.
Ларри оглянулся, уверенный, что увидит Роту, идущую за ним или стоящую и смотрящую на него взглядом обличителя. Но Рита исчезла.
— Ну и черт с тобой, — нервно, с раздражением и обидой произнес Ларри. — Я пытался извиниться.
Но он не смог сделать и шага, испытывая на себе пронзительный взгляд сотен сердитых мертвых глаз, глядящих на него из всех этих машин. На ум ему пришли строки из песни:
Я ждал тебя среди машин, 
А ты ждала на прежнем месте… 
Где ты теперь, моя Надин? 
Неужто мы не будем вместе? 
Впереди уже было видно, как четыре линии машин, направлявшихся на запад, исчезают в темной арке туннеля Линкольна, и теперь уже с настоящим страхом Ларри отметил, что в туннеле не горят фонари. Они позволят ему дойти до середины, а потом начнут шевелиться… оживать… он услышит, как хлопнут дверцы… раздадутся шаркающие шаги… 
Его бросило в пот. Где-то вверху хрипло закричала птица, и Ларри подпрыгнул от неожиданности. «Какой же ты дурак», — сказал он сам себе. Все это детские фантазии и страшилки, вот что это такое. Единственное, что нужно делать, это придерживаться пешеходной дорожки, и через несколько минут ты уже будешь…
… задушен бродячими мертвецами.  Ларри облизнул пересохшие губы и попытался рассмеяться. Но это у него получилось плохо. Он сделал пять шагов вперед и снова остановился. Слева от него стоял «кадиллак», из которого на Ларри уставилась женщина с почерневшим лицом тролля. Нос ее был расплющен о стекло. Кровь и слизь залепили окно. Мужчина, сидевший слева от нее, склонился над рулем, будто искал что-то на полу. Все стекла машины были задраены, там, наверное, было душно, как в теплице. Если он откроет дверцу, подумал Ларри, то женщина выпадет и разобьется о тротуар, как переспевшая дыня, и запах будет теплый, парообразный, влажный — запах разложения.
Так будет пахнуть в туннеле.
Внезапно Ларри развернулся и быстро побежал назад, ощущая, как ветерок осушает испарину, выступившую на лбу.
— Рита! Рита, послушай! Я хочу…
Слова застряли у него в горле. Риты нигде не было. Тридцать девятая улица была пуста. Ларри перебежал с одной стороны на другую, проскальзывая между бамперами и капотами автомобилей, такими горячими, что, кажется, дотронься — и обожжешь кожу. Но противоположная сторона улицы также была пуста. Сложив ладони рупором, он позвал:
— Рита! Рита!
Ему ответило только мертвое эхо: «Рита… ита… ита… ита…», 
К четырем часам дня темные тучи начали собираться над Манхэттеном, отдаленные раскаты грома накатывались на городские скалы. Молнии острыми вилками сверкали над зданиями. Как будто сам Господь Бог решил попугать жалкую горстку оставшихся в живых и выманить их из укрытий. Свет стал желтым и призрачным, Ларри не нравилось это. У него сводило внутренности, и когда он закурил, сигарета дрожала в его руке так же, как чашка с кофе в руках Риты сегодня утром.
Ларри присел у входа в туннель, опершись на низкие поручни. Рюкзак он положил на колени, а двустволку поставил сзади, прислонив ее к ограждению. Он надеялся, что Рита, испугавшись, скоро вернется, но она не появлялась. Четверть часа назад он перестал выкрикивать ее имя. Эхо измотало его вконец.
Снова пророкотал гром, теперь уже ближе. Прохладный бриз погладил его по спине, к которой от пота прилипла сорочка. Он должен был не мешкая войти в туннель и во что бы то ни стало одолеть его. Если он не наберется мужества, то ему придется провести в городе еще одну ночь, а это значило возвращаться на сто сорок кварталов севернее.
Ларри пытался реалистично думать о туннеле. Там не было ничего, что могло бы напасть на него. Он забыл взять большой фонарик — Господи, невозможно учесть все!  — но у него в кармане лежала зажигалка, к тому же между проезжей частью и пешеходной дорожкой была перегородка. А все остальное… мысли об этих мертвецах в машинах, например… это же было чистейшей воды паникерство, сюжет, достойный разве что книжки комиксов, это было все равно, что бояться увидеть привидение в шкафу. Если это единственное, о чем ты можешь думать, Ларри (он читал сам себе нотацию), тогда ты не подходишь этому новому миру храбрых. Абсолютно. Ты…
Вспышка молнии расколола небо прямо над его головой, заставив зажмуриться. Затем последовал оглушительный раскат грома. Ларри бессвязно подумал: «Первое июля — это день, когда полагается лакомиться сладостями на Кони-айленд и уплетать хот-доги, следя за счетом матча. Сбить три деревянные кегли одним шаром и выиграть куклу. Фейерверк вечером…»
Холодная капля дождя упала ему на лицо, вторая, ударив по шее, затекла за ворот. Дождинки размером с десятицентовик забарабанили вокруг него. Ларри встал, вскинул на одно плечо рюкзак, а на другое винтовку. Он еще не мог решить для себя, в какую сторону идти — вернуться на Тридцать девятую улицу или войти в туннель. Но ему нужно было где-то укрыться, потому что дождь перешел в ливень. Снова загрохотал гром, заставив его вскрикнуть от ужаса — этот звук ничем не отличался от рева, издаваемого далекими доисторическими предками два миллиона лет назад.
— Ах ты трус проклятый, — сказал он себе и рывком бросился к туннелю, вбирая голову в плечи. Дождь лил сплошной стеной, вода стекала с волос Ларри. Он пробежал мимо женщины с расплющенным носом в «кадиллаке», пытаясь не смотреть, но все равно заметил ее боковым зрением. Дождь барабанил по крышам машин, как джазовая ударная группа. Он лил с такой силой, что дождинки отскакивали назад, создавая вокруг влажное марево.
На секунду Ларри остановился перед входом в туннель в нерешительности и страхе. Но начался град, и это придало ему смелости. Градины были огромными, жалящими. Снова раздались раскаты грома.
«Ладно,  — подумал он. — Ладно, ладно, ладно. Убедили».  И он вошел в туннель Линкольна.
Внутри было намного темнее, чем можно было себе представить. Поначалу входная арка посылала слабый свет, освещая дорогу впереди него, и Ларри увидел множество машин, притиснутых бампер к бамперу Должно быть, это было ужасно — умирать здесь, подумал он, когда клаустрофобия с навязчивой нежностью стала обнимать его цепкой рукой, сначала лаская голову, а потом начав сжимать виски. Это должно быть действительно плохо, это должно быть чертовски страшно,  страшил даже бело-зеленый кафель, которым были выложены стены туннеля. Справа смутно виднелись перила ограждения, тающие в глубине. А слева, с интервалом в тридцать или сорок шагов, шли огромные несущие колонны. Надпись советовала ему «НЕ ОБГОНЯТЬ». С потолка туннеля свисали погасшие темные лампы и невидящие стеклянные глаза телекамер. По мере его продвижения вперед свет тускнел, пока Ларри стал различать только еле уловимые вспышки хромированных деталей. А потом свет вообще исчез.
Ларри порылся в кармане, достал зажигалку, чиркнул колесиком. Огонек был настолько слабым, что скорее увеличивал его тревогу, чем уменьшал ее. Даже если огонек будет гореть все время, которое ему понадобится на преодоление туннеля, он все равно обеспечивал видимость в радиусе не больше шести шагов. Ларри убрал зажигалку в карман, продолжая идти, скользя рукой по поручням. Здесь тоже обитало эхо, и оно нравилось ему намного меньше, чем то, которое преследовало его снаружи. От звуков эха казалось, будто кто-то воет позади него… преследует его. Ларри останавливался несколько раз, резко оборачиваясь и расширив глаза (но ничего не видя), прислушиваясь, пока эхо не замирало вдали. Чуть погодя он снова пускался в путь, ощупью прокладывая себе дорогу в потемках, не отрывая каблуков от цемента, чтобы не провоцировать эхо.
Спустя некоторое время Ларри снова остановился и чиркнул зажигалкой, освещая часы. Было четыре двадцать, но теперь он не был уверен в точности времени, да и какое это имело значение. В этой темноте, казалось, прекратилось объективное течение времени. Так же как и сокращение расстояния; кстати, какова длина туннеля Линкольна? Миля? Две? Наверняка не две, ведь туннель проходил под Гудзоном. Скажем, миля. Но если длина туннеля всего лишь миля, то он уже должен был бы быть на другом его конце. Если взрослый человек проходит четыре мили в час, значит, он может пройти милю за пятнадцать минут, а он находился в этой вонючей дыре целых пять длинных лишних минут.
— Я иду намного медленнее, — сказал Ларри, подпрыгнув от звука собственного голоса. Зажигалка выпала у него из рук, громко ударившись о тротуар. Отозвалось эхо, превращаясь в опасный, пугающий голос приближающегося безумца:
— … намного медленнее… леннее… леннее… 
— Господи, — пробормотал Ларри, и эхо прошептало в ответ:
— поди… поди… поди… 
Ларри провел ладонью по лицу, борясь с паникой и с желанием перестать размышлять и ринуться вперед вслепую. Но вместо этого он присел (в коленях у него хрустнуло, будто кто-то выстрелил из пистолета, и это снова испугало его) и стал пальцами изучать топографию тротуара — небольшие долины цемента, горный кряж старого сигаретного окурка, холм маленького шарика, скатанного из фольги, — пока, наконец, не нашарил свою зажигалку. С чувством внутреннего облегчения он вздохнул, крепко зажав ее в руке, встал и пошел дальше.
Ларри уже почти взял себя в руки, когда его нога споткнулась о что-то твердое, неподатливое. Издав безумный крик, он отскочил шага на два назад. Он пытался успокоиться, пока дрожащими пальцами доставал зажигалку из кармана и зажигал ее. Пламя дико трепетало в его руке. Он наступил на руку солдату. Тот сидел, прислонившись спиной к стене туннеля и раскинув нош в стороны, — страж, навечно застывший на своем посту. Его остекленевшие глаза уставились на Ларри. Зубы обнажились в оскале, казалось, он странно улыбается, а из горла у него, беспечно раскачиваясь, торчал нож.
Зажигалка нагрелась, обжигая пальцы, и Ларри погасил ее. Облизнув губы и судорожно цепляясь за поручни ограждения, он заставил себя пойти вперед, пока носок его ботинка снова не ударился о руку солдата. Тогда Ларри перешагнул через нее, почти перепрыгнул, и леденящая душу уверенность, что его ночные кошмары не сон, навалилась на него. Он услышал скрип солдатских сапог в момент своего прыжка, он ждал, что солдат вот-вот протянет ледяные ручищи и схватит его за ноги. Шаркая, как старик, Ларри сделал шагов десять, а потом остановился, чувствуя, что если сейчас не остановится, то панический ужас победит его, он будет ослеплен им, сойдет с ума от устрашающего эха.
Когда Ларри почувствовал, что наконец-то кое-как может управлять своими чувствами, он снова двинулся в путь. Но теперь все было намного хуже; пальцы ног поджимались внутри ботинок, боясь, что в любую секунду они могут столкнуться с еще одним телом, распростертым на тротуаре… и очень скоро это случилось. Ларри, застонав, снова посветил зажигалкой. На этот раз было хуже. Тело, о которое споткнулись его ноги, принадлежало старику в голубой сорочке. Черная круглая шапочка упала с его лысой головы на колени. На сорочке была прикреплена шестиконечная серебряная звезда Давида. За ним находилось еще полдюжины трупов: две молодые женщины, мужчина средних лет, старушка, которой было далеко за семьдесят, и два паренька-подростка.
Зажигалка стала такой горячей, что ее уже невозможно было держать в руке. Ларри погасил ее и опустил в карман брюк, где она остывала, прижимаясь, как теплый уголек, к его ноге. Капитан Мертвая Хватка миновал этих людей, так же как не он  расправился с тем солдатом. Ларри видел кровь, разорванную одежду, отбитый кафель, пулевые отверстия. Все эти люди были расстреляны. Ларри вспомнил слухи о том, что военные заблокировали все входы и выходы с острова Манхэттен. Тогда он не знал, верить слухам или нет: он столько всего понаслушался за последнюю неделю…
События, происшедшие здесь, было очень легко себе представить. Люди застряли в туннеле, они не были еще настолько больны, что не могли идти. Поэтому они выбрались из машин и направились в сторону Нью-Джерси по тротуару, вот как сейчас он сам. И где-то здесь поблизости находился командный пункт, может, целый взвод, оснащенный автоматами. Находился? Или и сейчас находится?
Ларри стоял, похолодев до кончиков пальцев. Он пытался принять решение. Оказывается, кромешная тьма представляет собой великолепную театральную сцену, на которой ум может воплотить любую свою фантазию. Он представил: солдаты с неумолимым жестоким взглядом, облаченные в пуленепробиваемые жилеты, застыли у пулеметов, их задачей является уничтожить каждого, кто попытается пройти сквозь туннель; один солдат, доброволец-камикадзе, одевший очки с инфракрасным видением, остался позади, он ползет к нему, зажав в зубах нож, два других солдата спокойно заправляют пулемет тем, что несет смерть.
И все же Ларри не мог повернуть назад. Он был вполне уверен, что все эти образы всего лишь плод его воспаленного воображения, к тому же возвращение ничего не даст. Наверняка солдаты уже либо покинули свой пост, либо умерли. Тот мертвый, через которого он перепрыгнул, казалось, подтверждал это. Но… Но то, что действительно волновало и тревожило Ларри, была груда тел прямо перед ним. Они лежали рядом настолько тесно, что невозможно было просто перешагнуть или перепрыгнуть через них, как он перешагнул через тело солдата. А если он сойдет с тротуара, чтобы обойти их, то рискует переломать себе ноги. Если он собирался идти дальше, значит, он должен был… ну… он должен был пройтись прямо по ним.
Позади него, в темноте, двигалось нечто. Ларри обернулся, инстинктивно переполняемый страхом от этого единственного шороха… шага.
— Кто там? — выкрикнул он, срывая винтовку с плеча.
В ответ только эхо. Когда оно утихло, Ларри услышал — или только подумал, что услышал, — тихое дыхание. Он замер, вглядываясь в темноту, волосы дыбом встали на его голове. Он задержал дыхание. Ни звука. Ларри уже было начал думать, что это просто игра воображения, когда снова послышался звук… скользящих, еле слышных шагов.
Он лихорадочно шарил в кармане в поисках зажигалки. Мысль, что это превратит его в отличную мишень, не приходила ему в голову. Когда он, наконец, достал зажигалку и попытался зажечь, та выскользнула у него из рук. Ларри услышал, как она звякнула, ударившись о поручень, а потом донесся приглушенный стук — видимо, зажигалка ударилась о бампер или капот машины, застывшей внизу.
Снова раздался звук скользящих шагов, теперь уже немного ближе. Кто-то идет, чтобы убить его, и его охваченный ужасом разум тут же подсунул ему картину — солдат с ножом, беззаботно торчащим из горла, медленно приближается к нему в темноте…
Снова мягкий, шуршащий звук шагов.
Ларри вспомнил о своем ружье. Прижав приклад к плечу, он открыл огонь. Стрельба была оглушительно громкой в замкнутом пространстве: Ларри закричал от звука выстрелов, но его крик заглушил грохот пуль. Молниеобразные отсветы кафеля и застывшего потока машин появлялись один за другим, словно вереница черно-белых фотографий, когда огонь вырывался из дула. Пули визжали и выли, как свора духов, предвещающих смерть. Отдача била и била ему в плечо, пока оно не онемело, и Ларри не сразу понял, что отдача развернула его в сторону, и теперь он стрелял в сторону проезжей части, а не по тротуару, как вначале. Но он не мог остановиться. Его палец взял на себя функцию мозга и нажимал на курок до тех пор, пока не кончились патроны.
Эхо, снова эхо. Яркие вспышки все еще мелькали у нею перед глазами. Он почти не ощущал запаха кордита и не слышал, как свистящие хрипы вырываются из его груди. Все так же сжимая ружье, он развернулся, и теперь это были уже не солдаты в военных формах а-ля «Облегание Андромеды»,  которых он видел на сцене своего внутреннего театра, а Морлоки из классической версии Герберта Уэллса «Машина времени», горбатые и слепые создания, выбирающиеся из своих нор в замке, где неутомимо работали и работали моторы.
Ларри бросился бежать, пробираясь сквозь все еще мягковатые, но уже застывающие баррикады из тел, спотыкаясь, почти падая, хватаясь за поручни, дальше, прочь от этого ужаса. Его нога наступила на что-то ужасно скользкое, липкое, сразу же вырвался гнилостный запах, который Ларри вряд ли ощутил. Он бежал вперед, задыхаясь, все бежал и бежал.
Вдруг позади него в темноте раздался крик, от которого кровь застыла в жилах. Это был крик отчаяния, так кричат на грани безумия:
— Ларри! О Ларри, ради всего святого… 
Это кричала Рита Блэкмур.
Он обернулся. Теперь послышались рыдания, дикие, безумные всхлипывания, призвавшие к жизни новое эхо. Первым его порывом было желание идти вперед, оставить ее. Она скоро выберется сама, зачем снова взваливать на себя эту ношу? Но он взял себя в руки и крикнул:
— Рита! Стой на месте! Ты меня слышишь?
Рыдания не прекращались.
Он пробирался назад через тела, стараясь не дышать, сморщив лицо от отвращения. Затем побежал к ней, не зная, долго ли ему придется бежать, так как эхо искажало расстояние. Он чуть не сбил ее с ног.
— Ларри… — Рита бросилась к нему, обхватив его за шею с неимоверной силой. Ларри почувствовал, как бешено колотится ее сердце — Ларри, Ларри, не оставляй меня здесь одну, не оставляй меня одну в этой темноте…
— Нет. — Ларри крепко обнял ее. — Я не задел тебя? Ты… ты не ранена?
— Нет… я ощутила дуновение… одна из пуль пролетела так близко, что я почувствовала ее… и осколки… осколки кафеля, я думаю… на лице… поцарапали кожу…
— О Господи, Рита, я не знал. Я был напуган до смерти. Темно. И я потерял зажигалку… ты должна была окликнуть меня. Я же мог убить тебя. — Смысл сказанного наконец-то дошел до него — Я же мог убить тебя, —  в отупении повторил он.
— Я не была уверена, что это ты. Я вошла в подъезд жилого дома, когда ты направился к туннелю. А потом ты вернулся и звал меня, и я почти… но я не могла… а потом, когда начался дождь, появились двое мужчин… я опасалась, что они разыскивают нас… или меня. Поэтому я осталась в подъезде, а когда они ушли, то подумала, что, возможно, они вовсе не ушли, а просто прячутся, подстерегая меня, и я не рискнула выйти из своего укрытия, пока не подумала, что теперь ты уже на другой стороне туннеля, и я никогда больше не увижу тебя… поэтому я… я… Ларри, ты ведь не бросишь меня? Ты ведь не уйдешь?
— Нет, — ответил он.
— Я была не права, когда говорила тебе все те слова, ты был прав, я должна была рассказать тебе о сандалиях. Я буду есть, когда ты скажешь… я… я… о-о-о-о-х-х-х… 
— Ш-ш-ш, — сказал он, прижимая Риту к себе — Все хорошо. Хорошо. — Но мысленно Ларри видел себя, охваченного ослепляющим ужасом, стреляющего в Риту, и подумал, что одна из этих пуль могла бы раздробить ей кость или выпустить внутренности. Он почувствовал внезапный приступ тошноты и изо всех сил стиснул зубы. Затем проговорил:
— Мы отправимся сразу же, как только ты почувствуешь, что можешь идти. Отдохни.
— Там был мужчина… мне показалось, что это мужчина… я наступила на него, Ларри. — Рита сделала судорожный вдох, и у нее захрипело в горле. — Я уже не закричала, я сдержалась, потому что думала, что впереди идет один из тех двоих, а не ты. А когда ты крикнул… эхо… я не могла разобрать, ты ли это… или… или…
— Там впереди еще много мертвых. Ты сможешь выдержать?
— Если ты будешь со мной. Пожалуйста… если ты будешь со мной.
— Буду.
— Тогда пойдем. Я хочу поскорее выбраться отсюда. — Рита, вздрогнув всем телом, прижалась к нему. — Я ничего не хотела так сильно за всю свою жизнь.
Ларри наклонился к ней и поцеловал — сначала нос, потом каждый глаз, а затем губы.
— Спасибо, — сдавленно произнес он, не имея ни малейшего понятия, что имеет в виду, — Спасибо. Спасибо,
— Спасибо, — повторила Рита. — Ларри, милый, ты же не оставишь меня?
— Нет, — ответил он. — Я не оставлю тебя. Скажи мне, когда ты сможешь идти, Рита, и мы пойдем вместе.
Когда она немного оправилась от шока, они двинулись дальше.
Они перешагивали через тела, обхватив друг друга за плечи, как парочка подвыпивших дружков, возвращающихся домой из ближайшего кабачка. На их пути возникла какая-то преграда. Ощупав препятствие, Рита сказала, что, вполне возможно, это перевернутая скамья. Вдвоем им удалось перекинуть ее через поручни, и та обрушилась вниз на машины с ужасающим, усиливаемым эхом грохотом, который заставил их обоих содрогнуться и вцепиться друг в друга. Рядом с тем местом, где только что была скамья, распростерлось еще три тела. Нащупав амуницию, Ларри понял, что это были солдаты, — возможно, те, расстрелявшие еврейскую семью. Они переступили через тела, и пошли дальше, держась за руки.
Немного погодя Рита остановилась.
— В чем дело? — спросил Ларри. — Что-нибудь опять на пути?
— Нет. Я вижу, Ларри! Это конец туннеля!
Поморгав, он понял, что тоже может видеть. Свечение было еле заметным, оно появлялось исподволь, так что сам он не осознавал этого, пока Рита не сказала. Теперь он различал слабый блеск поручней, бледное пятно лица Риты. Взглянув влево, Ларри увидел мертвую реку автомобилей.
— Пойдем! — ликующе произнес он.
Шагах в шестидесяти было еще несколько тел, преграждающих пешеходную дорожку, все солдаты.
— И зачем они закрывали Нью-Йорк? — спросила Рита — А может быть… Ларри, может, это случилось только в Нью-Йорке?
— Не думаю, — ответил он, но почувствовал безумную надежду.
Теперь они шли быстрее. Конец туннеля маячил впереди, как разверзнутая пасть неведомого чудовища. Вход был заблокирован двумя огромными военными грузовиками, стоявшими нос к носу. Грузовики затрудняли доступ дневному свету; если бы их не было, Ларри и Рита увидели бы свет намного раньше. У выхода из туннеля был еще один завал из мертвых тел. Они проскользнули вдоль грузовиков, протиснувшись между бамперами. Рита не стала смотреть внутрь, но Ларри заглянул. Там стоял пулемет, лежали коробки с боеприпасами и перевернутая канистра, по-видимому, со слезоточивым газом. А также трое мертвых мужчин.
Когда, наконец, они выбрались наружу, влажный от дождя воздух омыл их, и его необыкновенная свежесть внесла смысл во все пережитое. Ларри сказал об этом Рите, она кивнула и на мгновение склонила голову ему на грудь.
— Я не пошла бы туда еще раз и за миллион долларов, — сказала она.
— Через несколько лет мы будем пользоваться деньгами вместо туалетной бумаги, — заметил Ларри, — так что не ставь зелень во главу угла.
— Но ты вполне уверен…
— Что это произошло не только в Нью-Йорке? — Ларри показал рукой. — Посмотри.
Кабины, где взималась пошлина за проезд по туннелю, были пусты. Средняя представляла собой просто груду разбитого стекла. Полоса шоссе позади них, ведущая на запад, была пуста, восточная же сторона, ведущая в туннель и в город, который они только что покинули, была забита замершими автомобилями. На разделительной полосе грудой лежали мертвые тела, а над всем этим безмолвием кружились чайки.
— Боже праведный, — тихо выдохнула Рита.
— Очень многие пытались попасть в Нью-Йорк, точно так же как многие пытались выбраться из него. Я не знаю, зачем им понадобилось блокировать въезд со стороны Нью-Джерси. Возможно, они и сами не знали зачем. Очевидно, чья-то умная идея, хоть какое-то дело…
Рита, сев прямо на дорогу, заплакала.
— Не надо, — сказал Ларри, опускаясь рядом с ней на колени. Ощущения от пережитого в туннеле были еще слишком свежи, чтобы он мог сердиться на нее. — Все хорошо, Рита.
— Что это? — всхлипывала она. — Что это? Скажи мне.
— В любом случае мы выбрались. А это уже что-то. И здесь такой чудесный свежий воздух. Правда, в Нью-Джерси никогда еще не пахло так здорово.
Своими словами он заработал ее слабую улыбку. Ларри осмотрел царапины на ее щеках, лбу и висках — осколки кафеля поранили ее.
— Мы должны найти аптеку и наложить пластырь на ранки, — сказал он. — Ты можешь идти?
— Да. — Рита смотрела на него с такой немой благодарностью, что Ларри почувствовал неловкость. — И я раздобуду себе другие туфли, что-то вроде тапочек. Я буду делать то, что ты скажешь, Ларри. Я хочу этого.
— Я кричал на тебя, потому что растерялся, — тихо произнес он. Затем, пригладив ей волосы и поцеловав в царапину над правым глазом, так же тихо добавил: — Не такой уж я и плохой.
— Только не оставляй меня.
Он помог Рите подняться и обнял ее за талию. Они пошли вперед, оставляя позади себя Нью-Йорк.

Глава 36

В самом центре Оганквита раскинулся небольшой парк с пушкой времен Гражданской войны и памятником павшим в войнах. После смерти Гаса Динсмора Франни Голдсмит отправилась сюда. Она сидела на берегу пруда, бездумно бросая в воду камешки и наблюдая за расходящимися по спокойной поверхности воды кругами, пока те не добирались до зарослей кувшинок и не замирали там.
Она отвела Гаса в дом Хенсона на пляже позавчера, опасаясь, что если помедлит еще немного, то Гас не сможет идти и проведет свои последние часы в жаркой маленькой кабине на стоянке автомобилей у городского пляжа. Она думала, что Гас умрет той же ночью. У него была очень высокая температура, он непрерывно бредил, дважды падал с кровати, метался по спальне старенького мистера Хенсона, сбивая вещи, падая на колени и снова поднимаясь. Он звал людей, которых уже не было, разговаривал с ними, смотрел на них, изменяясь в лице, пока Франни не начало казаться, что невидимые собеседники Гаса вполне реальны для него, она же только тень. Она умоляла Гаса лечь в постель, но для него ее здесь не было. Ей приходилось отступать с его пути, иначе он сбил бы ее с ног и прошел прямо по ней.
Наконец он свалился на кровать, и вскоре его горячечный бред прекратился. Вздохнув несколько раз, он впал в бессознательное состояние, которое, по мнению Франни, было предсмертной комой. Но на следующее утро, когда она заглянула в спальню, Гас, сидя на кровати, читал какой-то детектив, который он нашел на одной из полок. Поблагодарив Франни за заботу, он робко добавил, что искренне надеется, что не сказал и не сделал ничего плохого прошлой ночью. Когда Франни успокоила его, сказав, что все было нормально, Гас с сомнением оглядел следы разгрома, учиненного им в спальне, и пробормотал, что в любом случае благодарен ей за снисходительность. Франни приготовила ему бульон, который Гас выпил с завидным аппетитом, а когда он пожаловался, что ему очень трудно читать без очков, которые разбились в ночь его дежурства на баррикадах в южной части города неделю назад, Франни взяла у него из рук детектив (несмотря на слабые протесты) и прочитала вслух четыре главы. «Блистательное Рождество» — так называлась книга. У шерифа Джона Стонера возникли трения с хулиганствующими молодчиками из городка Роаринг-Рок, штат Вайоминг, но, что еще хуже, он никак не мог найти, что бы подарить своей милой молодой женушке на Рождество.
Франни ушла к себе в более чем оптимистическом настроении, уверенная, что Гас выздоравливает. Однако прошлым вечером ему опять стало худо, а сегодня утром, без четверти восемь, это было полтора часа назад, Гас умер. Он был в сознании до последней минуты, только не понимал, насколько серьезно его положение. Он сказал Франни, что с удовольствием съел бы мороженого, такого, каким угощал Гаса и его братьев отец на Четвертое Июля и в День Труда, когда в Бангоре устраивали ярмарку. Но к тому времени в Оганквите уже не было электричества — оно погасло в 21.17 28 июня, и теперь в городе не было мороженого. Франни подумала, что, может быть, у кого-то есть бензиновый генератор с морозильником, присоединенным к нему, и даже подумала было разыскать Гарольда Лаудера, чтобы спросить у него, но тут Гас забился в предсмертной агонии, длившейся не более пяти минут. Франни поддерживала его голову. Потом все было кончено.
Франни прикрыла его чистой простыней и оставила лежать в спальне старого Джека Хенсона, за окнами которой шумел океан. Потом она пришла в парк и сидела там, бросая камешки в пруд, ни о чем не думая. Но сознание подсказывало ей, что это хороший  вид бездумья; это не было той странной апатией, охватившей ее в день, когда умер отец. С тех пор Франни все больше и больше приходила в себя. Она вырыла розовый куст и аккуратно посадила его около могилы Питера. Она подумала, что он приживется отлично и разрастется, как сказал бы ее отец. Отсутствие мыслей было чем-то вроде защитной реакции после того, как Гас умер у нее на руках. Это вовсе не напоминало прелюдию к безумию, которую она пережила до этого. Это было все равно что проход по серому, мрачному туннелю, полному теней, которые скорее ощущаешь, чем видишь; это был туннель, по которому она не хотела бы пройти еще раз.
Но вскоре ей предстоит подумать над тем, что жеделать дальше, и Франни полагала, что в свои планы ей надлежит включить и Гарольда Лаудера. Не только потому, что она и Гарольд теперь были единственными из оставшихся в живых в целой округе, но и потому, что она не представляла, что может случиться с Гарольдом, если он останется без присмотра. Франни не считала себя самым практичным в мире человеком, но она была здесь, и, значит, ей нужно было стать таковой. Гарольд по-прежнему не нравился ей, но, по крайней мере, он пытался быть тактичным и, как выяснилось, был вполне любезен, хотя и выражал это очень странно.
Гарольд оставил ее одну четыре дня назад, возможно, уважая ее чувства и понимая желание оплакать своих родителей. Но время от времени она видела его бесцельно разъезжающим по городу в «кадиллаке» Роя Брэннигена. И дважды, когда ветер дул в ее сторону, до нее доносилось клацанье его пишущей машинки — тот факт, что это было достаточно тихо, раз она слышала этот звук, хотя дом Лаудеров находился почти в полутора милях от ее дома, казалось, только подчеркивал реальность происшедшего. Франни была немного поражена тем фактом, что, хотя Гарольд и разъезжал на чужой машине, он все же не заменил свою старенькую машинку одной из этих электрических торпед.
А ведь он не смог бы пользоваться ею сейчас, подумала Франни, вставая и отряхивая шорты. Мороженое и электрические пишущие машинки — теперь это уже только в прошлом. От осознания этого ей стало невероятно грустно, и она снова поймала себя на мысли о том, как такой немыслимый, не укладывающийся ни в какие рамки катаклизм мог произойти всего за пару недель.
Должны  быть другие люди, что бы там ни говорил Гарольд. Если система управления временно распалась, значит, нужно найти разбросанных по стране выживших и создать все заново. Франни не задумывалась над тем, почему для нее так важна и необходима эта «власть», точно так же она не задумывалась, почему автоматически взвалила на себя ответственность за Гарольда. Просто таково было положение вещей. Система, структура была необходимой вещью.
Франни вышла из парка и побрела по Мейн-стрит к дому Лаудеров. Потеплело, с океана дул легкий освежающий бриз. Внезапно ей захотелось пойти на пляж, отыскать комочек бурых водорослей и съесть их.
— Господи, ты извращенка, — вслух произнесла она. Но, конечно же, она не была извращенкой, просто она была беременна. Вот и все. А на следующей неделе, возможно, ей безумно захочется отведать бермудского сэндвича с луком и подливкой из хрена…
Франни остановилась на углу, за квартал от дома Гарольда, пораженная тем, как давно она не вспоминала о своем «интересном положении». До этого она постоянно отыскивала мысль «Я беременна»  в закоулках памяти, будто некую грязь, которую она забыла отчистить: я обязательно должна отдать синее платье в химчистку до пятницы (еще несколько месяцев, и я повешу его в шкаф, потому что я беременна ); думаю, мне лучше принять душ прямо сейчас (через несколько месяцев будет казаться, что в душ забрался кит, потому что я беременна).  Мне нужно заменить масло в машине, пока не полетели клапаны (интересно, что скажет Джонни со станции техобслуживания, если узнает, что я беременна).  Возможно, теперь она уже была на третьем месяце, то есть прошла почти треть пути.
Впервые с беспокойством и тревогой Франни подумала о том, кто же поможет ей родить ребенка.
Позади дома Лаудеров раздавалось мерное жужжание ручной газонокосилки, и когда Франни завернула за угол, увиденное настолько поразило ее, что только удивление удержало ее от смеха.
Гарольд, одетый только в облегающие плавки, подстригал лужайку. Его белая кожа блестела от пота, длинные волосы свисали на шею (хотя нужно отдать Гарольду должное, они были вымыты не так уж давно). Складки жира над поясом и на ляжках мерно сотрясались. Нош позеленели от скошенной травы почти по щиколотку. Спина покраснела, хотя Франни не могла сказать, было ли это результатом неимоверных усилий или солнечных лучей.
Но Гарольд не просто косил;  он бегал.  Лужайка позади дома Лаудеров была окружена выложенной узорным кирпичом оградой, посередине газона расположилась восьмиугольная беседка. Именно здесь они обычно устраивали свои «чаи» с Эми, когда были еще девчонками, с неожиданным приступом ностальгии, оказавшимся слишком болезненным, вспомнила Франни, вернувшись в те дни, когда они искренно плакали над «Сетью Шарлотты» или весело обсуждали Чаки Майо, самого отчаянного мальчишку в их школе. Лужайка Лаудеров своей естественностью и покоем напоминала английский парк, но теперь дервиш в синих плавках пытался нарушить эту пастораль. Франни услышала учащенное дыхание Гарольда, когда он повернул на северо-восток, где лужайка Лаудеров граничила с владениями Уилсонов, отделенная от нее зарослями шелковицы. Он прогрохотал вниз по склону лужайки, склонившись над Т-образной ручкой косилки. Кружились ножи. Трава летела зелеными протуберанцами. Гарольд подстриг уже половину лужайки; остался только небольшой четырехугольник с беседкой посередине. Гарольд завернул газонокосилку у пригорка, а затем поехал назад, на мгновение скрывшись из вида за беседкой, а потом снова появился, склоненный над своей машиной, как водитель в мотогонке Формула Один. Где-то на половине подъема он увидел ее. И почти одновременно с этим Франни робко произнесла:
— Гарольд? — И увидела, что он плачет:
— Ха! — сказал, почти выкрикнул Гарольд.
Она выдернула его из неприкосновенного личного мира, и на секунду Франни испугалась, что от неожиданности, застигнутый врасплох, он может получить разрыв сердца.
Он побежал в дом, путаясь ногами в мягких волнах скошенной травы, и Франни ощутила ее сладковатый запах, разливавшийся в жарком летнем воздухе. Она поспешила за ним.
— Гарольд, что случилось?
Он неуклюже поднимался по ступеням крыльца. Толкнув заднюю дверь, Гарольд вбежал в дом, и дверь с треском захлопнулась за ним. В наступившей тишине пела сойка, в кустах за кирпичной оградой шуршали какие-то зверюшки. Позади брошенной косилки лежала скошенная трава, а впереди нетронутая зелень подступала прямо к беседке, в которой они с Эми когда-то пили кока-колу из маленьких чашек игрушечного сервиза, элегантно оттопыривая мизинцы.
Франни постояла в нерешительности, потом подошла к двери и постучала. Ответа не последовало, но она слышала плач Гарольда где-то внутри.
— Гарольд?
Никакого ответа, только рыдания.
Она вошла в коридор, там было темно, прохладно, ароматно — кладовая миссис Лаудер была слева от входа, и всегда, сколько Франни помнит себя, здесь приятно пахло сушеными яблоками и корицей, будто пирогами, мечтающими, чтобы их испекли.
— Гарольд?
Франни прошла по коридору в кухню, Гарольд был там, он сидел за столом, вцепившись пальцами в волосы, его босые ноги оставили следы на потускневшем линолеуме, который миссис Лаудер содержала в безупречной чистоте.
— Гарольд, что случилось?
— Уходи! — со слезами в голосе выкрикнул он. — Уходи, ты ведь терпеть меня не можешь!
— Неправда. Ты хороший, Гарольд, может и не великий, но хороший. — Франни помолчала. — Дело в том, что, учитывая обстоятельства и все такое прочее, я должна сказать, что в данный момент ты один из самых дорогих мне людей во всем мире.
От этих слов, казалось, Гарольд еще сильнее расплакался.
— У тебя есть что-нибудь попить?
— Вода с сиропом. — Он шмыгнул носом, вытер его и, все так же глядя в стол, добавил: — Только вода теплая.
— Ну конечно. Ты брал воду из городской водокачки. — Как и во всех маленьких городках, в Оганквите все еще была самая обыкновенная водокачка, хотя в течение последних сорока лет она являлась скорее историческим памятником, чем практическим источником воды. Туристы иногда фотографировались на ее фоне. «А вот это городская водокачка в маленьком приморском городке, в котором мы отдыхали летом. Ну разве это не замечательно?»
— Именно там я и брал воду.
Франни налила два стакана и села.
«Мы должны бы выпить это в беседке, —  подумала она. — Мы могли бы пить, отставив мизинцы в сторону». 
— Гарольд, что случилось?
Он истерично расхохотался и сделал глоток. Затем опустошил стакан и поставил его на стол.
— Случилось? Что же теперь еще может случиться?
— Я имею в виду, что-то особенное? — Она попробовала напиток и поморщилась. Вода была не такой уж теплой, по всей видимости, он не так давно принес воду, но забыл добавить сахар.
Наконец он взглянул на нее, лицо его опухло от слез, он и сейчас еле сдерживал рыдания.
— Я хочу видеть маму, — просто сказал он.
— О, Гарольд…
— Когда это случилось… когда она умерла, я подумал: «Ну, все не так уж плохо», — Он сжимал в руке стакан, глядя на нее с таким напряженным выражением, что это даже несколько пугало, — Я знаю, как ужасно это должно звучать для тебя. Но я никогда не представлял, как я  перенесу это, когда они умрут. Я очень чувствительный, Именно поэтому меня с таким ожесточением преследовали кретины в доме ужасов, который отцы города называли средней школой. Я думал, что тоска по ним сведет меня с ума или ввергнет в прострацию на многие годы… мое внутреннее солнце, образно говоря… будет… будет… а когда это случилось, моя мама… Эми… отец… я сказал себе: «Ну что ж, пока не так уж плохо». Я… они… — Гарольд грохнул кулаком по столу, заставив Франни вздрогнуть. — Почему я не могу выразить то, что думаю? — закричал он — Я всегда  умел выражать свои мысли! Это дело писателя управляться с языком, обсасывать все до костей, так почему  же я не могу выразить свои чувства? 
— Гарольд, не надо. Я понимаю тебя. Я знаю, что ты чувствуешь.
Он, пораженный, посмотрел на нее.
— Ты знаешь?… — Он покачал головой. — Нет, ты не можешь знать.
— Помнишь, когда ты приходил ко мне, я копала могилу? Я была на грани безумия. По большей части я даже не отдавала себе отчета в том, что же я делаю. Я пыталась поджарить картошку и чуть не устроила пожар. Поэтому, если косьба лужайки хоть как-то утешает тебя, тем лучше. Однако ты сожжешь кожу, если не накинешь что-нибудь на плечи. Спина у тебя и так уже покраснела, — добавила Франни, критически взглянув на его плечи, и, чтобы не показаться невежливой, отхлебнула еще Немного отвратительного напитка.
Гарольд провел рукой по губам.
— Я их даже не сильно-то и любил, — сказал он, — но я думал, что в любом случае человек должен испытывать тоску и печаль. Наподобие того как, когда наполняется мочевой пузырь, его нужно опорожнять. И если умирают близкие родственники, то это обязательно приносит с собой боль утраты.
Франни кивнула, думая, что это довольно своеобразное суждение, но не такое уж далекое от истины.
— Моя мать больше любила Эми. Она была ее подружкой, — продолжал он с бессознательной обидой маленького ребенка. — А отца я боялся.
Франни понимала почему. Брэд Лаудер был огромным мужчиной, работавшим мастером на ткацкой фабрике в Кеннебанке. Он понятия не имел, что делать со своим жирным чудаковатым сыночком, которого сам же и произвел на свет.
— Однажды он отвел меня в сторонку, — рассказывал Гарольд, — и спросил, уж не гомик ли я. Именно так и спросил. Я настолько испугался, что тут же расплакался, а он ударил меня по лицу и сказал, что если я собираюсь оставаться таким слюнтяем всю жизнь, то мне лучше немедленно убираться из города. И Эми… я думаю, лучше всего сказать, что Эми было просто наплевать на меня. Я причинял лишь одни неприятности, когда ее друзья приходили к нам в гости. Она всегда обращалась со мной так, будто я пустое место.
С видимым усилием Франни допила свой напиток.
— Поэтому, когда они все умерли и я не почувствовал ничего особенного, я просто подумал, что ошибался. Печаль — это не рефлекторная реакция на смерть, подобно тому как реагирует нога на удар молоточком по колену, сказал я себе. Но я заблуждался. С каждым днем я все больше и больше тоскую по ним. Больше всего о маме. Если бы я мог просто увидеть ее… чаще всего ее не оказывалось рядом, когда я хотел этого… нуждался в ней… она была слишком занята Эми, но она никогда не была жестокой и грубой по отношению ко мне. Поэтому сегодня утром, когда все эти мысли снова стали мучить меня, я сказал себе: «Я скошу всю траву. Тогда я не буду думать об этом». Но я все равно думал. Я косил все быстрее и быстрее… как будто мог переехать эти мысли… наверное, именно тогда ты и пришла. Я выглядел так же безумно, как и чувствовал, Франни?
Потянувшись через стол, она прикоснулась к его руке.
— Твои чувства абсолютно естественны, Гарольд.
— Ты уверена? — Он, снова по-детски выпучив глаза, смотрел на нее.
— Да.
— Ты будешь моим другом?
— Да.
— Слава Богу, — произнес Гарольд. — Спасибо Ему за это — Рука его была потной, и, когда она подумала об этом, Гарольд, кажется, почувствовал это и отдернул руку. — Хочешь еще попить? — глухо спросил он.
Франни дипломатично улыбнулась.
— Может, позже, — сказала она.

Они обедали в парке: арахисовое масло, печенье, сэндвичи и по бутылке коки на каждого. Кока-кола была замечательной, они предварительно охладили ее в пруду.
— Я думал о том, что же делать дальше, — сказал Гарольд. — Хочешь еще печенья?
— Нет, я сыта.
Ее печенье исчезло у него во рту в мгновение ока. Его запоздалое горе не испортило ему аппетит, отметила про себя Франни, а потом подумала, что это не слишком благопристойная мысль.
— И что же ты решил? — спросила она.
— Я собираюсь отправиться в Вермонт, — робко произнес Гарольд. — Как ты отнесешься к этому?
— Почему именно в Вермонт?
— Потому что там в городке Стовингтон находится государственный исследовательский Центр вирусологии. Он не такой большой, как в Атланте, зато это намного ближе. Я думаю, что если еще остались люди, занимающиеся проблемой этого гриппа, то они должны находиться там.
— А разве они не могут быть мертвы?
— Могут, конечно, но в заведениях, подобных этим, где работа связана с заразными заболеваниями, они используют все меры предосторожности. И если они все еще работают, я думаю, что они разыскивают людей, таких как мы. Людей с иммунной защитой.
— Откуда тебе все это известно, Гарольд? — Она с откровенным восхищением смотрела на него, и Гарольд Довольно вспыхнул.
— Я много читал. Ни одно из таких мест не является засекреченным. Так что ты насчет этого думаешь, Фран?
Франни думала, что это замечательная мысль, ведь она взывала к потребности восстановления государственных структур и власти. Она сразу же отбросила предположение Гарольда, что люди, работающие в таком заведении, могут заразиться и умереть. Они отправятся в Стовингтон, пройдут, там обследование, в результате которого и выяснится, в чем же различие между ними и теми людьми, которые заболели и умерли. Тогда ей еще не пришла в голову мысль, что на основании этого можно будет создать лучшую в мире вакцину.
— Я думаю, нам следует отыскать атлас дорог и посмотреть, как лучше всего добраться туда, — ответила она.
Гарольд покраснел. На долю секунды ей показалось, что он сейчас поцелует ее, и в этот единственный момент она, возможно, позволила бы ему это, но затем все прошло. Потом, оглядываясь назад, Франни была рада этому.
На дорожном атласе, где расстояния были неимоверно уменьшены, все выглядело достаточно просто и легко. С номера 1 на 95, с 95 на 302, а затем по 302-му на северо-запад мимо городков западного Мэна, мимо труб Нью-Гэмпшира по этой же. самой дороге, а потом в Вермонт. Стовингтон всего лишь на тридцать миль западнее Барра, доехать до него можно по шоссе № 61 или 89.
— И сколько километров в общей сложности? — спросила Франни.
Гарольд достал линейку, измерил, потом подсчитал по шкале.
— Ты не поверишь, — мрачно произнес он.
— Сколько? Миль сто?
— Больше трехсот.
— О Боже, — вздохнула Франни. — Это убило мою мечту. Я где-то читала, что все штаты Новой Англии можно пересечь всего за один день.
— Это всего лишь уловка, — тоном школьного учителя произнес Гарольд. — Действительно,  можно проехать по четырем штатам — Коннектикут, Род-Айленд, Массачусетс и вдоль границы Вермонта — за двадцать четыре часа, если выбрать правильную дорогу, но это подобно головоломке, ее можно решить, только если знаешь ключ к ней, и невозможно, если не знаешь.
— Откуда тебе это известно? — восхищенно спросила она.
— Из «Книги рекордов Гиннеса», — надменно ответил он. — Известной в средней школе Оганквита не меньше, чем Библия. В общем я думал о велосипедах. Или… я не знаю… может быть, мопеды тоже пройдут.
— Гарольд, — серьезно произнесла Франни. — Ты гений.
Гарольд, покраснев и смутившись, закашлялся.
— Завтра утром на велосипедах мы сможем добраться до Уэльса. Там находится магазин, торгующий «хондами»… Франни, ты умеешь водить «хонду»?
— Я научусь, если поначалу мы будем ехать достаточно медленно.
— Мне кажется, спешить будет неразумно, — серьезно заметил Гарольд. — Не угадаешь, когда наткнешься на рытвину или на пробку из столкнувшихся машин, блокирующих дорогу.
— Конечно, это никому не известно, ведь так? Но зачем же ждать до завтра? Почему бы не отправиться прямо сегодня?
— Видишь ли, сейчас уже третий час, — ответил он. — Мы сможем добраться только до Уэльса, к тому же нам необходимо собраться, а сделать это проще здесь, в Оганквите, потому что мы знаем, что и где находится. И, конечно же, нам потребуется оружие.
Это уж было действительно странно. Как только он упомянул это слово, Франни подумала о ребенке.
— А зачем нам оружие?
Он взглянул на нее, а потом опустил глаза. Щеки его покрылись красными пятнами.
— Потому что полиция и суды ушли в прошлое, а ты — женщина, к тому же хорошенькая, и некоторые люди… некоторые мужчины… могут оказаться… не вполне джентльменами. Вот зачем.
Пятна на его лице стали ярко-красными, почти пурпурными.
«Он говорит об изнасиловании», — подумала она. Изнасилование.  Но как же это кто-то захочет изнасиловать меня, ведь я беременна.  Но никто не знает об этом, даже Гарольд. И даже если ты заговоришь, обратившись к предполагаемому насильнику: «Не будете ли вы так любезны не делать этого, потому что я беременна », неужели ты действительно считаешь, что тебе ответят: «Боже, леди, простите меня, пойду-ка я лучше изнасилую другую девчонку»? 
— Ладно, — ответила Франни. — Оружие. Но мне кажется, что мы все равно сможем добраться до Уэльса сегодня.
— Осталось кое-что, что мне хотелось бы сделать здесь, — ответил Гарольд.

Крыша над сараем Мозеса Ричардсона, казалось, была раскалена докрасна. Пот струился по телу Франни, пока они поднимались по шаткой лестнице, ведущей с сеновала на крышу, он стекал с нее ручьями, пропитывая насквозь футболку, сразу прилипшую к телу.
— Ты действительно считаешь, что это необходимо, Гарольд?
— Не знаю. — Он нес ведро с белой краской и широкую кисть, все еще упакованную в целлофан. — Но крыша сарая видна с шоссе № 1, а именно по нему и ездят чаще всего. В любом случае это не повредит.
— Повредит, если ты упадешь и переломаешь ребра. — От жары у Франни разболелась голова, а обеденная кока бродила в желудке, вызывая тошноту — В самом деле, не дай Бог этому случиться — тогда всему конец.
— Я не упаду, — нервно возразил Гарольд. Он взглянул на нее. — Фран, у тебя болезненный вид.
— Это от жары, — слабым голосом ответила она.
— Тогда, ради Бога, спускайся вниз. Полежи под деревом. Понаблюдай за полетом человека, исполняющего смертельный трюк на раскаленной крыше сарая Мозеса Ричардсона.
— Не шути. И все-таки я считаю, что это глупо. И опасно.
— Да, но я почувствую себя лучше, если одолею и это. Спускайся, Франни.
Она подумала: «Он делает это ради меня». 
Гарольд стоял потный, испуганный, паутина пристала к его обгоревшим плечам, живот свисал над ремнем тесных голубых джинсов. Видно было, что он настроен решительно и не собирается отступать.
Тогда Франни приподнялась на цыпочки и легонько поцеловала его в губы.
— Будь осторожен, — сказала она, а потом начала спускаться по ступенькам, при этом кола забурлила у нее в желудке; она спускалась быстро, но не настолько, чтобы не заметить выражения ошеломленного счастья в его глазах. Франни торопилась, так как чувствовала, что ее вот-вот стошнит, но она знала,  что это из-за жары, кока-колы и ребенка, но что может подумать Гарольд, если услышит? Поэтому она хотела отойти подальше, чтобы он не услышал. Так она и сделала. Успела.

Гарольд спустился вниз без четверти четыре. Спина его теперь просто горела, руки были испачканы белой краской. Франни забылась тревожным сном под вязом неподалеку от сарая Ричардсона, пока Гарольд работал, ни на секунду не отключаясь полностью, тревожно прислушиваясь в ожидании того, что кровельный тес провалится под его тучным телом и он, отчаянно крича, свалится с высоты девяноста футов. Но этого не случилось — слава Богу! — и теперь он гордо стоял перед ней — зеленые от травы нога, белые от краски руки, багровые от солнца плечи.
— Почему ты не оставил краску там? — с любопытством спросила она.
— Просто не захотел. Ведро может опрокинуться, и тогда вся работа пойдет насмарку. — И Франни снова подумала, насколько решительно он не хотел упускать малейшей возможности. Это немного пугало.
Они взглянули вверх, на крышу сарая. Свежая краска поблескивала, отчетливо выделяясь на фоне выцветшего теса. Слова, написанные там, напомнили Франни надписи, которые можно увидеть на крышах сараев на Юге — «БОГ В ПОМОЩЬ» или «ТОПИТЕ КРАСНОКОЖИХ». Гарольд же написал:
« УШЛИ В СТОВИНГТОН. ЦЕНТР ВИРУСОЛОГИИ.
ВЕРМОНТ
ПО ШОССЕ № 1 НА УЭЛЬС
ПО 95-Й НА ПОРТЛЕНД
ПО 302-Й НА БАРР
ПО 89-Й НА СТОВИНГТОН
УШЛИ ИЗ ОГАНКВИТА 2 ИЮЛЯ 1990
ГАРОЛЬД ЭМЕРИ
ЛАУДЕР ФРАНСЕС ГОЛДСМИТ»
— Я не знаю твоего второго имени, — извиняющимся тоном произнес Гарольд.
— Ничего страшного, — все так же глядя на надпись, успокоила его Франни. Первая строка была написана как раз под слуховым окном; а последняя, ее имя, как раз над водосточной трубой. — Как тебе удалось написать последнюю строчку? — спросила она.
— Это было совсем не трудно, — самодовольно произнес Гарольд. — Просто немного свесил ноги, и все.
— О, Гарольд. Почему ты не написал только свое имя?
— Потому что мы вместе, — ответил он, взглянув на нее с тревожным предчувствием. — Разве не так?
— Думаю, что так… до тех пор, пока ты не убьешь себя. Есть хочешь?
Он засиял:
— Голоден как волк.
— Тогда давай поедим. А потом я смажу твои ожоги каким-нибудь маслом. Надо было надеть сорочку, Гарольд, ты же не сможешь спать ночью.
— Я буду спать как убитый, — улыбаясь возразил он. Франни улыбнулась в ответ. Они поужинали консервами, запили водой с сиропом (теперь уже питье приготовила Франни, добавив в воду и сахар), а позже, когда уже начало смеркаться, Гарольд пришел к Франни, держа что-то под мышкой.
— Это принадлежало Эми, — сообщил он, — Я нашел его на чердаке. Думаю, что мама и отец подарили ей это, когда она закончила восемь классов. Понятия не имею, работает ли он еще, но я взял батарейки в магазине. — Он похлопал по карманам, набитым батарейками.
Это был простенький переносной магнитофон с пластмассовой крышкой, предназначенный для тринадцати-четырнадцатилетних пигалиц, чтобы брать с собой на пляж или на лужайку. Франни, внимательно разглядывая его, почувствовала, как на глаза вновь наворачиваются слезы.
— Ну что ж, — сказала она, — давай посмотрим, работает ли он.
Магнитофон работал. И почти четыре часа они сидели на противоположных концах дивана, магнитофон стоял на кофейном столике, их лица были печальны, в полном молчании, очарованно они слушали музыку умершего мира, звучание которой таяло в тишине летней ночи.

Глава 37

Поначалу Стью воспринял звук без всякого удивления; настолько тот был обычен и естествен для ясного летнего утра. Он как раз миновал городок под названием Саутрай-гейт в штате Нью-Гэмпшир и теперь шел по дороге, вдоль которой тянулись густые ивы, их свисающие до земли ветви усыпали асфальт монетками движущегося солнечного света. А еще прямо к дороге подступал густой кустарник — ярко-зеленый краснотал, серо-голубой можжевельник, множество других кустов, названий которых он вообще не знал. Обилие зелени все еще было для него непривычным, ведь Стью привык к бедному растительностью придорожному пейзажу восточного Техаса. По левую руку от него виднелась, то и дело скрываясь в зарослях, древняя каменная стена. А справа весело щебетал ручей, бегущий на восток. Время от времени в кустах мелькали какие-то зверюшки (вчера Стью застыл в восхищении, увидев огромную олениху, стоявшую на белой линии шоссе № 302 и принюхивающуюся к запахам солнечного утра), порхали птицы. И на фоне всех этих звуков собачий лай казался самой естественной вещью в мире.
Стью прошел еще почти целую милю, когда до него дошло, что собака — теперь уже совсем недалеко, судя по звуку, — вполне может оказаться явлением не вполне обычным. С тех пор как он покинул Стовингтон, Стью видел слишком много дохлых собак, но ни одной живой ему не встречалось. Конечно, он предполагал, что грипп убил множество людей, но не всех же. Очевидно, грипп убил множество собак, но тоже не всех. Возможно, она одичала. Учуяв его, собака будет ожесточенно лаять из кустов, пытаясь выжить Стью со своей территории.
Стью поправил ремни рюкзака, поудобнее расправил подложенные под каждый ремень платки. На ногах у него были удобные ботинки, но после трех дней ходьбы они сильно износились. На голове была широкополая шляпа из красного фетра, на плече висел армейский карабин. Стью не рассчитывал встретить на своем пути мародеров, но подсознательно считал, что с оружием все-таки спокойнее. К тому же оно обеспечивало возможность иметь свежее мясо, если, конечно, удастся подстрелить какое-нибудь животное. Вчера он видел свежее мясо, еще живое и стоящее на копытах, и ему была чертовски приятна сама мысль об охоте. Он зашагал дальше, рюкзак больше не оттягивал плечи. Лай раздавался теперь совсем близко, будто собака была за следующим поворотом. «Возможно, я увижу ее», — подумал Стью.
Он выбрал шоссе № 302, так как считал, что рано или поздно оно выведет его к океану. Он заключил с собой нечто вроде сделки: когда я доберусь до океана, тогда и решу, что делать дальше. А до тех пор я вообще не буду думать об этом. Его пешее турне, длившееся уже четвертый день, было чем-то вроде оздоровительного процесса. Сначала он хотел взять велосипед или мотоцикл, на котором можно было бы объезжать заторы на дорогах, но затем решил идти пешком. Ему всегда нравилось ходить пешком, а тело его просто молило о физической нагрузке. До побега из Стовингтона его почти две недели держали взаперти, и он чувствовал себя несколько разбитым. Стью знал, что рано или поздно такое медленное продвижение вперед выведет его из терпения, и он воспользуется велосипедом или мотоциклом, но пока он был вполне доволен тем, что идет по этой живописной дороге на восток, смотрит на то, что хочет видеть, отдыхает тогда, когда хочет, или спит днем, коротая самые жаркие часы. Ему нравилось все это. Постепенно его безумные поиски выхода среди бесконечных коридоров стирались из памяти, как и то яркое видение, от которого его бросало в холодный пот. Воспоминание об ощущении, что его кто-то преследует, было самым жутким. В первые две ночи путешествия ему снова и снова снилась смертельная схватка с Элдером, когда тот пришел исполнить полученный приказ. В этих снах Стью опаздывал с ударом стулом. Элдер отступал наугад, нажимая на курок пистолета, и Стью чувствовал сильный, но безболезненный удар боксерской перчаткой в грудь. Этот сон повторялся снова и снова, пока он не просыпался утром — не отдохнувший, изнуренный видением, но настолько счастливый, что он жив, что вряд ли осознавал накапливающуюся усталость. Прошлой ночью страшный сон не пришел к нему. Стью сомневался, что последствия нервного потрясения пройдут сразу, но считал, что постепенно все же избавится от наваждения. Возможно, он так никогда и не сможет полностью обрести душевное равновесие, но, когда самое страшное прошло, Стью был уже уверен, что вскоре сможет вполне здраво обдумать свои будущие действия — неважно, дойдет он к этому времени до океана или нет.
Он миновал поворот дороги и увидел собаку — золотисто-каштанового ирландского сеттера. Пес залился радостным лаем при виде Стью и побежал к дороге, цокая когтями по асфальту и неистово виляя хвостом. Подпрыгнув, он уперся передними лапами в живот Стью, отступившего на шаг под напором животного.
— Тихо, мальчик, — улыбаясь произнес Стью.
Пес счастливо залаял при звуке его голоса и снова прыгнул.
— Кин! — раздался строгий окрик, и Стью подпрыгнул, оглядываясь по сторонам. — Иди сюда! Оставь этого человека в покое! Ты ему испачкал всю одежду! Ах ты невоспитанная собака!
Кин опустился на все четыре лапы и, поджав хвост, обошел вокруг Стью. Он все еще повиливал хвостом, выражая подавляемую радость, несмотря на полученный выговор, и Стью подумал, что эта собака никогда не будет способна на хитрость и обман.
Теперь он заметил и хозяина этого строгого голоса. Мужчина под шестьдесят, одетый в потрепанный свитер, старые серые брюки и… берет. Он сидел на стульчике, держа в руке палитру. Перед ним стоял подрамник с холстом. Мужчина встал, положил палитру на стульчик (Стью услышал его бормотание: «А теперь не забудь и не усядься на краски») и направился к Стью с протянутой рукой. Его седеющие волосы развевались на прохладном ветру.
— Надеюсь, вы не собираетесь шутить с этой винтовкой, сэр. Глен Бейтмен, к вашим услугам.
Стью, шагнув вперед, пожал протянутую руку. (Кин снова весело запрыгал вокруг Стью, не осмеливаясь, однако, возобновить свои объятия.)
— Стюарт Редмен. Не беспокойтесь насчет оружия. Я встретил не так уж много людей, чтобы стрелять по ним. По правде говоря, до вас я не повстречал ни одного.
— Хотите икры?
— Никогда не пробовал.
— Значит, пришло время попробовать. И если вам она не понравится, здесь много всяких других вкусностей. Кин, прекрати прыгать. Я знаю, тебе не терпится возобновить свои дружеские объятия — я же вижу тебя насквозь, — но веди себя прилично. Всегда помни, что именно умение сдерживать себя отделяет высших существ от низших. Во всем контроль!
Благородная натура собаки, к которой были обращены эти призывы, одержала верх, и Кин улегся у ног хозяина, часто дыша. На его морде сияло нечто вроде широкой улыбки. По собственному опыту Стью знал, что улыбающаяся собака либо кусачая, либо чертовски добрая. Эта вроде бы не походила на кусачую.
— Я приглашаю вас позавтракать, — приветливо произнес Бейтмен. — Вы единственное живое существо, которое я увидел за последнюю неделю. Вы останетесь?
— Был бы рад.
— А вы южанин, не так ли?
— Восточный Техас.
— Ошибся, извините. — Бейтмен хохотнул над собственной остротой и вернулся к своей акварели, изображающей деревья, росшие по другую сторону дороги.
— На вашем месте я бы сразу не садился на этот стул, — сказал Стью.
— Вот черт! Вечно все забываю. — Бейтмен изменил курс и направился к небольшому просвету в деревьях.
Стью увидел маленький переносной холодильник, стоящий в тени, с чем-то вроде белой скатерти для пикников, наброшенной на него. Когда Бейтмен откинул полотно, Стью понял, что не ошибся.
— Раньше это принадлежало общине баптистов Вудсвилла, — пояснил Бейтмен. — Я присвоил эти вещи. Вряд ли баптисты будут горевать о них. Все они отправились к Иисусу прямым рейсом. По крайней мере, все баптисты Вудсвилла. Бедняги, теперь им придется исповедоваться поодиночке. Однако, я думаю, баптистам рай покажется не таким уж восхитительным, если Всевышний не разрешит им пользоваться телевидением — возможно, там это называется раевидением, — по которому они смогут смотреть передачи Джерри Фолуэлла и Джека Ван-Импа. Нам же остается языческое поклонение природе. Кин, не наступай на скатерть. Контроль, всегда помни об этом, Кин. Что бы ты ни делал, всегда контролируй свои эмоции. Может быть, нам стоит пойти искупаться, мистер Редмен?
— Зовите меня Стью.
— Согласен.
Они пересекли дорогу и обмылись холодной родниковой водой. Стью чувствовал себя счастливым. Встреча именно с этим человеком, именно в это время казалась чем-то непреложно правильным. Ниже по течению ручья Кин плескался в воде, потом потрусил в лес, заливаясь веселым лаем. Стью проследил за ним взглядом и с удивлением подумал, что, возможно, все будет хорошо. Хо-ро-шо.
Стью не очень понравилась икра — ее вкус напоминал холодное из рыбы — но у Бейтмена были еще бастурма, салями, две банки сардин, немного привядших яблок и огромная коробка с сушеным инжиром. «Инжир очень полезен для пищеварения», — заметил Бейтмен. Пищеварение не доставляло Стью никаких хлопот с тех пор, как он выбрался из Стовингтона и пустился в путь, но ему все равно понравился инжир. Да и вообще, ел он с отменным аппетитом.
Во время трапезы Бейтмен поведал Стью, что он был ассистентом профессора социологии в Вудсвиллском колледже. Вудсвилл, как сообщил он, это маленький городок («знаменит» единственным колледжем и четырьмя бензозаправками, сказал он Стью) милях в шести отсюда. Жена Бейтмена умерла десять лет назад. Они были бездетны. Большинство коллег недолюбливали его, и чувство это было взаимным. «Они считали меня безумным, — сказал он. — Некая доля правды в их предположениях не способствовала укреплению наших взаимоотношений». Он воспринял эпидемию супергриппа хладнокровно, потому что теперь у него появилась возможность считать себя вышедшим в отставку и рисовать сколько душе угодно, а он всегда мечтал об этом.
Разделив десерт (торт «Сара Ли») и протягивая Стью его долю на бумажной тарелке, он сказал:
— Я ужасный художник, просто никудышный. Но я сказал себе, что в этом июле нет на земле художника-пейзажиста лучше, чем Глендон Пэкуод Бейтмен, бакалавр гуманитарных наук, магистр гуманитарных наук и изящных искусств. Дешевый трюк эгоиста, зато лично мой.
— А Кин и раньше был вашей собакой?
— Нет — ведь это было бы очень странным совпадением, не так ли? Я думаю, Кин принадлежал кому-то из жителей города. Я видел его пару раз, но так как я не знал его клички, то взял на себя смелость дать ему новое имя. Кажется, он не возражает. Секундочку, Стью.
Бейтмен быстро перебежал дорогу, и Стью услышал, как нош Глена хлюпают по воде. Он сразу же вернулся, штанины его брюк были закатаны по колено. В каждой руке он нес упаковку из шести банок пива.
— Это нужно было пить во время еды. Какой же я рассеянный!
— И после еды это будет как раз кстати, — успокоил его Стью, — Спасибо.
Они открыли банки, Бейтмен поднял свою.
— За нас, Стью. Пусть дни наши проходят в радости и счастье, ум наш будет удовлетворен и не болит поясница.
— Аминь.
Они чокнулись и выпили. Стью подумал, что никогда еще пиво не было таким замечательным на вкус и, возможно, никогда уже не будет.
— А вы не очень-то многословны, — сказал Бейтмен. — Надеюсь, вы не считаете, что я танцую на могиле мира, образно говоря.
— Нет, — ответил Стью.
— Я всегда относился к миру с предубеждением, — продолжал Бейтмен. — И спокойно признаюсь в этом. Мир в последней четверти двадцатого столетия обладал, по крайней мере для меня, всей прелестью восьмидесятилетнего старика, умирающего от рака кишечника. Говорят, обычно эпидемии поражали народы цивилизованного Запада на стыке столетий — многих столетий. С тех пор мы облекаемся в траурные одежды, посыпаем голову пеплом и начинаем стенать: о Иерусалим… или Кливленд, как в данном случае. Танец смерти пронесся по мировой сцене конца пятнадцатого века. Бубонная чума — «черная смерть» — косила человеческие жизни в конце четырнадцатого. Коклюш — в конце семнадцатого и первый известный взрыв инфлюэнцы — в конце девятнадцатого. Мы настолько привыкли к самому понятию — грипп, нам это вообще кажется самой обыкновенной простудой, так что никто, кроме историков, даже не догадывается, что сто лет назад его просто не существовало. 
Именно в последние три декады каждого столетия появляются религиозные фанатики, предоставляющие факты и доказательства того, что Армагеддон близок. Конечно, такие типы встречаются во все времена, но именно к концу столетия их ряды, кажется, просто разбухают… и огромное количество людей воспринимают их всерьез. Появляются чудовища. Аттила, Чингисхан, Джек-потрошитель, Лукреция Борджиа, Чарльз Менсон, Ричард Спек и Тед Банда в наше время, если хотите. Ученые, даже более странные, чем я, выдвинули гипотезу о том, что люди западной цивилизации нуждаются в основательной чистке, и обычно это оказывается приуроченным именно к концу столетия, чтобы человечество могло встретить новый век очищенным и полным оптимизма. А в данном случае нам подсунули сверхврага, и если хорошенько подумать, то во всем этом есть глубокий смысл. Мы не просто входим в новое столетие, мы стоим на пороге нового тысячелетия, золотого века. — Бейтмен задумался — И теперь я думаю о том, что действительно  танцую на могиле мира. Еще пива?
Стью взял новую банку, размышляя над сказанным.
— Это не конец, — произнес он. — По крайней мере, я так не думаю. Просто… антракт.
— Довольно удачное сравнение. Хорошо сказано. Я вернусь к своей картине, если не возражаете.
— Конечно, нет.
— Вы видели по пути других собак? — спросил Бейтмен, когда Кин, радостно виляя хвостом, появился из-за кустов.
— Нет.
— И я тоже. Вы первый  человек, которого я встретил, но Кин, кажется, единственный  из своего племени.
— Если он выжил, значит, должны быть и другие.
— Не очень убедительно с точки зрения науки, — добродушно возразил Бейтмен. — Покажите. мне другую собаку — предпочтительно суку, и я приму ваш тезис и поверю, что где-то есть и третья. Но не показывайте мне одну, пытаясь убедить в существовании второй. Так дело не пойдет.
— Я видел коров, — задумчиво произнес Стью.
— Да, коровы и олени. Но лошади все вымерли.
— Знаете, это правда, — согласился Стью. Во время своего путешествия он видел нескольких мертвых лошадей. В некоторых случаях коровы лакомились их вздувшимися тушами. — Но почему именно так?
— Понятия не имею. Все мы дышим приблизительно одинаково, а эта болезнь в основном передается дыхательным путем. Но я думаю, нет ли каких-нибудь других факторов? Люди, собаки и лошади подвержены вирусу. Коровы и олени — нет. На некоторое время исчезли крысы, теперь они появляются снова. — Бейтмен энергично смешивал краски на палитре, — Повсюду кошки, целые стаи кошек, и судя по тому, что я видел, насекомые также целы и невредимы. Конечно, ложные шаги, предпринимаемые человечеством, редко отражаются на них — да и вообще, сама мысль о моските, больном гриппом, кажется смехотворной.
— Согласен, — ответил Стью, открывая еще одну банку пива. Голова у него приятно кружилась.
— Мы удостоены чести наблюдать интереснейшие сдвиги в экологии, — сказал Бейтмен. Он сделал ужасную ошибку, пытаясь изобразить на картине Кина. — Последствия этого станут известны, если Homo sapiens  сумеет воспроизвести себя — последствий будет предостаточно, — но мы-то, люди, все же сможем собраться вместе и попробовать. Но найдет ли Кин себе пару? Сможет ли он хоть когда-нибудь стать гордым отцом?
— Господи, думаю, нет.
Бейтмен встал, положил палитру на стульчик и открыл новую банку пива.
— Скорее всего, вы правы, — сказал он. — Возможно, есть и другие люди, другие собаки, другие лошади. Но многие животные могут умереть, так и не оставив потомства. Конечно, некоторые особи, подверженные инфекции, были в тягости, когда разразилась эта эпидемия. В Соединенных Штатах, конечно, есть здоровые женщины, которые — простите за вульгарность — вынашивают булочку в печке. Но некоторые виды животных навсегда исчезнут с лица земли. Если не будет собак, не будет волков, то олени — которые, кажется, обладают иммунитетом, — одичают. Определенно осталось очень мало людей, чтобы сдерживать рост популяции оленей. Охотничий сезон закрыт на многие годы.
— Тогда, — сказал Стью, — эти размножившиеся олени будут голодать.
— Нет, не будут. Не все и даже не большая их часть. По крайней мере, не здесь. Я не могу судить о том, что может произойти в восточном Техасе, но в Новой Англии сады всегда плодоносили, поля были возделаны и давали отличный урожай, пока не появился этот грипп. Оленям будет достаточно корма и в этом году, и в следующем. И даже в последующие годы зерновые культуры, хоть и будут дичать, но все же дадут урожай. Не будет ни одного голодающего оленя самое меньшее лет семь. Если через несколько лет вам, Стью, выпадет снова пройти по этой дороге, вам придется прокладывать себе путь сквозь стада оленей.
Стью обдумывал сказанное. Затем произнес:
— А вы не преувеличиваете?
— В общем-то нет. Может существовать фактор или факторы, которые я не учел, но я так не думаю. И мы можем взять мою гипотезу о влиянии полного или почти полного исчезновения популяций собак и волков на популяцию оленей в качестве иллюстрации применительно к взаимоотношениям между другими видами. Кошки будут размножаться бесконтрольно. А что это означает? Я уже говорил, что поголовье крыс, вначале несколько уменьшившееся, начинает постепенно увеличиваться, сохраняя баланс. Но если кошек будет достаточно много, все может измениться. Мир без крыс — прекрасная мысль на первый взгляд, но я сомневаюсь в этом.
— Что вы имели в виду, когда сказали, что возможность воспроизведения рода человеческого остается под вопросом?
— Существует две причины, — ответил Бейтмен — По крайней мере, в данный момент я вижу только две. Первая — у детей может не быть иммунитета.
— Вы имеете в виду, что они будут умирать, едва появившись на свет?
— Да, а возможно, еще в утробе матери. Менее вероятно, но вполне возможно, что супергрипп окажет стерилизующий эффект на тех из них, кто выжил.
— Бред какой-то, — сказал Стью.
— Было бы безумием обманывать себя, — сухо возразил Бейтмен.
— Но если матери, носящие… детей в утробе…  если матери иммунно защищены…
— Да, в некоторых случаях иммунитет может передаваться по наследству. Но так бывает не всегда. Нельзя рассчитывать на это. Я думаю, что будущее этих еще не родившихся  детей весьма и весьма неопределенно. Их матери иммунно защищены, но статистические данные говорят, что их отцы не обладают этим же качеством, и теперь они мертвы.
— А вторая причина?
— Мы сами можем закончить работу по уничтожению рода человеческого, — спокойно ответил Бейтмен — Я действительно всегда считал, что это весьма  возможно. Не прямо сейчас, потому что пока мы разобщены и разбросаны по всей стране. Но человек — это животное стадное, общественное, и рано или поздно мы соберемся вместе, потому что только так мы сможем рассказать друг другу, как выжили и пережили великую чуму 1990 года. Большинство сообществ будут примитивными диктатурами, управляемыми маленькими Цезарями. Но некоторые, очень немногие, могут оказаться просвещенными, демократическими сообществами, и я скажу вам, какие условия необходимы для образования такого рода в конце XX — начале XXI веков: сообщество с достаточным количеством технически образованных людей, чтобы возродить электричество. Это может быть сделано без особого труда. Ведь это же не последствия атомной войны, когда все лежит в руинах и подвержено действию радиации. Все машины и механизмы стоят на своих местах, ждут, чтобы пришел некто — человек, который знает, как починить штепсельные вилки и заменить несколько перегоревших проводов, — и запустил все это снова в работу. Вопрос только в том, насколько хорошо будут разбираться эти люди в технологии, которую мы принимали как должное.
Стью отхлебнул пива.
— Вы так думаете?
— Уверен. — Бейтмен сделал глоток из своей банки, затем наклонился вперед и зловеще улыбнулся. — А теперь позвольте мне обрисовать вам дальнейшее развитие гипотетичной ситуации, мистер Стюарт Редмен из восточного Техаса. Предположим, мы имеем Сообщество А в Бостоне и Сообщество Б в Ютике. Им известно о существовании друг друга, и каждое сообщество знает об условиях в противоположном лагере. Сообщество А процветает. Оно живет в достатке и довольстве, потому что один из его членов оказался технически грамотным. Этот парень знал достаточно, чтобы снова запустить электростанцию, которая теперь обслуживает их. Ему достаточно было только знать, какие кнопки нажать, чтобы станция начала вырабатывать электричество. А все остальное — дело автоматики. Этот парень может обучить и других членов сообщества А тому, что нужно делать. Турбины работают на горючем, наличие которого теперь просто огромно и неисчерпаемо, так как большинство тех, кто пользовался им ранее, теперь мертвы. Итак, в Бостоне жизнь процветает. У них есть отопление, чтобы не мерзнуть, свет, чтобы читать по ночам, холодильники, чтобы пить охлажденное виски, покачиваясь в кресле-качалке, — в общем, они имеют все, чтобы жить, как цивилизованные люди. Действительно, их жизнь близка к идиллии. Никакого загрязнения окружающей среды. Никаких наркотиков. Никаких расовых проблем. Никаких сокращений. Никаких денег, потому что все товары общедоступны и для такого малочисленного общества их хватит века на три. Оперируя терминами социологии, такое сообщество станет первобытным, природным. Никакого диктата. Благоприятная среда для формирования диктата, ограничение желаний и потребностей, неуверенность, лишения… всего этого просто не существует здесь. Возможно, в Бостоне установится общественное управление.
А теперь сообщество Б в Ютике. Здесь не оказалось человека, который мог бы запустить электростанцию. Все техники и инженеры погибли. Слишком много времени уйдет на то, чтобы заново, методом проб и ошибок, научиться тому, как это делается. А пока они мерзнут по ночам (да и зима приближается), они едят только консервы, они несчастны и страдают. Один сильный человек берет власть в свои руки. И они рады этому, потому что они растеряны, голодны и больны. Пусть он  принимает решения. И он, конечно, принимает. Он посылает кого-нибудь в Бостон с просьбой — не смогут ли они прислать своего инженера в Ютику помочь запустить электростанцию? В противном случае им придется предпринять продолжительный и опасный поход на юг, спасаясь от зимних холодов. Итак, что же делает Сообщество А, получив это послание?
— Они посылают специалиста? — предположил Стью.
— Господи, да вовсе нет!  Его ведь могут сделать там вечным пленником, и, судя по всему, это наиболее вероятно. В постгриппозном мире технологические ноу-хау займут место золота и станут меновым эквивалентом. И в этих терминах Сообщество А — богато, а Сообщество Б — бедно. Итак, что же делать Сообществу Б?
— Думаю, они отправятся на юг, — улыбнувшись произнес Стью. — Возможно, даже в восточный Техас.
— Возможно. А возможно, станут угрожать Бостону ядерными боеголовками.
— Правильно, — сказал Стью. — Они не могут запустить свою электростанцию, но они могут запустить ядерную ракету.
Бейтмен заметил:
— Что касается меня, я бы не стал утруждать себя возней с ракетами. Я бы попытался выяснить, как отделить боеголовку, и перевез бы ее на грузовике в Бостон. Думаете это сработало бы?
— Кто знает.
— Даже если бы и нет, то вокруг много другого оружия. Вот в чем дело. Все  это лежит и ждет, чтобы его подобрали. А если и в том, и в другом сообществе имеются грамотные в техническом отношении люди, то они могут вступить в войну на религиозной, территориальной или иной, например идеологической, почве. Подумайте, вместо шести или семи ядерных держав мы получим шестьдесят или семьдесят, и все это будет здесь, на территории Соединенных Штатов. Если бы ситуация была иной, я уверен, что сражения происходили бы с использованием камней и заточек. Однако дело в том, что военные-то исчезли, но оставили после себя свои игрушки. Это мрачная перспектива, особенно после того, что уже случилось… но я боюсь, что все это вполне вероятно.
Оба помолчали. Издалека доносился лай Кина. Уже давно перевалило за полдень.
— Знаете, — прервал молчание Бейтмен, — я очень жизнерадостный человек. Может быть, потому, что мне всегда было очень мало нужно, чтобы испытать удовлетворение. Наверное, поэтому меня и не любили. Конечно, я не лишен недостатков: слишком много говорю, как вы уже могли убедиться, я никудышный художник, как видите, и я всегда не умел обращаться с деньгами. Иногда последние три дня перед выдачей жалованья я питался только бутербродами с арахисовым маслом, и я был известен в Вудсвилле тем, что если и открывал банковские счета, то неделю спустя закрывал их. Но я никогда не позволял всему этому угнетать меня, Стью. Эксцентричный, но доброжелательный, веселый, таким уж я уродился. Единственное, что отравляло мне жизнь, это сны. С раннего детства меня посещали удивительно яркие и четкие видения. Многие из них были ужасны. Подростком мне снились тролли, прячущиеся под мостами, они тянулись ко мне и хватали за ноги, или колдуны, превращавшие меня в птицу… я открывал рот, чтобы закричать, но оттуда вылетала стая ворон. Вам когда-нибудь снились плохие сны, Стью?
— Иногда, — ответил Стью, вспоминая об Элдере и о том, как тот гонялся за ним в ночных кошмарах, и о коридорах, которые не имели конца; освещенные неживым неоновым светом, наполненные оглушающим эхом, они превращались в нескончаемый лабиринт, переходя и переходя один в другой.
— Значит, вы понимаете. Когда я был юношей, мне часто снились эротические сны, но иногда девушка, с которой я был, превращалась в жабу, змею или даже в разлагающийся труп. Когда я стал старше, мне начали сниться мои провалы, неудачи, деградация, сны о самоубийстве, кошмары об ужасной смерти. Чаще всего повторялся тот, в котором меня медленно раздавливала кабина лифта. Наверное, мутация моих прежних снов о троллях. Я действительно считаю, что такие сны — нечто вроде психологического рвотного, и для людей, которые видели их, это скорее благословение, чем проклятие.
— Если избавишься от них, они будут копиться и нагромождаться.
— Точно. Существует множество способов интерпретации снов, именно этим и прославился Фрейд, но я всегда верил, что они служат одной цели — очищать психику и мозг, и ничему больше. Такие сны — это способ психики освобождаться от шлаков. И те люди, которым не снятся сны — или они не могут вспомнить то, что им приснилось, — страдают в некотором роде умственным запором. И потом, существенной практической компенсацией за ночные кошмары является то, что, когда просыпаешься, понимаешь — это всего лишь сон.
Стью улыбнулся. А Бейтмен продолжал:
— Но в последнее время мне снится невыносимо ужасный, страшный сон. Он повторяется, как возвращался ко мне сон о медленной гибели под кабиной лифта, но по сравнению с ним все мои прежние сны — детские игрушки. Он не похож на мои прежние кошмары, но он как бы вмещает всех их в один. Как будто… как будто это итог всех моих кошмаров. И я просыпаюсь, чувствуя себя отвратительно, вроде это был вовсе не сон, а видение. Я знаю, это должно звучать безумно.
— О чем он?
— О мужчине, — спокойно произнес Бейтмен — Вернее, мне кажется, что это мужчина. Он стоит на крыше высокого здания, а может быть, на вершине скалы. Но что бы это ни было, оно настолько высокое, что уходит вверх на тысячи футов. Время близится к закату, но мужчина смотрит в другую сторону — на восток. Иногда, кажется, он одет в голубые джинсы и линялую куртку, но чаще всего на нем нечто вроде рясы с капюшоном. Я никогда не вижу его лица. Но вижу его глаза. Они красные. И у меня такое чувство, что он ищет меня —  и что рано или поздно он найдет меня или я буду вынужден отправиться к нему… для меня это будет означать смерть. Поэтому я надеюсь закричать и… — Он отпрянул назад.
— Именно в этот момент вы просыпаетесь?
— Да.
Они наблюдали за тем, как Кин рысью бежит к ним, Бейтмен потрепал его по холке, пока собака, тыкая мордой в алюминиевое блюдо, подъедала остатки торта.
— Думаю, что это все-таки сон, — произнес Бейтмен. Он встал, морщась от боли в суставах. — Если бы я проконсультировался с психоаналитиком, думаю, этот шарлатан сказал бы мне, что сон отражает мой подсознательный страх перед лидером или лидерами, которые могут начать все с начала. Возможно, страх перед техникой вообще. Потому что я считаю, что все новые общества, которые появятся, по крайней мере в западном мире, будут основываться на технике. Жаль, так не должно быть, но так будет,  потому что мы все на крючке. Они не вспомнят — или не захотят вспомнить, — в какой угол мы сами себя загнали. Грязные реки, озоновая дыра, атомная бомба, загрязнение атмосферы. Они будут помнить только, что давным-давно могли поддерживать тепло в домах, не прилагая для этого больших усилий. Видите, в довершение всего я еще и луддит по убеждениям. Но этот сон… он терзает меня, Стью.
Стью ничего не ответил.
— Ну что ж, пожалуй, пора домой, — отрывисто произнес Бейтмен. — Я почти пьян, к тому же, как мне кажется, скоро будет гроза.
Он прошел по поляне к кустам и выкатил оттуда тележку. Сложил стульчик, положил его в тележку, затем палитру, холодильник для пикников, а сверху водрузил свою картину.
— И вы все это везли сюда? — изумленно спросил Стью.
— Обычно я не останавливаюсь, пока не увижу нечто, что мне хотелось бы нарисовать. Каждый день я отправляюсь в другую сторону. Это придает мне бодрости и энергии. Если вы направляетесь на восток, то почему бы вам не зайти в Вудсвилл и не переночевать в моем доме? Мы по очереди могли бы везти тележку, и у меня еще осталось полдюжины банок пива, охлажденных в ручье. Это скрасит нашу дорогу до дома.
— Согласен, — ответил Стью.
— Отлично. Наверное, я буду болтать всю дорогу. Ведь вы попались в лапы Профессору Болтологии, мистер Восточный Техас. Когда вам надоест, просто скажите мне, чтобы я замолчал. Я не обижусь.
— Я люблю слушать, — ответил Стью.
— Значит, вы Божий избранник. Идемте.
Итак, они шли по шоссе № 302, один из них катил тележку, а другой пил пиво. Но кто бы это ни делал, Бейтмен говорил, говорил и говорил, перескакивая с одной темы на другую, Кин бежал за ними. Сначала Стью слушал, но потом мысли его выбрали собственное направление. Его обеспокоила нарисованная Бейтменом картина: сотни маленьких анклавов, в которых люди явно воинственно настроены по отношению к другим, и все они жители страны, просто напичканной оружием. Но, как ни странно, чаще всего его мысли возвращались к сну, рассказанному Гленом Бейтменом, к мужчине без лица на крыше высоченного здания — или на вершине скалы, — к мужчине с красными глазами, стоящему спиной к закату, беспокойно глядящему на восток.

Стью проснулся незадолго до полуночи, весь в поту, боясь, что кричал во сне. Но рядом в комнате мирно посапывал Глен Бейтмен, а в коридоре спокойно спал Кин, положив умную морду на лапы. В призрачном лунном свете все вокруг казалось нереальным.
Проснувшись, Стью обнаружил, что стоит на четвереньках, затем он опустился на влажные простыни, прикрыв глаза рукой, не желая вспоминать приснившееся, но не в состоянии избежать воспоминаний.
Он снова находился в Стовингтоне. Элдер был мертв. В живых не осталось никого. Место превратилось в могилу, по которой гуляло эхо. Он был единственным оставшимся в живых, и он никак не мог найти выход. Сначала он старался не паниковать. «Иди, но не смей бежать», — повторял он снова и снова, но сдерживаться становилось все труднее. Его шаги становились все быстрее и быстрее, а желание оглянуться и убедиться, что позади только эхо, все непреодолимее. Он проходил мимо дверей с черными надписями на молочно-белом стекле. Мимо перевернутых носилок. Мимо тела медсестры, ее почерневшее, искаженное гримасой лицо уставилось в белые перевернутые кубики льда, которые были лампами дневного света.
Наконец он побежал. Быстрее, быстрее, двери мелькали мимо него, нога грохотали по линолеуму. Оранжевые стрелы проносились по белым стенам. Надписи. Поначалу они казались вполне обычными: «РАДИОЛОГИЯ», «ЛАБОРАТОРИЯ», далее «ВХОД ТОЛЬКО ПО ПРОПУСКАМ». А затем он оказался в другой части здания, в которой никогда не был и которую никогда не видел. Здесь краска на стенах поблекла и облупилась. Часть лампочек перегорели, другие мигали и жужжали, как мухи, бьющиеся об оконное стекло. Несколько стекол в дверях были разбиты, сквозь них Стью видел тела, застывшие в пароксизме боли и отчаяния. Везде кровь. Эти люди умерли не от супергриппа. Все они были убиты. В их телах зияли ножевые раны, раны от огнестрельного оружия и каких-то колющих предметов. Глаза мертвецов были выпучены.
Он нырнул вниз и очутился в темном длинном туннеле, выложенном кафелем. На другом конце его виднелась еще вереница дверей, только теперь они были выкрашены в смертельно-черный цвет. Указательные стрелки были ярко-красными. Надписи сообщали: «К ЗАПАСАМ КОБАЛЬТА», «К ЛАЗЕРНОМУ ОРУЖИЮ», «К УДАРНЫМ РАКЕТАМ», «К БАНКУ ВИРУСОВ». Затем, вскрикнув от облегчения, он увидел стрелку, указывающую поворот направо, и единственное благословенное слово, написанное над ней: «ВЫХОД».
Стью завернул за угол и очутился перед открытой дверью. В нее пахнуло ночной благоухающей свежестью. Он ринулся к двери, и тут, преграждая выход, появился человек в голубых джинсах и линялой куртке. Стью попытался остановиться, крик, словно кусок ржавого железа, застрял у него в горле. Когда мужчина очутился в полосе неживого мерцающего света неоновых ламп, Стью увидел, что там, где должно было быть лицо незнакомца, виднелась только холодная черная тень, из черноты на него смотрели два бездушных красных глаза. Эти глаза светились не душевным теплом, а жестокой радостью. Да, именно так, в них отражалось нечто вроде танцующего, безумного веселья. Темный человек протянул руки, и Стью увидел, что с них капает кровь.
— Небо и землю, — прошептал темный человек из той пустой дыры, которая должна была быть его лицом. — Всё на небе и на земле.
Стью проснулся.
Теперь и Кин стонал и рычал тихонько в коридоре. Во сне у него дергались лапы, и Стью предположил, что даже собакам снятся кошмары. Сновидения были самой естественной вещью, даже если снились кошмары.
Но он еще очень долго не мог уснуть.

Глава 38

Когда эпидемия супергриппа стала стихать, страну захлестнула еще одна эпидемия, продлившаяся две недели. Эта эпидемия характерна для высокоразвитых технологических обществ, таких как Соединенные Штаты, и менее типична для слаборазвитых стран, таких как Перу или Сенегал. В Соединенных Штатах эта вторая эпидемия унесла шестнадцать процентов оставшихся в живых. А в местах, подобных Перу и Сенегалу, только три процента. Вторая эпидемия не имела названия, потому что симптомы в каждом случае были различными. Социологи типа Глена Бейтмена могли бы окрестить эту вторую эпидемию «естественной смертностью». Если пользоваться терминологией Дарвина, то это было завершением естественного отбора — самого жесткого, как многие могут заметить.
Сэму Тоберу было пять с половиной лет. Его мать умерла двадцать четвертого июня в Мерфрисборо, штат Джорджия, в Общей больнице. А двадцать пятого умерли его отец и двухлетняя сестричка Эйприл. Двадцать седьмого скончался его старший брат Майк. Отныне Сэм был предоставлен самому себе.
Сэм был в шоке со времени смерти матери. Он бесцельно бродил по улицам города, ел, проголодавшись, иногда плакал. Немного погодя он перестал плакать, потому что слезы ничего не меняли. Они не возвращали назад исчезнувших людей. Ночью он проснулся от кошмара, в котором папа, Эйприл и Майк умирали снова и снова, лица их чернели и распухали, из груди вырывались ужасные хрипы, когда они откашливались.
Без четверти десять, утром второго июля, Сэм забрел в заросли дикой ежевики позади дома Хэтти Рейнольдс. Ошеломленный, ничего не видя перед собой, он плутал между кустами ежевики, которые были раза в два выше его, срывал ягоды и ел их, пока его губы и подбородок не стали синюшно-черными. Шипы впивались в его одежду, иногда в голое тело, но он не замечал этого. Вокруг гудели пчелы. Он не заметил крышку старого колодца в высокой траве и зарослях ежевики. Крышка с треском провалилась под ним, и Сэм упал на сухое дно выложенной камнем шахты, переломав ноги. Он умер двадцать часов спустя как от страха и боли, так и от шока, голода и жажды.
Ирма Фэйетт жила в Лоди, штат Калифорния. Это была леди двадцати шести лет, девственница, смертельно боявшаяся быть изнасилованной. Ее жизнь превратилась в сплошной кошмар после двадцать третьего июня, когда по городу пронеслась волна насилия и грабежей, и не было никакой полиции, чтобы остановить вандалов. Ирма жила в маленьком домике на тихой улочке; раньше она жила с матерью, которая умерла от удара в 1985 году. Когда начались грабежи, стали доноситься выстрелы, ужасные выкрики пьяных мужчин, носившихся по деловому кварталу города на мотоциклах, Ирма закрыла все двери, а затем спряталась в пустой комнате внизу. С тех пор она периодически поднималась наверх, двигаясь тихонько, как мышка, чтобы перекусить или отправить естественные нужды.
Ирма не любила людей. Если бы на земле вымерли все до единого, кроме нее, она была бы вполне счастлива. Но не тут-то было. Только вчера, когда она уже стала надеяться, что в Лоди никого, кроме нее, не осталось, она увидела пьяного толстяка в футболке с надписью: «БРОСИЛ ПИТЬ, КУРИТЬ, ЛЮБИТЬ, И ЭТО БЫЛИ САМЫЕ СТРАШНЫЕ ДВАДЦАТЬ МИНУТ В МОЕЙ ЖИЗНИ», бредущего вдоль улицы с бутылкой виски в руках. У него были длинные светлые волосы, космами свисающие из-под кепки. Из-под ремня плотно облегающих джинсов выглядывал пистолет. Ирма следила за ним сквозь прозрачные гардины, закрывающие окно спальни, пока мужчина не скрылся из вида, затем она прокралась вниз и забаррикадировала дверь, тем самым как бы сбрасывая с себя дурное наваждение.
Не все были мертвы. Если остался один хиппи, значит, появятся и другие мужчины. И все они окажутся насильниками. И они могут изнасиловать ее.  Рано или поздно они найдут ее и изнасилуют.
В это утро, едва рассвело, она прокралась на чердак, где хранились вещи, принадлежавшие ее отцу. Моряк торгового флота, он бросил мать Ирмы в конце шестидесятых. Мать рассказала Ирме об этом честно и откровенно. Ее отец был настоящее животное, он напивался, а потом хотел насиловать ее. Они все такие. Когда выходишь замуж, это дает мужчине право насиловать тебя, когда только он пожелает. Даже днем. Мать Ирмы описывала уход своего мужа в трех словах, тех же самых, которыми уже сама Ирма могла бы сопроводить смерть каждого мужчины, каждой женщины и каждого ребенка на земле: «Невелика потеря».
В большинстве коробок лежали дешевые безделушки, купленные в разных портах мира — сувениры из Гонконга, Сайгона, Копенгагена. Там же находились альбомы с фотографиями. Большинство снимков запечатлели ее папашу на палубе, иногда улыбающегося и обнимающего дружков за плечи. Что ж, возможно, болезнь, которую называют Капитан Мертвая Хватка, добралась и до него, где бы он ни был. Невелика потеря.
Но там была еще деревянная коробка, закрывающаяся на маленькие золоченые крючки, и в этой коробке лежал пистолет. «Кольт» 45-го калибра. Он возлежал на красном бархате, а в тайнике под красным бархатом было спрятано несколько пуль. Они были зелеными и казались отсыревшими, но Ирма подумала, что они все равно отлично справятся со своей задачей. Ведь пули были металлические. Они не портятся, как сыр или молоко.
Ирма зарядила «кольт» при тусклом свете единственной лампочки, освещавшей чердак, а затем отправилась завтракать в кухню. Теперь она больше не будет прятаться, как мышь в норе. Теперь она вооружена. Пусть насильники боятся.
В тот же день она вышла на террасу почитать книгу на свежем воздухе. Книга называлась «Сатана здравствует и процветает на планете Земля».  Это было мрачное, но увлекательное чтиво. Грешники и льстецы получили свое по заслугам, как и говорилось об этом в книге. Все они исчезли. Кроме нескольких насильников, но Ирма считала, что сможет справиться с ними.  Ведь рядом с ней лежал пистолет.
В два часа светловолосый мужчина снова появился на улице. Он был настолько пьян, что еле держался на ногах. При виде Ирмы лицо его просветлело. Не вызывало никаких сомнений то, насколько он счастлив повстречать «кошечку».
— Эй, детка! — крикнул он. — Здесь только ты да я! Сколько… — Затем выражение ужаса застыло на его лице, когда он увидел, что Ирма, отложив книгу, подняла «кольт».
— Эй, послушай, убери эту штучку… Она заряжена? Эй!.. 
Ирма нажала на спуск. Раздавшийся выстрел моментально убил ее. Невелика потеря.
Джордж Мак-Дугалл жил в Нэйаке, штат Нью-Йорк. Он работал учителем математики в средней школе для трудных подростков. Он и его жена были истовыми католиками, поэтому Гарриет Мак-Дугалл родила ему одиннадцать детей — девятерых мальчиков и двоих девочек. Поэтому между 22 июня, когда его девятилетний сын Джефф стал жертвой того, что потом было определено как «воспаление легких, напоминающее грипп», и 29 июня, когда его шестнадцатилетняя дочь Патриция (о Боже, она была так молода и так испепеляюще красива!) умерла от того, что все — оставшиеся в живых — впоследствии стали называть Капитан Мертвая Хватка, он наблюдал, как двенадцать человек — те, кого он любил больше всего на свете, уходили из жизни, сам же он оставался в добром здравии. В школе он шутил, что никак не может запомнить имена всех своих детей, но последовательность их смерти намертво врезалась в его память: Джефф двадцать второго, Марти и Элен двадцать третьего, его жена Гарриет, Билл и Джордж-младший, Роберт и Стэн — двадцать четвертого, Ричард — двадцать пятого, Дэнни — двадцать седьмого, трехлетний Фрэнк — двадцать восьмого и, наконец, Пэтти — а Пэтти до самого конца чувствовала себя лучше других.
Джордж думал, что сойдет с ума.
Он начал бегать десять лет назад по совету своего лечащего врача. Он не играл в теннис или гандбол, платил детям (своим, конечно) за стрижку газона перед домом и обычно ездил на машине в угловой магазин, если Гарриет посылала его за хлебом. «Вы набираете лишний вес, — сказал ему доктор Уорнер. — Ведете малоподвижный образ жизни. Это вредно для вашего сердца. Попытайтесь бегать».
Поэтому он купил себе спортивный костюм и бегал трусцой каждый вечер, сначала на короткие дистанции, постепенно увеличивая расстояния. На первых порах он чувствовал себя неловко, уверенный, что соседи стучат пальцем по лбу и закатывают глаза, а затем двое мужчин, которым он махал рукой, пробегая мимо, когда они поливали свои газоны, спросили у него разрешения присоединиться к его вечерним пробежкам — возможно, коллектив подразумевал некую безопасность. К тому времени к Джорджу уже присоединились двое его старших сыновей. Пробежки стали чем-то вроде близкого соседства и оставались таковыми, несмотря на то что люди встречались и, побегав, расходились.
Теперь, когда исчезли все, он все равно продолжал бегать. Каждый день. Часами. Только во время бега, когда мысли его были сконцентрированы на шорохе теннисных тапочек, на ритмичных движениях рук и равномерном дыхании, он терял ощущение накапливающегося в нем сумасшествия. Он не мог совершить самоубийство, так как, будучи истинным католиком, знал, что это смертный грех, и верил, что Бог оставил его в живых для какой-то цели. Поэтому он бегал. Вчера он пробегал почти шесть часов, едва дыша и валясь с ног от усталости и истощения. Ему исполнился пятьдесят один, он был уже далеко не молод и знал, что такие нагрузки вредны для него, но в другом, более важном и значительном смысле, это было  единственным занятием, которое помогало ему.
Поэтому он встал с первыми лучами зари после почти бессонной ночи (у него в уме постоянно кружилась одна и та же мысль: Джефф — Марти — Элен — Гарриет — Билл — Джордж-младший — Роберт — Стэн — Ричард — Дэнни — Фрэнк — Петти — и — я — думал — что — она — поправится) и надел спортивный костюм. Он вышел из дома и побежал по вымершим улицам города, иногда наступая ногой на осколки стекла, раз даже споткнувшись о телевизор, лежащий на тротуаре.
Поначалу он бежал трусцой, но затем почувствовал необходимость ускорять и ускорять бег, чтобы оставлять позади преследующие его мысли. Он бежал трусцой, потом прыжками, затем перешел на спортивный бег и, наконец, припустил во всю прыть — пятидесятилетний седой мужчина в сером спортивном костюме и белых теннисках несся по опустевшим улочкам городка, как будто все темные силы ада гнались за ним. В одиннадцать пятнадцать с ним случился обширный инфаркт, и он упал замертво на перекрестке Оак- и Пайн-стрит. На лице его застыло выражение благодарности.
Миссис Эйлин Драммонд из Клюистона, штат Флорида перепила мятного ликера вечером второго июля. Она хотела напиться, потому что, когда была пьяна, не вспоминала о своей семье, а ликер был единственным видом алкоголя, который она переносила. За день до этого она нашла коробочку с марихуаной в комнате своего умершего шестнадцатилетнего сына и обкурилась, но от этого ей стало еще хуже. Она весь день просидела в гостиной, рыдая над фотографиями покинувших ее близких.
Поэтому в этот день она выпила целую бутылку ликера, ей стало плохо, и пришлось прочистить желудок. Затем она поднялась в спальню, закурила, заснула с зажженной сигаретой и сожгла дом. Он сгорел дотла. Теперь ей уже ни о чем не нужно было думать. Ветер был довольно сильный, поэтому она заодно сожгла и большую часть Клюистона. Невелика потеря.
Артур Стимсон жил в Рино, штат Невада. Днем двадцать девятого, после купанья в озере, он наступил на ржавый гвоздь. Рана стала причиной гангрены. Он поставил себе диагноз по гнилостному запаху и попытался ампутировать ступню. В середине операции он упал в обморок и умер от шока и потери крови в фойе казино Тоби Гэрраха, где попытался заняться вивисекцией.
В Суэнвилле, штат Мэн десятилетняя девочка по имени Кандис Моран упала с велосипеда и умерла от травмы черепа.
Милтон Краслоу, фермер из Нью-Мексико, был укушен гремучей змеей и умер полчаса спустя.
В Мидлтауне, штат Кентукки жила Джуди Хортон, которую вполне устраивал ход событий. Джуди было семнадцать, и она была очень хорошенькой. Два года назад она сделала две серьезнейшие ошибки: позволила сделать себя беременной и позволила родителям уговорить себя выйти замуж за юношу, виновного в этом, — студента четвертого курса политехнического университета. В пятнадцать лет ей очень льстило, что на нее обращают внимание студенты колледжей (даже если они и были первокурсниками), и она так и не могла понять, почему позволила Уэлдо Хортону, так звали этого придурка, «взять власть» над ней. И если уж ей и предстояло забеременеть, то почему именно от него? Джуди позволяла «взять власть» над собой и Стиву Филлипсу, и Марку Коллинзу; оба они играли в футбольной команде Мидлтауна, а она была их поклонницей. И если бы не этот старый придурок Уэлдо, то и дальше все шло бы очень хорошо. К тому же Стив или Марк были бы более подходящими мужьями. У обоих были широкие плечи, а у Марка еще и великолепные светлые волосы до плеч. Но это был именно Уэлдо, просто не мог быть кто-то другой. Ей оставалось только заглянуть в календарь и произвести расчеты. А после рождения ребенка ей не нужно было делать Даже этого. Ребенок был вылитым папашей. Придурок.
Поэтому целых два года она боролась, выполняя нудную, грязную работу в дешевых ресторанчиках и мотелях. А Уэлдо в это время учился. Получилось так, что она возненавидела университет, в котором учился Уэлдо, больше всего, даже больше, чем ребенка или даже самого Уэлдо. Если он так уж сильно хотел обзавестись семьей, почему же тогда он не бросит учебу и не подыщет себе работу? Она  ведь сделала это. Но и ее, и его родители не позволили этого. Оставшись наедине, Джуди уговорила бы его (обычно она вырывала у него обещание сделать то или другое в постели, прежде чем позволяла прикоснуться к себе), но все четверо родственников постоянно совали нос в их дела. О, Джуди, все пойдет намного лучше, если Уэлдо получит хорошую работу. О, Джуди, ты будешь чувствовать себя намного лучше, если будешь почаще посещать церковь. О, Джуди, жуй дерьмо и улыбайся. Пока не прожуешь все  это.
А затем появился супергрипп и одним махом разрешил все ее проблемы. Родители ее умерли, ее маленький мальчик Пити умер (это было печально, но она оправилась от потери за пару дней), затем умерли родители Уэлдо, а затем и сам Уэлдо отправился на тот свет, и теперь она была абсолютно свободна. Мысль, что и она сама может умереть, никогда не приходила ей в голову, и она, конечно, осталась в живых.
Они жили в огромном, нелепо спланированном доме в центре Мидлтауна. Одной из причин, почему Уэлдо остановил свой выбор именно на этом доме (у Джуди, конечно, не было права голоса), был огромный холодильник, размещавшийся в подвале. Они въехали в дом в сентябре 1988-го, их квартира находилась на третьем этаже, и кому приходилось сносить вниз мясо и гамбургеры? Угадайте с третьей попытки. Первые две не считаются. Уэлдо и Пити умерли дома. К тому времени медицинская помощь оказывалась только большим шишкам, а все морга были битком набиты (да и вообще это были ужасные места, Джуди даже под страхом смерти не приблизилась бы к ним на пушечный выстрел), но электричество еще не отключили. Поэтому она спустила тела вниз и положила в холодильник.
Три дня назад в Мидлтауне, наконец, отключили электричество, но внизу было еще довольно прохладно.
Джуди знала это наверняка, потому что ходила смотреть на мертвые тела три или четыре раза в день. Себя она убеждала, что просто проверяет. Что же еще это могло быть? Ведь не было же это злорадством с ее стороны?
Днем второго июля она, спустившись вниз, забыла подложить резиновый клин под дверь холодильной камеры. Дверь захлопнулась позади нее на защелку. Именно тогда, после двух лет пользования этим холодильником, она впервые заметила, что с внутренней стороны у двери нет ручки. К тому времени внутри было уже слишком тепло, чтобы сразу замерзнуть, но не слишком холодно, чтобы сразу умереть. В конце концов Джуди Хортон умерла в компании своего мужа и сына.
Ричард Хоггинс, молодой чернокожий, всю свою жизнь прожил в Детройте, штат Мичиган. Он был любителем отличного белого порошка, который он называл «хираин», уже больше пяти лет. Во время эпидемии супергриппа он пережил страшнейшую ломку, так как все торговцы и наркоманы, которых он знал, либо умерли, либо покинули город.
В этот яркий летний полдень он сидел на захламленном крыльце, пил теплый ананасовый сок и мечтал о маленькой — крошечной — дозе. Он вспомнил об Али Мак-Фарлейне и о том, что говорили об Али на улицах, как раз перед началом всего этого дерьма. Люди говорили, что Али, третий по значению торговец наркотиками в Детройте, как раз получил огромную партию товара. Значит, всем будет хорошо. Никакого коричневого дерьма. Белоснежный китайский порошок и остальной товар в большом ассортименте.
Ричи не знал наверняка, где Мак-Фарлейн мог хранить такую огромную партию — да и обладание подобной информацией было опасно для жизни, — но ходили упорные слухи, что если бы полиция хорошенько поискала на Гросс-пойнт, в доме, якобы купленном Али для своего дядюшки, то Али исчез бы с лица земли прежде, чем молодая луна набрала бы силу.
Ричи решил прогуляться на Гросс-пойнт. А что еще ему оставалось делать? Он разыскал адрес Эрвина Д. Мак-Фарлейна в телефонном справочнике Детройта и отправился туда. Было уже совсем темно, когда он добрался до Цели, ноги у него ныли от продолжительной ходьбы. Теперь он даже не пытался убеждать себя, что это обычная прогулка; он хотел уколоться, он сгорал от предвкушения кайфа.
Виллу окружал серый каменный забор. Ричи черной тенью перемахнул через него, порезав руки о битое стекло, которым был усыпан край забора. Когда он разбил окно, чтобы влезть внутрь, завыла сигнализация, заставив его броситься прочь от дома, но потом он вспомнил, что в городе не осталось полиции, чтобы ответить на вызов. Он вернулся назад, взвинченный и мокрый от пота.
Электричество не работало, а в этом чертовом доме было больше двадцати комнат. Ему придется ждать до утра, к тому же понадобится не менее трех недель, чтобы хорошенько перерыть все в этом доме. А товар может оказаться вообще в другом месте. Господи! Ричи почувствовал, как волна разочарования и отчаяния охватывает его. Но он, по крайней мере, может поискать хотя бы в самых доступных и очевидных местах.
И он нашел дюжину пластиковых мешочков, набитых белым порошком, в ванной на втором этаже. Они были в смывном бачке, этом старом, как мир, тайнике. Ричи смотрел на мешочки, обмирая от желания, смутно думая о том, что Али, должно быть, хорошенько подмазал всем нужным людям, если позволял себе держать такое добро в туалетном бачке. Для одного человека этого добра хватило бы на добрых шестнадцать столетий.
Он отнес один мешочек в хозяйскую спальню и разорвал его над покрывалом. Руки у него дрожали, когда он готовил себе дозу. Ему даже в голову не пришло подумать, в каких пропорциях нужно развести эту гадость для дураков. Самый крепкий состав, который Ричи когда-либо покупал на улицах, был 12-процентным раствором. Он принес ему настолько глубокий сон, что это, скорее всего, было комой. Тогда Ричи и глазом не успел моргнуть. Просто в ушах зазвенело, и он моментально провалился в черноту.
Он перетянул руку повыше локтя и сделал себе укол. Состав был 96-процентный. Он сразу же попал в кровь, и Ричи свалился на мешочки с героином, пачкая сорочку порошком. Спустя шесть минут он был мертв. Невелика потеря.

Глава 39

Ллойд Хенрейд стоял на коленях. Бессмысленно улыбаясь, он напевал какую-то мелодию. То и дело он забывал, что именно напевает, тогда улыбка сходила с его лица, он начинал всхлипывать, затем забывал, что плачет, и снова принимался напевать. Песня, которую он мурлыкал, называлась «Скачки в Кейптауне». То и дело вместо мелодии или всхлипываний он произносил: «Ду-у-да, ду-у-да». В блоке усиленного режима было очень тихо, если не считать всхлипываний, мурлыканья, случайных «ду-у-да» да тихого царапанья ножки от кровати по полу. Ллойд пытался подвинуть к себе тело Траска, чтобы дотянуться до его ноги. Пожалуйста, официант, принесите мне еще салат из шинкованной капусты и вторую ногу.
Ллойд походил на человека, севшего на строжайшую диету. Тюремная одежда болталась на нем, как спущенные паруса. Последней едой, которую приносили ему в камеру, был завтрак восемь дней назад. Кожа на лице Ллойда истончилась, обтягивая каждый выступ черепа. Ввалившиеся глаза сияли нездоровым блеском. Губы обнажали оскал зубов. На голове были видны плешины — у Ллойда начали выпадать волосы. Он был похож на сумасшедшего.
— Ду-у-да, ду-у-да, — шептал Ллойд, орудуя кроватной ножкой. Когда-то он не знал, зачем калечит себе пальцы, откручивая эту чертову штуку. Когда-то он считал, что знает, что такое настоящий голод. Тот голод был просто разгулявшимся аппетитом по сравнению с тем, что он испытывал теперь.
— Скачи всю ночь… скачи весь день… ду-у-да…
Ножка зацепилась за штанину Траска, но улов сорвался. Ллойд, опустив голову, разрыдался как ребенок. Позади него, безразлично брошенный в угол, валялся скелетик крысы, которую он убил в камере Траска 29 июня, пять дней назад. Розовый хвост крысы все так же свисал с обглоданного позвоночника. Несколько раз Ллойд пытался съесть и хвост, но тот оказался слишком жестким. В туалетном бачке, несмотря на все попытки Ллойда сохранить запас воды, почти ничего не осталось. В камере воняло мочой, Ллойд мочился в коридор, чтобы не загрязнять свой запас воды. Он не мог — и это было вполне понятно, учитывая радикально сократившееся количество еды, — опорожнять кишечник.
Припасенную еду Ллойд съел слишком быстро. Теперь он это понимал. Тогда он считал, что должен же кто-нибудь прийти. Он не мог поверить…
Он не хотел есть Траска. Мысль о том, что можно съесть Траска, была просто ужасна. Прошлой ночью он прихлопнул тапком таракана и живьем съел его, чувствуя, как тот шевелится у него во рту, пока он не перекусил таракана зубами. Правда, оказалось не так уж и плохо, намного вкуснее, чем крыса. Нет, он не хотел есть Траска. Он не хотел становиться каннибалом. Это было все равно что опуститься до уровня крысы. Он просто подтянет Траска поближе и… но только в крайнем случае. В самом крайнем. Ллойд слышал, что человек может очень долго прожить без еды, пока у него есть вода.
(Воды осталось не так уж много, но я не буду пока думать об этом сейчас, не теперь, не теперь.) 
Он не хотел умирать. Он не хотел умереть от голода. Он был переполнен ненавистью. Ненависть ленивыми, медленными шажками наполняла его в течение последних трех дней, разрастаясь вместе с голодом. Ллойд предположил, что если бы его давно сдохший любимый кролик умел думать, он точно так же возненавидел бы Ллойда (теперь он очень много спал, и ему постоянно снился этот кролик, его вздутое туловище, клочьями висящий мех, черви, копошащиеся в его глазницах и, что было хуже всего, окровавленные лапки: когда Ллойд просыпался, то с мрачным удивлением оглядывал свои собственные руки). Ненависть Ллойда объединилась в простое осязаемое понятие, и понятие это было: ключ. 
Он был заперт. Когда-то казалось вполне правильным и закономерным, что это так. Он был одним из испорченных парней. Не такой  уж плохой; Лентяй, вот кто был действительно испорченным. Маленькие пакости — вот единственное, на что был способен Ллойд без Лентяя. И все-таки он разделял с Лентяем определенную часть вины. Был же Задавака Джордж в Лас-Вегасе и трое жертв из белого «континенталя». Он участвовал во всем этом и считал, что должен понести наказание. Он считал, что должен отсидеть какое-то время, небольшой срок. Конечно, никто добровольно не согласится на подобное, но если уж тебя застукали на горячем, приходится расхлебывать все до конца. Как он и сказал своему адвокату, он действительно считал, что заслужил лет двадцать за свое участие в «убийстве в трех штатах». Но только не электрический стул, упаси Боже. Мысль о Ллойде Хенрейде, пронзенном молнией, была просто… она была просто безумием. Но у них имелся ключ, и в этом было все дело. Они могли держать его взаперти и поступать с ним по собственному усмотрению.
В последние три дня Ллойд начал смутно понимать символическую, талисманную  сущность и силу ключа. Ключ был наградой за игру по правилам. При нарушении правил тебя могли закрыть на замок. К тому же с ключом приходят определенные прерогативы. Так, можно забрать у человека десять, двадцать или даже сорок лет жизни. А можно нанять и такого типа, как, например, Громила, чтобы избить до полусмерти. Можно даже отнять жизнь на электрическом стуле.
Но обладание ключом не дает им права уйти и оставить человека запертым, умирающим от голода. Это не дает им права заставлять его питаться дохлыми крысами и пытаться грызть сухую солому из матраца. Это не дает им права оставлять человека в конуре, где он будет вынужден съесть заключенного из соседней камеры, чтобы остаться в живых (если, конечно, можно будет дотянуться до него, вот так — ду-у-да, ду-у-да).
Есть определенные вещи, которые нельзя делать с людьми. Обладание ключом дает многое, но не больше. Его бросили умирать здесь ужасной смертью, хотя ведь могли и выпустить на волю. Он не был убийцей-маньяком, пускающим в расход первого встречного, что бы там ни писали о нем в газетах. Маленькие пакости — единственное, на что был способен Ллойд до встречи с Лентяем.
Поэтому он ненавидел, и ненависть требовала от него выжить… или хотя бы попытаться сделать это. Поначалу ему казалось, что ненависть и страстное желание выжить были бесполезными вещами, потому что все те, у кого был ключ, умерли от гриппа. Все они находились вне досягаемости его мести. Но по мере усиления голода Ллойд понял, что грипп не убил их.  Он мог убить потерпевших, таких как он, он мог убить всяких там Громил, но не дерьмовых охранников, потому что у этого дерьма был ключ. Грипп не должен был убить начальника или всю охрану — надзиратель, сказавший, что все служащие больны, должно быть, был отъявленным лжецом. Не должны были умереть и офицеры, окружные шерифы или агенты ФБР. Грипп не затронул тех, кто обладал ключом. Он не посмел. Но Ллойд доберется до них. Если он проживет достаточно долго, чтобы выбраться отсюда, он обязательно достанет  их.
Ножка снова зацепилась за штанину Траска.
— Давай, — прошептал Ллойд. — Давай, двигайся сюда… девушки поют веселые песни… весь ду-у-да-день.
Тело Траска медленно скользило по полу его камеры. Ни один рыбак не подсекал рыбу осторожнее, чем Ллойд подсекал Траска. Один раз штанина Траска разорвалась, и Ллойду пришлось зацепиться за другое место. Но, конечно, нога Траска оказалась достаточно близко, чтобы Ллойд мог протянуть руку сквозь решетку и подтянуть тело ближе к себе… если бы он захотел.
— Никаких претензий, — прошептал он Траску, прикоснулся к его ноге и погладил ее, — Никаких личных претензий, я не собираюсь есть тебя, приятель. Пока обстоятельства не вынудят меня сделать это.
Он даже не осознавал, что у него потекла слюна.
И вдруг в пыльном пепельно-сером сумраке Ллойд услышал нечто: поначалу звук был настолько далеким и таким странным — скрежетание железа по железу, — что ему показалось, будто это только сон. Сон и бодрствование стали для него теперь очень похожими: он почти бессознательно пересекал границу этих состояний.
Но когда раздался голос, Ллойд выпрямился на своей койке, глаза его, казавшиеся особенно огромными на обострившемся от голода лице, широко распахнулись. Голос звучал Бог весть как далеко, он доносился откуда-то из административного крыла, затем с лестничного пролета, затем в коридоре, соединяющем комнаты для свиданий с центральным блоком камер, где и находился Ллойд. И наконец достиг его ушей:
— Ку-у-у-у-ку-у-у-у! Есть кто-нибудь? 
И странно, но первой мыслью Ллойда было: «Не отвечай. Может быть, он уйдет». 
— Есть кто живой? Считаю: раз, два… Ладно, я здесь сам по себе и собираюсь отряхнуть пыль Финикса со своих ног… 
Наконец паралич прошел Ллойд катапультировался с койки, схватил ножку от кровати в руки и стал колотить ею по решетке.
— Нет! — крикнул он — Нет! Не уходи! Пожалуйста, не уходи!
Голос, теперь уже ближе, теперь доносящийся с лестничного пролета между административным крылом и этим этажом:
— Мы съедим тебя, мы так тебя любим… и о, кто-то так… голоден. —  Затем последовал ленивый смешок.
Ллойд, выронив ножку, схватился обеими руками за решетку. Теперь он уже слышал шаги, доносящиеся из коридора, ведущего к его блоку. У Ллойда чуть не хлынули слезы облегчения… после всего пережитого он был спасен… но в сердце его не было радости, только страх, все возрастающий ужас, заставивший Ллойда пожалеть, что он не промолчал. Промолчал? Боже мой! Что могло быть хуже голодной смерти?
Голод заставил его вспомнить о Траске. Тело Траска лежало на спине в пыльных, пепельных сумерках, одна нога его была просунута в камеру Ллойда, в области икроножной мышцы была заметна довольно значительная недостача. В мясистой  части икры. Там же виднелись следы зубов. Ллойд знал, чьи зубы оставили эти следы, но сами воспоминания о завтраке, состоящем из филе Траска, были весьма смутными. Но все равно непреодолимое чувство отвращения, вины и ужаса захлестнуло его. Ллойд метнулся к решетке и толкнул ногу Траска обратно в его камеру. Затем, оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что обладатель голоса еще не появился, он потянулся через решетку, вжимаясь в нее всем телом, и потянул штанину Траска вниз, скрывая содеянное.
Конечно, спешить было некуда, потому что решетчатые двери, отделяющие камеры от административного крыла, были закрыты, а так как электричество не работало, то и кнопка автоматического открытия дверей не действовала. Его спаситель должен был вернуться назад и найти ключ. Он должен был…
Ллойд замычал, когда электрический мотор, заставляющий двери открываться, с визгом ожил. Тишина тюремных камер магически подчеркивала знакомый звук открывающихся дверей. Затем раздались спокойные, уверенные шаги по коридору между камерами.
Приведя Траска в порядок, Ллойд снова вернулся к Двери своей камеры; но теперь, сам не желая того, он отступил на два шага назад. Он посмотрел на пол коридора, и первое, что он увидел, была пара пыльных ковбойских ботинок с загнутыми носами и скошенными каблуками, и Ллойд сразу подумал, что и у Лентяя были точно такие же. Ботинки остановились перед его камерой.
Взгляд Ллойда медленно поднимался, охватывая вытертые джинсы, спускающиеся на ботинки, кожаный ремень с медной пряжкой (различные астрологические знаки внутри двух концентрических кругов), джинсовая куртка с рисунком на каждом нагрудном кармане — желтое улыбающееся лицо на одном и свинья в фуражке полицейского на другом, а под ней надпись: «КАК ТВОЯ СВИНИНКА?». Когда взгляд Ллойда добрался до темного румяного лица Ренделла Флегга, тот вскрикнул: «Ху!»  Единственный звук, эхом отозвавшийся в вымерших тюремных камерах и вернувшийся обратно. Ллойд отпрыгнул, споткнулся о собственную ногу, упал и расплакался.
— Все хорошо, — успокоил его Флегг. — Эй, приятель, все в порядке. Все просто отлично.
Ллойд всхлипнул:
— Можешь выпустить меня отсюда? Пожалуйста, выпусти меня. Я не хочу повторить участь моего кролика, я не хочу закончить, как он, это просто нечестно, если бы не Лентяй, я по-прежнему осмеливался бы только на мелкие проступки, пожалуйста, выпустите меня отсюда, мистер, я сделаю все, что захотите.
— Ах ты бедняга. Выглядишь, как реклама летнего отпуска, проведенного в Дахау.
Несмотря на сочувствие, звучащее в голосе Флегга, Ллойд не мог заставить себя поднять глаза выше колен этого посетителя. Если он снова взглянет ему в лицо, то это убьет его. Это было лицо дьявола.
— Пожалуйста, — пробормотал Ллойд. — Выпустите меня, пожалуйста. Я умираю от голода.
— И сколько же времени ты торчишь здесь, приятель?
— Не знаю, — ответил Ллойд, вытирая глаза тощими пальцами. — Очень долго.
— И как тебе удалось выжить?
— Я знал, что меня ожидает, — объяснил Ллойд ногам, обтянутым голубыми джинсами — Я припрятывал пищу, которую нам приносили. Вот так.
— А не случалось ли тебе лакомиться вон тем приятелем из соседней камеры?
— Что? — прохрипел Ллойд. — Что?  Нет! Ради Бога! Что вы обо мне  думаете?! Мистер, мистер, пожалуйста…
— Его левая нога кажется немного худее, чем правая. Это единственная причина, вызвавшая мое любопытство, дружок.
— Я ничего об этом не знаю, — прошептал Ллойд. Он дрожал как осиновый лист.
— А как насчет мистера Крысы? Каков он на вкус?
Ллойд закрыл лицо руками и ничего не ответил.
— Как тебя зовут?
Ллойд попытался ответить, но из его груди вырвался лишь глухой стон.
— Итак, твое имя, солдат?
— Ллойд Хенрейд. — Он попытался подумать, что же сказать еще, но его разум представлял теперь первозданный хаос. Он испугался, когда адвокат сказал, что его могут посадить на электрический стул, но и тогда он не был напуган вот так.  За всю свою жизнь он не боялся вот так. —  Это все Лентяй придумал! — наконец воскликнул он. — Это Лентяй должен находиться здесь, а не я!
— Посмотри на меня, Ллойд.
— Нет, — прошептал Ллойд. Глаза его бешено вращались.
— А почему нет?
— Потому что…
— Продолжай.
— Потому что, я думаю, вас не существует на самом деле, — прошептал Ллойд. — А если вы реальны… мистер, если вы существуете на самом деле, значит, вы — дьявол.
— Посмотри на меня, Ллойд.
Ллойд беспомощно поднял глаза на это темное, румяное, усмехающееся лицо, взирающее на него сквозь решетку. Правая рука этого человека держала что-то рядом с правым глазом. От одного взгляда на этот предмет Ллойда бросило сначала в холод, потом в жар. Предмет напоминал черный камень, настолько темный, что казался куском смолы. В центре камня была красная прожилка, и Ллойду это показалось ужасным глазом, окровавленным, полуоткрытым, всматривающимся в него. Затем Флегг слегка повернул камень в своих пальцах, и красная прожилка в темном камне приобрела очертания… ключа. Флегг поворачивал камень. И прожилка превращалась то в глаз, то в ключ.
Глаз. Ключ.
Флегг пропел:
— Она принесла мне кофе… она принесла мне чай… она принесла мне… все на свете… все, кроме ключа. Ведь так, Ллойд?
— Так, — сипло ответил Ллойд. Он не мог оторвать взгляда от темного камня. Флегг ловко перебирал его пальцами, как фокусник, проделывающий трюк.
— Вот теперь ты стал человеком, осознающим истинную цену ключа, — произнес мужчина. Темный камень исчез в его кулаке и неожиданно появился снова, но уже в другой руке — Я уверен, что ты именно такой человек. Потому что ключ открывает двери. А есть ли что-нибудь более важное, чем открывание дверей, Ллойд?
— Мистер… Я ужасно голоден…
— Конечно, — ответил темноликий мужчина. Его лицо приобрело сосредоточенное, завораживающее выражение, но выглядело это весьма гротескно. — Боже мой, да разве крыса может заменить настоящую еду? А известно ли тебе, что я ел на завтрак? Я съел отличный, огромный сэндвич — венский батон с ростбифом, зеленым луком и несметным количеством приправ. Здорово звучит?
Ллойд кивнул головой, на его горящие глаза навернулись слезы.
— Затем домашние булочки и горячий шоколад со сливками, а на десерт… святые угодники, я же мучаю  тебя, не так ли? Вот оно, мое плохое воспитание. Извини. Сначала я выпущу тебя отсюда, а затем мы поищем что-нибудь съестное, хорошо?
Ллойд настолько окаменел, что даже не смог кивнуть. Он решил, что человек с ключом действительно дьявол, более того, он мираж, и этот мираж будет стоять перед его камерой, пока Ллойд не упадет замертво, он со счастливой улыбкой будет рассуждать о Боге и святых угодниках, приправах и прочих лакомствах, вертя в руках этот странный темный камень. Однако теперь сочувствие на лице этого мужчины казалось достаточно реальным, и в звуке его голоса сквозило искреннее осуждение себя. Черный камень снова исчез в его стальном кулаке. А когда кулак разжался, то перед удивленным взором Ллойда предстал плоский серебряный ключ, лежащий на ладони незнакомца.
— Мой Бог! —  прохрипел Ллойд.
— Понравилось? — удовлетворенно спросил темноликий. — Я обучился этому трюку в Секакьюсе, штат Нью-Джерси, Ллойд. Секакьюс — это родина самых огромных в мире свиноферм.
Он склонился и вставил ключ в замок двери камеры Ллойда И это было странно, потому что, насколько ему подсказывала память (которая, правда, в настоящий момент не слишком хорошо служила Ллойду), в этих камерах вовсе не было  замочных скважин, потому что все двери открывались и закрывались автоматически. Но он не сомневался ни на секунду, что серебряный ключ справится со своей задачей. Когда ключ встал на место, Флегг отступил и, улыбаясь, взглянул на Ллойда, и того снова охватило отчаяние. Это был всего лишь трюк.
— Я не представился. Моя фамилия Флегг, с двумя «г». Рад познакомиться.
— Взаимно, — прохрипел Ллойд.
— И мне кажется, что, прежде чем я открою эту камеру и мы отправимся обедать, нам необходимо прийти к некоему взаимопониманию, Ллойд.
— Конечно, — ответил Ллойд и снова заплакал.
— Я хочу сделать тебя своей правой рукой, Ллойд. Ты станешь для меня кем-то вроде святого Петра. Когда я открою эту дверь, то отдам ключи от королевства прямо в твои руки. Это большая честь, не так ли?
— Да, — снова пугаясь, прошептал Ллойд. Теперь было абсолютно темно. Флегг был всего лишь темной тенью, но глаза его были по-прежнему отлично видны. Казалось, они светятся в темноте, как глаза рыси, один фосфоресцирующий огонек слева, другой — справа, Ллойд ощутил, как его охватывает панический ужас, но еще что-то другое поднималось в нем: нечто вроде религиозного экстаза. Удовольствие. Удовольствие быть избранным.  Чувство, что ему удалось победить… в чем-то.
— Тебе ведь хотелось бы свести счеты с людьми, бросившими тебя здесь, ведь так?
— Правильно, ответил Ллойд, моментально забывая о накатившем на него ужасе. Страх утонул во всепоглощающей, беспощадной ненависти.
— И не только с этими людьми, но и с теми, кто мог бы совершить подобное, — предположил Флегг. — Ведь это определенный тип личности. Для таких людей ты не что иное, как отбросы общества, мусор. Потому что они слишком высокомерны и заносчивы. Они считают, что у таких, как ты, нет права на жизнь.
— Правильно, — опять подтвердил Ллойд. Его голод внезапно видоизменился, превратившись в иной тип голода. Он изменился так же определенно и четко, как черный камень превратился в ключ. Этот человек выразил весь комплекс чувств, испытываемых им, в паре простых и четких предложений. Он хотел свести счеты не только с привратником — о, вот наш великомудрый подонок, вот так дела, ну что, хочешь сказать еще что-нибудь остроумное? —  потому что этот привратник не был один. У привратника был ключ — это, конечно, так, но не привратник сделал  ключ. Кто-то дал ему его. Ллойд считал, что ключ ему дал начальник тюрьмы, но и начальник не сам изобрел этот ключ. Ллойд хотел найти создателей и кузнецов. Они должны быть не подвластны гриппу, и у него, Ллойда, было к ним дело. Да, это было отличное  дело.
— Знаешь, что говорится в Библии о таких людях? — спокойно спросил Флегг. — Там сказано, что возвеличившиеся должны быть унижены, богатые — разорены, а упрямцы — сломлены. И знаешь, что там сказано о таких, как ты, Ллойд? Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. И там же сказано, что блаженны нищие духом, ибо они узрят Господа.
Ллойд согласно кивал. Кивал и плакал. На мгновение ему даже показалось, что вокруг головы Флегга образовался сияющий нимб, настолько яркий, что если бы он смотрел на него дольше, то сжег бы глаза. Затем сияние исчезло… как будто его вообще здесь никогда не было, да его и не должно было быть, потому что Ллойд по-прежнему отлично видел в темноте.
— Пока ты не слишком умен, — произнес Флегг, — но ты первый. И у меня такое чувство, что ты можешь стать очень преданным. Ты и я, Ллойд, мы отправимся очень далеко. Для таких людей, как мы, наступили отличные времена. Для нас все только начинается. Единственное, что мне от тебя нужно, это слово.
— С-слово?
— Что мы будем всегда вместе, ты и я. Никаких отречений и предательств. Никаких засыпаний, на посту. Очень скоро появятся и другие — они уже в дороге на запад, — но пока есть только мы. Я дам тебе ключ, если ты дашь мне клятву.
— Я… клянусь, — сказал Ллойд, и слова, казалось, зависли в воздухе, странно вибрируя. Он прислушался к этой вибрации, склонив голову на бок. Он почти видел эти два слова — мрачно сияющие, так отражается северное сияние в глазах мертвеца.
Но он забыл о них, когда ключ стал поворачиваться в замочной скважине. А в следующее мгновение замок упал к ногам Флегга. Серый дымок вился из замочной скважины.
— Ты свободен, Ллойд. Выходи.
Не веря собственным глазам, Ллойд нерешительно потрогал прутья решетки, как будто опасался обжечься о них; и в самом деле, они действительно казались теплыми. Когда Ллойд толкнул дверь, та легко и беззвучно поддалась. Он уставился в горящие глаза своего спасителя.
Что-то было положено в его руку. Ключ.
— Теперь это твое, Ллойд.
— Мое?
Флегг обхватил пальцы Ллойда и сомкнул их вокруг ключа… и Ллойд почувствовал, как предмет шевелится внутри его кулака, как он меняется.  Хрипло всхлипнув, Ллойд раскрыл ладонь. Ключ исчез, а на его месте оказался черный камень с красной прожилкой. Он поднял камень вверх, переворачивая его то так, то этак. Камень превращался то в ключ, то в череп, а потом снова в окровавленный полузакрытый глаз.
— Мой, — сам себе ответил Ллойд. Теперь он уже без посторонней помощи сомкнул кулак, сильно сжимая камень.
— Может быть, нам стоит пообедать? — спросил Флегг — Сегодня ночью нам предстоит продолжительное путешествие.
— Обед, — произнес Ллойд — Отлично.
— Нам нужно очень многое сделать, — счастливо сказал Флегг. — И нам нужно действовать очень быстро. — Они вместе направились к лестнице, мимо мертвых, лежащих в своих камерах. Когда Ллойд качнулся от слабости, Флегг поддержал его, схватив за руку. Ллойд взглянул в это усмехающееся лицо, и взгляд его выражал не просто благодарность. Он смотрел на Флегга с выражением еще не осознаваемой любви.

Глава 40

Ник Андрос забылся тревожным сном на диване в кабинете шерифа Бейкера. На нем были только плавки, все тело было мокрым от пота. Последнее, о чем он подумал, погружаясь в тяжелый сон, было то, что к утру он умрет: темноликий мужчина, постоянно преследующий его в ночных кошмарах, каким-то образом пробьет тончайший барьер сна и овладеет им.
Это было странно. Глаз, который Рей Бут погрузил во мрак, проболел два дня. Затем, на третий, чувство, что огромный кронциркуль вонзился ему в голову, поблекло и превратилось в тупую боль. Теперь этим глазом он видел только серое расплывчатое пятно, серую кляксу, в которой иногда двигались тени и формы, или казалось, что движутся. Но не поврежденный глаз убивал его; это делала огнестрельная рана в ноге. Он не продезинфицировал рану сразу. Боль в глазу была настолько сильной, что он не замечал ничего другого. Пуля задела правую ногу, оцарапав от бедра до колена; на следующий день он нащупал отверстие от пули в брюках с некоторым удивлением. А еще на следующий день, 30 июня, края раны покраснели и все мышцы ноги начали невыносимо болеть.
Ник, доковыляв до кабинета доктора Соумса, отыскал там бутылку с перекисью водорода. Он вылил содержимое бутылки на рану — она была длинной, около десяти дюймов. Это был именно тот случай, когда сарай закрывали на замок после кражи лошади. К тому времени уже вся правая нога ныла, как гниющий зуб, а под кожей Ник видел предательские красные кровяные линии, отходящие от присохшей сверху раны и несущие с собой яд. Первого июля он снова отправился в кабинет доктора Соумса и перерыл весь шкафчик с медикаментами в поисках пенициллина. Отыскав упаковку, после мгновенного колебания он проглотил содержимое двух упаковок. Ник прекрасно понимал, что умрет, если его тело отвергнет пенициллин, но подумал, что альтернативой может стать еще более ужасная смерть. Инфекция прогрессировала. Пенициллин не убил его, но и заметного улучшения также не последовало.
Вчера к полудню у него поднялась температура, к тому же он подозревал, что бредил. У Ника было много еды, но есть абсолютно не хотелось; единственное, чего он хотел, это пить стакан за стаканом чистую воду из холодильника, стоящего в кабинете шерифа. Вся вода была почти выпита, когда он заснул (или потерял сознание) вчера вечером. Ник не представлял, где сможет достать еще воды. Но, пребывая в состоянии лихорадки и бреда, он не слишком беспокоился об этом. Очень скоро он умрет, и больше ни о чем не нужно будет беспокоиться. Ник не сходил с ума при мысли о смерти, но сама идея, что он перестанет ощущать боль и беспокойство, несла в себе огромное облегчение. Нога болела, горела и ныла.
Сон его в дни и ночи после убийства Рея Бута вовсе перестал походить на сон. Его сновидения превратились в какое-то наваждение. Казалось, все, кого он когда-либо знал в своей жизни, вернулись под занавес. Руди Спаркмен, указывающий на белый лист бумаги: «Ты как пустая страница».  Его мать, барабанящая подушечками пальцев по линиям и кружочкам на другом листе бумаги: «Здесь написано Ник Андрос, милый. Это ты».  Джейн Бейкер, уткнувшая лицо в подушки и всхлипывающая: «Джонни, мой бедный Джонни».  В его снах доктор Соумс снова и снова просил Джона Бейкера снять рубашку, и снова и снова Рей Бут повторял: «Держите его… я сровняю его с землей… сосунок ударил меня… держите его».  В отличие от других снов, когда-либо виденных им, Нику не нужно было читать в них по губам. Он мог слышать, что говорят люди. Сны эти были потрясающе яркими и живыми. Они бледнели, когда боль в ноге выносила его на поверхность и приближала к пробуждению. Затем, когда он снова погружался в сон, возникала новая сцена. В ней участвовали люди, которых он никогда ранее не видел в своих снах, и это были сны, которые Ник, просыпаясь, помнил наиболее отчетливо.
Он находился где-то на высоком месте. Внизу перед ним, как рельефная карта, простиралась земля. Это была пустыня, а над ней необычайно ярко и четко сияли звезды. Рядом с ним находился мужчина… нет, не человек, но очертания  человека. Как будто фигура была вырезана из ткани реальности, а то, что действительно стояло рядом с ним, было негативом мужчины, черной дырой в облике человека. И голос этой формы шепчет: «Все, что ты видишь, будет твоим, если ты падешь на колени и поклонишься мне».  Ник качает головой, желая отойти подальше от края провала, опасаясь, что фигура может протянуть свои черные руки и столкнуть его вниз.
«Почему ты не говоришь? Почему ты просто качаешь головой?» 
И во сне Ник делает жест, который он проделывал столько раз в реальном мире: накладывает пальцы на губы, а затем ладонь на шею… и вдруг слышит, что говорит чистым, очень красивым голосом: «Я не могу говорить, я глухонемой».
«Но ты можешь. Если захочешь». 
Ник протягивает руку, чтобы прикоснуться к этой фигуре, страх его, ослабленный изумлением, моментально исчезает, и его охватывает невыразимая радость. Но когда его рука касается плеча фигуры, оно сказывается ледяным, настолько ледяным, что, как кажется Нику, он сейчас растопит эту фигуру. Он отдергивает руку, но к пальцам уже успели пристать кристаллы льда. И вот это пришло к нему. Он слышал.  Голос темной фигуры; отдаленный крик ночной птицы; бесконечное стенание ветра. От изумления он снова онемел. Ему открылись новые измерения этого мира, по которым он никогда не тосковал, потому что они были ему не известны, и теперь все это обрушилось на него. Он слышал звуки.  Ему казалось, что он и без объяснений знает предназначение каждого из них. Они были прекрасны. Чарующие звуки.  Он пробежал пальцами по своей сорочке, восхищенно прислушиваясь к шелесту хлопка под пальцами.
Затем темный человек поворачивается к нему, и Ник ужасно пугается. Это существо, кем бы оно ни было, никогда не делает чудес просто так.
— Если ты станешь на колени и поклонишься мне. 
И Ник закрывает лицо руками, потому что он желает все то, что эта черная человекоподобная тень показала ему с этого высокого места в пустыне: города, женщин, сокровища, власть. Но больше всего на свете он желает слышать шорох своей сорочки, когда проводит по ней пальцами, тиканье часов в пустом доме ночью, таинственный шепот дождя.
Но слово, которое он сказал, было: «Нет»,  а затем его снова охватил ледяной холод, и его толкают,  и он летит вниз, беззвучно крича, проваливаясь сквозь эти облачные глубины, падая в запах…
… кукурузы? 
Да, кукурузы. Это был уже другой сон, они переплелись, сливаясь в один, и между ними трудно было провести границу. Он находился в поле, среди зеленеющей кукурузы, пахло летней землей, навозом, зеленью. Он поднимается на ноги и начинает идти сквозь заросли кукурузы, внезапно останавливаясь, когда вдруг понимает, что слышит мягкий шелест стеблей, июльского ветерка, гуляющего по полю… и что-то еще.
Музыку?
Да — какую-то музыку. И во сне он думает: «Так вот что  люди подразумевают под этим». Музыка доносится откуда-то издалека, и он вдет в том направлении, желая узнать, извлекается ли это кружево чудесных звуков из того, что называют «пианино», «труба», «виолончель», или из чего-то еще.
Ноздри ему щекочут горячие запахи лета, над ним купол ослепительно синего неба и везде этот чарующий звук. Ник на вершине счастья. А когда он приближается к источнику чарующих звуков, к музыке присоединяется голос, старческий голос, словно потемневшая кожа, немного проглатывающий и растягивающий слова, будто песня была тушеным мясом, неоднократно подогреваемым, но никогда не теряющим своего букета. Словно загипнотизированный, Ник идет на звук этого голоса.

В тихий сад я пришел на рассвете, 
Запах роз, блеск росы был приветен, 
И услышал я голос с небес: 
«Сын… Господний… ныне воскрес!» 
Он явился. Он говорил, 
Чтобы дух свой я Им укрепил, 
В светлой радости мы пребывали, 
В нам одним лишь доступных далях. 

Когда стихи затихли, Ник раздвинул побеги и в просвете увидел домик, скорее даже хижину, с ржавой бочкой слева и старенькими качелями справа. Они свешивались с яблони, корявой и дуплистой, но удивительно зеленой. Веранда покосилась. Окна были открыты, летний ветерок ласково играл ветхими белыми занавесками. На крыше старенькая закопченная труба из оцинкованного железа склонилась в странном поклоне. Этот домишко стоял на поляне, а с четырех сторон его окружали поля кукурузы, простирающиеся куда ни кинь взгляд; и лишь с севера это зеленое море прорезала грунтовая дорога, на горизонте превращающаяся в точку. И именно тогда Ник понимает, где он находится: округ Полк, штат Небраска, западнее Омахи и немного севернее Осиолы. Этой грунтовой дорогой было шоссе № 30.
На пороге сидит самая старая женщина Америки, негритянка с растрепанными редкими седыми волосами, на ней домашнее платье и очки. Она так худа, что, кажется, даже легкий летний ветерок может сбить ее с ног и унести в высокое синее небо, переместить ее до самого Джулисбурга в Колорадо. Инструмент, на котором она играет (возможно, именно его тяжесть удерживает ее на земле), — это «гитара», и во сне Ник думает: «Так вот, значит, как звучит «гитара». Отлично ». Он чувствует, что может простоять вот так весь остаток дня, наблюдая за старенькой негритянкой, сидящей на пороге своей лачуги посреди кукурузных полей Небраски, стоять вот здесь, западнее Омахи и немного севернее Осиолы в округе Полк, и слушать. Лицо ее испещрено миллионами линий, как карта штата, география которого еще не устоялась — реки и каньоны вдоль ее коричневых шагреневых щек, горные кряжи на подбородке, впадины глаз.
Она снова запела, аккомпанируя себе на старенькой гитаре:

Иису-у-се, восстань и гряди, 
Иисусе, к людям приди, 
Потому что пришло… Твое время, 
Ждет Тебя… наше грешное племя, 
Как Ты нужен сейчас… о приди! 
Сын Господен, восстань и гряди! 

Она бережно, как ребенка, кладет гитару на колени и жестом манит Ника к себе. Ник подходит. Он говорит, что хотел только послушать ее пение, песня прекрасна.
— Ну что ж, пение это Божья благодать. Теперь я занимаюсь этим почти целыми днями… как ты справился с тем темноликим мужчиной? 
— Он испугал меня. Я боюсь… 
— Мальчик, ты должен бояться. Даже дерево в темноте, если посмотреть на него под определенным углом, может испугать. Все мы смертны, молись Господу. 
— Но как же я сказал ему «нет»? Как же? 
— Как ты дышишь? Как ты видишь сны? Этого не знает никто. Но ты приходи ко мне. В любое время. Меня называют матушкой Абигайль. Я самая древняя старуха в этих местах, и я до сих пор сама пеку бисквиты. Приходи ко мне в любое время, мальчик, и приводи с собой друзей. 
— Но как я выберусь из всего этого? 
— Благослови тебя Господь, мальчик, никто кроме Него не может помочь. Просто надейся на лучшее, приходи к матушке Абигайль в любое время, когда тебе только этого захочется. Думаю, я еще буду здесь; и не слишком оглядывайся по сторонам. Приходи ко мне. Я буду… — здесь, прямо здесь. 
Ник постепенно просыпался, и постепенно исчезала Небраска, и залах зреющей кукурузы, и темное, сморщенное лицо матушки Абигайль. Реальный мир просачивался в его сознание, не столько заменяя мир сна, сколько накладываясь на него, пока не заполнил все его существо.
Он находился в Шойо, штат Арканзас, звали его Ник Андрос, он никогда не говорил и никогда не слышал звука «гитары»… но он был все еще жив.
Он сел на диване, приподнял ногу и осмотрел рану. Отечность немного спала. Острая боль прошла, нога лишь неприятно ныла. «Я выздоравливаю, — с огромным облегчением подумал Ник. — Думаю, со мной все будет хорошо».
Он встал и проковылял к окну. Нога не гнулась, но это была та одеревенелость, которая проходила после некоторой разминки. Он взглянул на молчаливый город — уже не Шойо, а труп Шойо — и понял, что сегодня ему просто необходимо покинуть его. Он не сможет уйти слишком далеко, но должно же быть положено начало пути. Куда идти? Ему казалось, что он знает ответ и на этот вопрос. Сны были всего лишь снами, но для начала неплохо было бы отправиться на северо-запад. К Небраске.
Ник выехал на велосипеде из города в четверть второго пополудни третьего июля. Утром он собрал рюкзак, положив туда несколько упаковок пенициллина на случай, если они понадобятся, и несколько банок его любимых консервов с томатным супом и равиоли. Также он прихватил с собой патроны к пистолету и походную коробку с кухонными принадлежностями.
Он бродил по улицам, заглядывая в гаражи, пока не нашел то, что искал: десятискоростной велосипед, подходивший ему по росту. Он осторожно проехал по Мейн-стрит на низкой скорости, его раненая нога медленно разогревалась, крутя педали. Ник направлялся на запад, и собственная тень преследовала его, двигаясь на своем черном велосипеде. Он проезжал мимо утопающих в тени деревьев изящных, но холодных домиков предместья с опущенными навсегда шторами.
В ту ночь он заночевал в фермерском домике в десяти милях западнее Шойо. К вечеру четвертого июля он был уже почти рядом с Оклахомой. На землю опускалась ночь, а он стоял во дворе другой фермы, подняв лицо к небу и наблюдая за метеоритным дождем, поливающим темноту холодным белым огнем. Никогда он не видел ничего более прекрасного. Что бы там ни ожидало его впереди, Ник был рад, что он жив.

Глава 41

В полдевятого утра Ларри разбудило пение птиц и солнечный свет. Каждое утро с тех пор, как они с Ритой покинули Нью-Йорк, он просыпался от пения птиц и солнечного света. И как от соблазнительной приманки, дополнительной премии при бонусном страховании жизни, если вам так больше нравится, — от чистоты и свежести благоухающего воздуха. Даже Рита отметила это. Ларри постоянно думал: «Ну что ж, если и дальше все будет идти вот так же, то это уже хорошо». Но становилось все лучше и лучше. Становилось настолько хорошо, что возникало сомнение, что же сделали с планетой? Вызывало интерес, всегда  ли столь благоухающ был воздух в Миннесоте и Орегоне, в западной части Скалистых гор.
Лежа на своей половине спального мешка, под низкой крышей двухместной палатки, которую они добавили к своему багажу в Пассике утром второго июля, Ларри вспомнил, как Эл Спеллмен, один из участников группы «Оборванцы», пытался уговорить Ларри отправиться с ним и еще двумя-тремя парнями в поход. Они собирались двинуться на восток, заночевать в Лас-Вегасе, а потом пойти в место, называемое Лавленд, штат Колорадо. Они хотели пожить в палатках дней пять в горах рядом с Лавлендом.
— Можешь приберечь все это дерьмо о Скалистых горах для Джона Денвера, — с издевкой сказал тогда Ларри. — Вы вернетесь искусанные москитами, а возможно, и с ранами от ядовитого плюща, заполонившего те места. А вот если вы передумаете и захотите провести пять дней в Вегасе, то дайте мне знать.
Но, возможно, тот поход был бы похож на их теперешнее путешествие. Сам по себе, без надоедливого постороннего зудения (кроме Риты, но теперь Ларри вполне нормально ладил с ней), на свежем воздухе, здоровый, живительный сон, никаких кручений, верчений, просто — бух! — упал и вырубился, будто тебя оглушили молотком по голове. Никаких проблем, кроме того, куда отправиться завтра и сколько времени понадобится, чтобы добраться до этого места. Это было просто замечательно.
И это утро рядом с Беннингтоном, штат Вермонт, куда они собирались направиться теперь вдоль шоссе № 9, это утро было каким-то особенным. Это было Благословенное Четвертое Июля, День Независимости.
Ларри сел в спальном мешке и взглянул на Риту, но она все еще была переплетением света и тени, формой линий под простроченной тканью спальника и волной спутанных волос. Ну что ж, сегодня утром он разбудит ее вполне изысканно. Ларри расстегнул молнию замка со своей стороны спального мешка и выбрался из него. Он был наг. На секунду тело его покрылось мурашками, но тут же теплый, прогретый воздух (уже было градусов семьдесят) обласкал его. Денек снова обещал быть жарким. Ларри выполз из палатки и с удовольствием выпрямился.
Рядом с палаткой стоял 1200-цилиндровый мотоцикл «харли-дэвидсон», черное блестящее железо и сплошной хром. Как и палатка и спальный мешок, мотоцикл был раздобыт в Пассике. К тому времени они уже распрощались с тремя машинами, две из которых оставили из-за сильных автомобильных пробок на шоссе, а третья застряла в грязи, когда Ларри пытался объехать два врезавшихся друг в друга грузовика. Мотоцикл стал ответом на все проблемы. На нем можно было объезжать заторы на низкой скорости. Когда же пробка становилась особенно плотной, мотоцикл можно было вести по обочине или тротуару, конечно, если таковой имелся. Рите не нравилось это — она нервничала, сидя на заднем сиденье, и цепко впивалась в спину Ларри, — но и ей пришлось согласиться, что это было единственным практическим решением проблемы. С тех пор как Ларри и Рита выбрались из Пассика и поехали по деревенской местности, они проделали огромный путь. К вечеру второго июля они пересекли штат Нью-Йорк и разбили палатку в пригороде Куорривилла. А с наступлением сумерек третьего числа повернули на восток, пересекая Вермонт. И вот теперь они были рядом с Беннингтоном.
Они разбили палатку на холме перед городком, и теперь, стоя рядом с мотоциклом, Ларри не мог отвести взгляд, завороженный идиллической панорамой городка Новой Англии, раскинувшегося у его ног. Две чистенькие, ослепительно белые церквушки, шпили которых тянулись вверх, как бы желая коснуться синего утреннего неба; серое каменное здание, сплошь увитое плющом, — скорее всего, частная школа; фабрика, пара обычных школьных зданий из красного кирпича; и множество деревьев, одетых в зеленый летний наряд. Единственное, что делало вид тревожным и нереальным, это отсутствие дыма из фабричной трубы и огромное количество сверкающих, словно игрушечных, машин, припаркованных под странными углами на главной улице, которая была также частью шоссе, по которому они следовали. Но в солнечной тишине (абсолютной, если не считать пения птиц) Ларри мог бы повторить любимое выражение ныне покойной Ирмы Фэйетт, если бы был знаком с этой сентиментальной леди: невелика потеря.
Но все же сегодня было четвертое июля, а Ларри все еще считал себя американцем.
Он прокашлялся, сплюнул и помурлыкал немного, пытаясь попасть в нужную тональность. Затем сделал глубокий вдох, с удовольствием ощущая, как легкий утренний ветерок ласкает его обнаженную грудь и ягодицы, и разразился громким пением:

О друг, проснись, скорей узри 
В лучах предутренней зари, 
Как гордо поднимаем мы 
Наш флаг свободы против тьмы!.. 

Ларри допел до конца, обратив взор к Беннингтону, несколько утрированно растягивая окончания, потому что теперь Рита должна была бы стоять у входа в палатку, посмеиваясь над ним.
Пение он завершил шутливым салютом в сторону здания, которое он считал муниципалитетом Беннингтона, затем повернулся, рассчитывая начать еще один год независимости в старых, добрых Соединенных Штатах Америки всеамериканским старинным приветствием.
— Ларри Андервуд, патриот, желает вам доброго ут…
Однако полог палатки был по-прежнему опущен, и Ларри моментально почувствовал раздражение и злость по отношению к Рите. Но усилием воли он подавил в себе эти чувства. Ведь не может же она постоянно находиться на одной волне с ним. Все дело в том, что, когда человек начинает понимать это и принимает такое положение вещей, значит, он становится взрослым. Ларри прилежно старался ужиться с Ритой после того ужасного случая в туннеле, и ему казалось, что теперь ему это вполне удается.
Просто нужно поставить себя на ее место, вот и все. Необходимо понять, что она намного старше, что на протяжении жизни у нее выработались определенные привычки и отказываться от них очень трудно. И вполне естественно, что теперь ей намного труднее адаптироваться к жизни в этом новом, перевернутом мире. Взять хотя бы таблетки. Ларри совсем не обрадовался, выяснив, что Рита прихватила с собой всю свою чертову аптечку. «Желторубашечники», куалоид, дарвон и множество другого дерьма, которое Рита называла «мои маленькие взбодрители». Три таких красных таблетки плюс глоток текилы, и можно целый день отплясывать джигу. Ему не нравилось это потому, что в какой-то степени это было оплеухой ему, разве не так? О чем ей переживать и беспокоиться? Какие такие проблемы наваливаются на нее? Он ведь не нервничает. И потом, разве он не заботится о ней? Еще как.
Вернувшись к палатке, Ларри застыл в нерешительности. Возможно, лучше дать ей выспаться. Может быть, она устала. Но… Он взглянул вниз на Старину Франта.
Старина Франт вовсе не хотел, чтобы Рита спала. Утреннее пение полностью разбудило Мальчика. Поэтому Ларри отдернул полог и забрался в палатку.
— Рита?
И сразу же после свежего утреннего воздуха снаружи это  поразило его: должно быть, он был еще сонный и не почувствовал этого сразу. Запах не ощущался убийственно сильно, потому что палатка отлично вентилировалась, но все же был достаточно чувствительным: сладко-тленный запах рвоты и болезни.
— Рита? — Тревога забилась у него в груди от вида ее неподвижного тела, только прядь волос Риты выглядывала из спального мешка. Он подполз к ней, запах рвоты усилился, от этого у него свело желудок. — Рита, с тобой все в порядке? Проснись, Рита!
Никакого движения. Поэтому Ларри перевернул ее, с ее стороны спальный мешок был наполовину расстегнут, будто она пыталась выбраться из него ночью, возможно, понимая, что происходит с ней, пыталась выбраться, но потерпела поражение, а он все это время мирно спал рядом с ней, мистер Скалистые горы собственной персоной. Он перевернул Риту, и один из пузырьков с таблетками выпал из ее руки, глаза Риты были туманно-блеклыми под полузакрытыми веками, а рот наполнен зеленой рвотной массой.
Ларри казалось, что он целую вечность смотрел в ее мертвое лицо. Оно было так близко, а палатка нагревалась, пока там не стало так же жарко, как на чердаке дома в жаркий августовский день перед началом грозы. Казалось, голова Ларри разбухает и вот-вот взорвется. Рот Риты был набит этим дерьмом. Ларри никак не мог оторвать от нее взгляда. Одна и та же мысль кружила в его голове, как кролик по рельсам механической игрушки: «Сколько времени я спал рядом с ней после того, как она умерла?  Отвратительно, приятель. Отвра-а-а-а-тительно». 
Оцепенение прошло, и Ларри выполз из палатки, оцарапав обе коленки, когда они коснулись голой земли. Он подумал, что и его самого стошнит, но переборол себя, собрав всю свою волю. Больше всего в жизни он терпеть не мог, когда его рвало, а затем он подумал: «Но я же вернулся в палатку трахнуть ее!»  И все взорвалось в нем, вырываясь наружу, и он попятился назад от вонючей лужи, плача и ненавидя отвратительный привкус у себя во рту и в носу.
Все утро Ларри думал о Рите. Он чувствовал облегчение от того, что она умерла, — огромное облегчение, если говорить правду. Он ни за что не признался бы в этом никому на свете. Это подтверждало все то, о чем говорили его мать и Уэйн Стаки, и даже это глупое создание «оральный гигиенист» в квартире на Фордхэм-стрит рядом с университетом. Ларри Андервуд, фордхэмский выскочка.
— Я не такой уж и хороший парень, — произнес он вслух и, высказавшись, почувствовал себя лучше. Стало намного легче говорить правду, а это самая важная вещь. Он пришел к согласию с самим собой в той дальней комнате подсознания, где крутится и вертится колесо Сил Закулисной Жизни, он решил, что будет заботиться о Рите. Возможно, он и не был хорошим парнем, но он не был и убийцей, а то, что он сделал в туннеле, скорее было похоже на попытку убийства. Итак, он собирался заботиться о Рите, он не собирался кричать на нее, в каком бы скверном расположении духа ни находился, он не собирался выходить из себя, как бы сильно она ни тянула его назад или насколько бы глупой ни казалась. Позапрошлым вечером Рита сунула жестяную банку с горошком в костер, не открыв крышку, и Ларри успел выудить ее, обгорелую и вздувшуюся, секунды за три до того, как банка готова была превратиться в бомбу и взорваться, грозя ранить их разлетающимися осколками и жестяной шрапнелью. Но разве он выговаривал ей за это? Нет. Он этого не сделал. Он превратил все в шутку, исчерпав тем самым инцидент. То же самое с таблетками. Он отметил, что такое количество таблеток могло бы стать ее бизнесом.
Возможно, тебе следовало бы обсудить с ней это. Может, она хотела этого. 
— Это не было случайным развлечением, — громко произнес Ларри. Это было выживанием. И Рита была не способна к этому. Возможно, она знала это еще с того самого дня в Центральном парке, когда бездумно пальнула по деревцу из маленького пистолета, грозившего разорваться прямо у нее в руке. Возможно…
— Возможно, дерьмо! —  со злостью выкрикнул Ларри. Он поднес банку с водой ко рту, но та оказалась пустой, а у него до сих пор во рту был отвратительный привкус. Возможно, таких людей, как Рита, было полно по всей стране. Грипп не просто так оставил в живых уцелевших. Должен же быть где-то в этой стране молодой парень, не подвластный гриппу, но умирающий от тонзиллита. Как сказал бы Хэнни Янгмен: «Эй, люди, у меня таких целый миллион».
Ларри сидел у живописного поворота шоссе. От прекрасного вида вокруг перехватывало дыхание. Придорожная надпись гласила, что отсюда открывается вид на двенадцать миль в округе. Но Ларри подумал, что он видит гораздо дальше. Действительно, в ясный день видимость не имела предела. На противоположной стороне шоссе тянулось низкое каменное ограждение, там же валялись осколки нескольких разбитых бутылок. А также использованный презерватив. Ларри предположил, что раньше в сумерках здесь собирались подростки и наблюдали, как внизу в городке загорались огни.
Но почему же он чувствовал себя настолько отвратительно? Он ведь говорил правду, не так ли? Так. И самое ужасное в этой правде было то, что он действительно чувствовал облегчение, не так ли? Что с плеч его свалился камень?
Нет, самое ужасное — остаться одному. Одиночество, вот что. 
Банально, зато честно. Ларри хотелось хоть с кем-то разделить впечатление от этого великолепного вида. Ему нужен был кто-то, к кому можно было бы повернуться и сказать: «В ясный день можно видеть до самого горизонта».  Но его единственный компаньон остался в полутора милях позади с ртом, наполненным зеленой рвотной массой. Окоченевший. Обсиженный мухами.
Ларри положил голову на колени и закрыл глаза. Он сказал себе, что не будет плакать. Он почти так же ненавидел плакать, как и терпеть не мог, когда его рвало.
И все же в итоге он оказался щенком. Он не смог похоронить Риту. Он не мог не представлять самое худшее — червей и жучков, которые будут копошиться в ней; он сознавал всю неприглядность поступка, когда одно человеческое существо бросает другое, словно фантик от конфеты или банку из-под пепси-колы. Но и в возможном захоронении ее была не только неприятная сторона, но и нечто незаконное и, честно говоря (а ведь теперь он говорил только правду?), это отдавало дешевым рационализмом. Конечно, он мог спуститься в Беннингтон, взломать дверь Вечно Популярного магазина скобяных товаров, взять там Вечно Популярные лопату и кирку; он мог даже вернуться сюда, где было так тихо и прекрасно, и вырыть Вечно Популярную могилу рядом с Вечно Популярной двенадцатимильной отметкой. Но вернуться снова в палатку (в которой теперь пахнет так же, как в туалете в Центральном парке, где Вечно Популярная страшилка теперь будет сидеть целую вечность), расстегнуть молнию с ее стороны спального мешка и вытащить ее окоченевшее, отяжелевшее тело и тащить его до выкопанной могилы, опустить его туда, а затем засыпать землей, наблюдая, как сырые комья прилипают к ее белым ногам с голубыми прожилками и застревают в волосах…
О-хо, приятель. Возможно, я выдержу и это. Если я щенок, то пусть так и будет.
Ларри вернулся к палатке и откинул полог. Взял в руки длинную палку. Сделал глубокий вдох и задержал дыхание, а затем палкой вытащил свою одежду. Попятился назад и оделся. Еще раз вдохнул, задержал дыхание и той же палкой выудил свои ботинки. Сел на поваленное дерево и обулся. Вся его одежда пропиталась этим запахом.
— Вот дерьмо, — прошептал он.
Ларри видел верхнюю часть туловища Риты, выглядывающую из спального мешка, ее окоченевшую руку, все так же сжимающую пузырек с таблетками, которых там больше не было. Ее полуприкрытые глаза, казалось, смотрели на него с выражением немого обвинения. И Ларри снова вспомнил о туннеле и о преследовавших его видениях блуждающих мертвецов. Той же палкой он быстро закрыл полог палатки.
Он все так же ощущал ее запах на себе. Поэтому в Беннингтоне Ларри сделал свою первую остановку, именно там в магазине мужской одежды он сбросил с себя все и облачился во все новое, прихватив три смены белья, четыре пары носков и плавки. Там же он раздобыл себе новые ботинки. Глядя в трельяж, Ларри увидел не только пустой магазин, но и мотоцикл «харли», беспечно прислонившийся к крыльцу.
— Отличный мотоцикл, — пробормотал он. — Просто великолепный — Но его вкус оценить было некому.
Выйдя из магазина, Ларри завел мотоцикл. Он подумал, что, пожалуй, стоит заглянуть в хозяйственный магазин и посмотреть, найдутся ли там палатка и спальный мешок, но в данный момент ему больше всего хотелось поскорее выбраться из Беннингтона. Он сможет разыскать все необходимое и в другом месте.
Выехав из города, Ларри на мгновение оглянулся на небольшой холм, оставшийся позади. Он увидел двенадцатимильную отметку, но не то место, где была разбита их палатка. Действительно, это было даже к лучшему, это было… Ларри снова перевел взгляд на дорогу, и от ужаса у него перехватило дыхание. Грузовик с перевернутым прицепом застыл на дороге. Видимо, его водитель пытался объехать стоявшую машину, прицеп занесло в сторону и перевернуло. Теперь Ларри на своем мотоцикле ехал прямо на них. Он резко повернул направо, тормозя новым ботинком по дороге, и ему почти удалось избежать столкновения. Но левой ногой он зацепился за задний бампер грузовика, и мотоцикл вырвался из-под него. Ларри свалился в придорожную канаву. «Харли», издав недовольное ворчание позади него, заглох.
— С тобой все в порядке? — громко спросил сам себя Ларри. Слава Богу, что он ехал со скоростью двадцать миль в час. Слава Богу, что с ним не было Риты, она бы закатила такую истерику! Правда, если бы Рита была с ним, он, конечно, не стал бы оборачиваться назад, он бы внимательно следил за дорогой.
— Со мной полный порядок, — ответил он сам себе, будучи, однако, не совсем в этом уверен.
Ларри попытался сесть. Тишина навалилась на него, как это иногда бывает — такое спокойствие и тишина, что если хорошенько поразмыслить над этим, то можно сойти с ума. С этой точки зрения даже рыдания Риты стали бы облегчением. Внезапно мир заполнился серым мерцанием и сполохами блестящих точек, и Ларри с ужасом стал ждать, что сейчас потеряет сознание. Он подумал: «Я действительно ранен. Я пойму это, как только пройдет шок, именно тогда я и почувствую это. Я сильно разбился или что-то в этом роде. Но кто же сделает мне перевязку?!» 
Но когда слабость прошла, Ларри оглядел себя и решил, что с ним все-таки все в порядке. Он сильно поцарапал обе руки и порвал новые брюки на правом колене — да и само колено было разбито, — но это были всего лишь царапины, а это не такое уж большое несчастье, любой человек хоть раз в жизни падает с мотоцикла или велосипеда. Он понимал, что такое большое несчастье. Он мог удариться головой, проломить череп и лежать здесь под жгучими лучами солнца, медленно умирая. Или захлебнуться в собственной рвотной массе, как это произошло недавно с одним из его умерших друзей.
Превозмогая дрожь в ногах, Ларри добрался до мотоцикла и поднял его. Судя по виду, в нем ничего не было повреждено, но выглядел он как-то по-иному. Прежде это была всего лишь машина, довольно-таки милая машина, служившая двум целям: перевозке и тому, что он ощущал себя Джеймсом Дином или Джеком Николсоном в «Ангелах ада на колесах». Но теперь все эти хромированные детальки, казалось, насмехались над ним, как бы приглашая его подойти и доказать, достаточно ли он мужчина, чтобы управлять двухколесным монстром.
Мотоцикл завелся с третьего раза, и Ларри выехал из Беннингтона почти со скоростью пешехода. На руках его, казалось, были надеты браслеты из ледяного пота, и внезапно, как никогда в жизни, ему захотелось увидеть лицо другого человека. Но в тот день он никого не увидел.
Днем Ларри заставил себя немного увеличить скорость, но он никак не мог осмелиться ехать быстрее, как только стрелка спидометра достигала отметки двадцать, даже если видел, что дорога впереди абсолютно пуста. На окраине Веллингтона был магазин спортивных товаров и мотоциклов. Ларри остановился там, разыскал спальный мешок, плотные перчатки, шлем, но даже в шлеме не мог ехать быстрее двадцати пяти миль в час. На трудных участках он так снижал скорость, что и пешеход шел бы быстрее. Он постоянно видел себя, лежащего без сознания на обочине дороги и умирающего от потери крови. В пять часов, когда он уже приближался к Брэттлборо, включился индикатор перегрева. Ларри припарковал «харли» со смешанным чувством отвращения и облегчения.
— С таким же успехом можно было бы толкать его, — произнес он вслух. — Мотоцикл предназначен для скорости шестьдесят миль, дурак проклятый!
Ларри оставил мотоцикл и направился в город, не зная, вернется ли он, чтобы забрать его.
Ночь он провел в городском парке Брэттлборо, под навесом оркестровой площадки. Как только стемнело, Ларри забрался в спальный мешок и моментально уснул. Через некоторое время неясный звук разбудил его. Он взглянул на часы. Тонкие светящиеся стрелки показывали двадцать три двадцать. Ларри, приподнявшись на локти, стал всматриваться в темноту, каждой клеточкой своего тела ощущая огромное пространство сцены, тоскуя по маленькой палатке, в которой было так уютно и тепло. Даже если и был какой-то звук, то теперь он исчез: даже кузнечики замолчали. Было ли это правильно? Могло ли быть?
— Есть здесь кто-нибудь? — позвал Ларри, и звук собственного голоса испугал его. Он потянулся за своей двустволкой и долго, чувствуя, как его охватывает все возрастающая паника, не мог найти ее. А когда нашел, то не раздумывая нажал курок, точно так же как человек, тонущий в океане, хватается за брошенный спасательный круг. Если бы оружие не было на предохранителе, он бы выстрелил. Возможно, в себя.
Что-то находилось в этой тишине. Ларри был уверен в этом. Возможно, человек, а может быть, и огромный, опасный зверь. Конечно, человек тоже мог оказаться опасным. Человек вроде того, который нанес многочисленные раны несчастному Призывающему чудовищ, или наподобие Джона Бирсфорда Типтона, предложившего Ларри миллион за пользование его женщиной.
— Кто здесь?
В рюкзаке у него был фонарик, но, чтобы отыскать его, ему придется выпустить из рук винтовку. Кроме того… действительно ли он хотел увидеть, кто это был? Поэтому он просто сидел, ожидая повторения движения или звука (был  ли это звук, или ему просто что-то приснилось?), через некоторое время стал задремывать, а потом заснул.
Внезапно голова его дернулась, глаза открылись, по телу пробежала дрожь. Теперь  действительно раздался звук, и если бы ночь была безоблачной, луна, почти полная, осветила бы ему… Но он не хотел видеть. Он вполне определенно не хотел видеть. И все же он потянулся вперед, склонив голову и прислушиваясь к глухому постукиванию ботинок, уходящих по Мейн-стрит, Брэттлборо, штат Вермонт, направляющихся на запад. Звук затихал, пока полностью не растворился в ночных шорохах.
Внезапно Ларри почувствовал безумное желание встать, сбрасывая спальный мешок к ногам, и крикнуть: «Вернись, кто бы ты ни был! Мне это не важно! Вернись!».  Но хотел ли он на самом деле дать такой шанс этому Кому-то? Оркестровая раковина усилила бы его голос — его призыв. А что, если бы эти шаги и на самом деле вернулись,  разрывая тишину и спокойствие, не нарушаемое даже стрекотом кузнечиков? Но вместо того чтобы встать, Ларри улегся поудобнее, свернувшись клубочком, обнимая руками винтовку. «Сегодня ночью я больше не усну», —  подумал он, но минуты через три уже крепко спал, а проснувшись утром, был вполне уверен, что все это ему просто приснилось.

Глава 42

Пока Ларри Андервуд наслаждался своим праздничным фейерверком в соседнем штате, Стюарт Редмен, сидя на большом камне у обочины дороги, завтракал. Вдалеке послышался рокот приближающихся моторов. Стью допил банку пива одним глотком и аккуратно завернул в прозрачную бумагу крекеры «Ритц». Его ружье, прислоненное к камню, стояло рядом. Стью взял ружье, снял с предохранителя, затем снова поставил его, немного поближе к руке. Едут на мотоциклах, судя по звуку, на не очень мощных. В этой звенящей, всеобъемлющей тишине невозможно было определить расстояние. Милях в десяти, возможно, но только возможно. Достаточно времени, чтобы закончить завтрак, но есть ему расхотелось. Солнышко пригревало, и мысль о встрече с дружественными созданиями радовала. Он не видел живых людей с тех пор, как ушел из дома Глена Бейтмена в Вудсвилле. Стью снова взглянул на ружье. Он снял его с предохранителя, потому что дружественные создания могли оказаться похожими на Элдера. Но он оставил ружье рядом с камнем, так как надеялся, что все-таки они будут похожи на Бейтмена — только не окажутся такими пессимистами во взглядах на будущее. «Общество воссоздастся, —  сказал Бейтмен. — Заметьте, я не употребил слово «реформируется». Это ужасный каламбур. В человеческой расе слишком мало места для изменений». 
Но сам Бейтмен не хотел стоять у основания воссоздания общества. Он казался вполне удовлетворенным — по крайней мере, в настоящее время: ему нравилось гулять с собакой, рисовать свои картины, возиться в саду и размышлять о социологическом разветвлении, почти полном опустошении.
«Если ты вернешься сюда и повторишь свое приглашение, Стью, я, возможно, и соглашусь. Это крест любой расы. Общественность. Вот что должен был сказать Христос: «Истинно говорю вам, когда бы двое или трое из вас ни собрались вместе, еще какой-то другой расшибется в лепешку, чтобы попасть в ваше число». Рассказать тебе, что думает социология о человеческой расе? Я разложу все это по полочкам. Покажите мне одинокого мужчину или женщину, и я покажу вам святого. Дайте двоих, и они заболеют любовью. Дайте троих, и они изобретут занятную вещь под названием «общество». Дайте четверых, и они построят пирамиду. Дайте пятерых, и они сделают одного изгоем. Дайте шестерых, и они изобретут предрассудки. Дайте семерых, и они в течение семи лет изобретут оружие. Человек может быть сотворен по образу и подобию Божию, но человеческое общество устроено по образу и подобию Его обратной стороны, и оно всегда старается вернуться к себе». 
Было ли это правдой? Если это так, то да поможет им Бог. Но в последнее время Стью частенько вспоминал своих старых друзей и знакомых. В памяти его стирались и забывались их нелицеприятные черты характера — то, как Билл Хэпском никогда не пользовался носовым платком и растирал сопли носком ботинка о землю, то, как жестоко обращался Норм Брюетт со своими детьми, то, каким неприятным способом Билли Веркер контролировал популяцию кошек вблизи своего дома, давя новое потомство котят каблуком своих подбитых железом ботинок.
Нахлынувшие воспоминания желали быть только хорошими. Охота на рассвете. Игра в покер в доме Ральфа Ходжеса, вечные жалобы Уилли Креддока на то, что он проиграл четыре доллара, даже если и выиграл целых двадцать. Воспоминания о том, как вшестером или всемером они выталкивали «скаут» Тони Леоминстера на дорогу из кювета, куда он въехал, напившись до беспамятства, и сам Тони, путающийся под ногами и клянущийся Богом и всеми святыми, что он всячески избегал мексиканцев. Господи, как они смеялись. Нескончаемый поток анекдотов Криса Ортеги. Их вылазка к проституткам в Хантевилл, и как Джо Боб Брентвуд подхватил там лобковых вшей и пытался всем доказать, что виноват в этом диван в гостиной, а никак не девочки наверху. Это были отличные времена. Конечно, это не были изысканные ночные клубы и фешенебельные рестораны, похожие на музеи, но все равно это было отлично. Стью вспоминал прошлое, возвращаясь к нему снова и снова, — точно так старый затворник раскладывает пасьянс за пасьянсом из засаленной колоды карт. Но больше всего ему хотелось слышать человеческие голоса, встретить кого-нибудь, чтобы можно было повернуться к нему и сказать: «Ты видел?»,  когда происходит нечто, подобное дождю метеоритов, который он наблюдал однажды вечером. Стью не был слишком разговорчивым, но и к одиночеству не слишком стремился.
Поэтому он напряженно выпрямился, когда мотоциклы наконец-то показались из-за поворота, и он увидел парочку «хонд», на которых ехали парень лет восемнадцати и девушка постарше. На девушке была ярко-желтая блузка и светло-голубые джинсы. Они увидели его, сидящего на камне, и обе «хонды» немного вильнули, так как от удивления оба водителя несколько ослабили контроль. Парень открыл рот. Сначала было непонятно, остановятся они или поедут дальше на запад.
Стью поднял руку и дружелюбно произнес: «Привет!» Сердце бешено колотилось в груди. Он очень хотел, чтобы они остановились. Так и случилось. Стью удивился напряженности их поз. Особенно парня, который выглядел так, будто ему в кровь только что ввели целый галлон адреналина. Конечно, у Стью было ружье, но он же не целился в них, да и сами они были вооружены: у парня был пистолет, а у девушки маленькая винтовка наперевес, как у актрисы, играющей роль Пэтти Херст (правда, без особого успеха).
— Я думаю, что он нормальный, Гарольд, — произнесла девушка, но парень, которого она назвала Гарольдом, продолжал напряженно стоять над мотоциклом и смотрел на Стью с выражением удивления и неприязни.
— Я считаю… — начала она снова.
— Как мы можем знать это? — оборвал ее Гарольд, не отводя взгляда от Стью.
— Ну что ж, я рад познакомиться с вами, если эти слова что-то изменят, — произнес Стью.
— А что, если я не поверю тебе? — ответил Гарольд, и Стью увидел, что парень до смерти испуган. За себя и за девушку, за которую он отвечает.
— Ну, тогда я не знаю. — Стью поднялся с камня. Рука Гарольда скользнула к пистолету.
— Гарольд, не делай этого, — попросила девушка. Затем она замолчала, и какое-то мгновение все они беспомощно ожидали, не зная, как же поступить дальше, — группа из трех чудаков, которую можно объединить в треугольник, чью конфигурацию еще невозможно было предвидеть.
— Ох-х-х, — вздохнула Франни, усаживаясь на влажную траву под вязом, растущим у дороги. — У меня, наверное, никогда не сойдут мозоли с задницы, Гарольд.
Гарольд издал горький смешок.
Франни повернулась к Стью:
— Вы когда-нибудь проделывали сто семьдесят миль на «хонде», мистер Редмен? Не  рекомендую.
Стью улыбнулся:
— Куда вы направляетесь?
— А тебе какое дело? — грубо буркнул Гарольд.
— Как ты себя ведешь? — с упреком сказала Франни. — Мистер Редмен первый повстречавшийся нам человек с тех пор, как умер Гас Динсмор! Я хочу сказать, что если мы не станем искать, общаться с другими людьми, то что же тогда получится?
— Просто он беспокоится за вас, вот и все, — спокойно произнес Стью. Он сорвал травинку и зажал ее между зубами.
— Так оно и есть, — уже мягче согласился Гарольд.
— Д я-то думала, что мы взаимно оберегаем друг друга, — заметила она, и Гарольд густо покраснел.
Стью подумал: «Дайте мне троих людей, и они образуют общество ». Но были ли это подходящие для него самого люди? Девушка ему понравилась, но парень производил впечатление трусливого злопыхателя. А такой тип мужчин при определенных обстоятельствах становился очень опасным…
— Говори что хочешь, — пробормотал Гарольд. Он бросил на Стью уничтожающий взгляд и достал пачку «Мальборо» из кармана куртки. Прикурил. Он курил как человек, который совсем недавно приобрел эту привычку. Возможно, всего пару дней назад.
— Мы направляемся в Стовингтон, штат Вермонт, — сказала Франни — В расположенный там Центр вирусологии. Мы… в чем дело, мистер Редмен?
Стью стал белее бумаги. Травинка, которую он жевал, упала ему на колени.
— Почему туда? — спросил Стью.
— Потому что именно там находится учреждение, где изучают заразные заболевания, — надменно произнес Гарольд, — Это было моей идеей, что если в этой стране и сохранился где-то порядок или люди, облеченные властью и избежавшие ужасной участи, то, скорее всего, они должны быть в Стовингтоне или Атланте, где находится еще один подобный центр.
— Правильно, — подтвердила Франни.
Стью сказал:
— Вы зря теряете время.
Франни выглядела ошеломленной. Гарольд же пылал негодованием и возмущением; он снова покраснел.
— Вряд ли вы можете судить об этом.
— Думаю, что могу. Я только что оттуда.
Теперь оба они были ошеломлены. Ошеломлены и удивлены.
— И вы знали об этом? — вздрогнув, спросила Франни- Вы все проверили?
— Нет, все было немного по-другому. Это…
— Ты обманщик! — взвился вверх и оборвался голос Гарольда.
Франни уловила внезапную вспышку ярости в глазах Редмена, затем они снова стали спокойными.
— Нет. Я не лжец.
— А я говорю, что обманщик! Я говорю, что ты не кто иной, как…
— Гарольд, заткнись! 
Гарольд обиженно посмотрел на нее:
— Но, Франни, как же ты можешь верить…
— Как ты можешь быть таким грубым и враждебно настроенным? — резко спросила она. — Неужели ты не можешь хотя бы выслушать, что он говорит, Гарольд?
— Я не верю.
Довольно честно, подумал Стью, а это делает нас равными.
— Как ты можешь не верить человеку, который настроен столь доброжелательно? Действительно, Гарольд, ты ведешь себя просто отвратительно!
— Позвольте, я расскажу вам, откуда мне все это известно, — спокойно произнес Стью. Он передал им сокращенную версию своей истории, которая начиналась с того момента, когда Кэмпион врезался в бензоколонку Хэпа. Он сжато рассказал и о своем исчезновении из Стовингтона неделю назад. Гарольд тупо разглядывал свои руки, искусанные комарами, и сжимал кулаки. Но лицо девушки напоминало развернутую карту трагических событий, и Стью переживал за нее. Она отправилась с этим парнем (у которого, надо отдать ему должное, возникла неплохая идея), надеясь, несмотря ни на что, что где-то сохранился островок старого, обустроенного мира. Ну что ж, она была разочарована. И очень сильно, судя по ее виду.
— И в Атланте тоже? Вирус уничтожил оба центра? — спросила она.
— Да, — ответил он, и она разрыдалась.
Стью хотелось успокоить ее, обнять за плечи, но вряд ли это понравилось бы парню. Гарольд с беспокойством взглянул на Франни, затем на носки своих ботинок. Стью дал девушке свой носовой платок. Она рассеянно поблагодарила его, даже не взглянув. Гарольд снова мрачно посмотрел на него глазами маленького свинтуса, который хотел весь бочонок с медом только для себя одного. «Вот уж он удивится, — подумал Стью, — когда выяснит, что девушка — это далеко не сосуд со сладкой патокой».
Когда рыдания Франни перешли в тише всхлипывания, она сказала:
— Я думаю, нам с Гарольдом следует поблагодарить вас. По крайней мере, вы спасли нас от длительной поездки с разочарованием в итоге.
— Ты хочешь сказать, что поверила ему? Значит, так? Он рассказал тебе сказочку, и ты сразу же… купилась на нее?
— Гарольд, ну зачем ему обманывать? С какой целью?
— Откуда мне знать, что у него на уме? — агрессивным тоном спросил Гарольд. — Может, и убийство. Или насилие.
— Лично я не верю в изнасилование, — мягко сказал Стью. — Может быть, тебе известно об этом больше, чем мне.
— Прекратите, —  прервала их Франни. — Гарольд, попытайся не быть таким ужасным.
— Ужасным? —  выкрикнул Гарольд. — Я пытаюсь уберечь тебя — нас, — и это ты называешь ужасным? 
— Посмотри, — произнес Стью и поднял рукав рубашки. На тыльной стороне его руки было несколько заживающих следов от игл и сливающиеся пятна синяков. — Они кололи меня всяким дерьмом.
— А может быть, ты наркоман, — возразил Гарольд.
Стью опустил рукав, оставив реплику без ответа.
Конечно, вся причина была в девушке. Парень уже свыкся с мыслью, что она принадлежит только ему. Ну что ж, некоторые девушки могут стать чьей-то собственностью, другие — нет. Эта, скорее всего, относилась к последнему типу. Она была высокой, хорошенькой, выглядела свежо и молодо. Темные глаза и волосы лишь подчеркивали впечатление ее незащищенности и беспомощности. Было очень легко не заметить тонкую складочку (я-хочу-складку, как называла ее мать Стью), залегшую между бровей, которая становилась весьма красноречивой, когда она расстраивалась или выходила из себя, мягкую силу ее рук, то, как решительно откидывала она волосы со лба.
— Итак, что же нам теперь делать? — спросила Франни, полностью игнорируя последний вклад Гарольда в дискуссию.
— В любом случае ехать дальше, — ответил Гарольд, а когда она взглянула на него, проявляя эту складочку, он нерешительно добавил: — Надо же ехать куда-нибудь.  Конечно, он может говорить правду, но мы можем и проверить. А потом решить, что делать дальше.
Франни взглянула на Стью с выражением типа я-не-хочу-ранить-ваши-чувства-но… Стью пожал плечами.
— Ну что? — настаивал Гарольд.
— Я думаю, это не так важно, — ответила Франни. Сорвав белый одуванчик, она дунула на него.
— Встречали ли вы кого-нибудь на своем пути? — спросил Стью.
— Собаку, которая выглядела вполне здоровой. А вот людей не встречали.
— Я тоже видел собаку. — Стью рассказал им о Бейтмене и Кине. Закончив, он добавил: — Я шел к побережью, но вы говорите, что там нет людей, тем самым лишая мои паруса ветра.
— Извини, — сказал Гарольд, но в голосе его не было сочувствия. Он поднялся — Франни, ты готова?
Она нерешительно посмотрела на Стью, затем встала.
— Снова на великолепную машину. Спасибо, что рассказали нам то, что известно вам, мистер Редмен, даже если новости и не оказались столь обнадеживающими.
— Секундочку, — также вставая, произнес Стью. Он все еще сомневался, раздумывая, подходят ли они ему в попутчики. Девушка подходила несомненно, но парнишке было лет семнадцать, и он явно был заражен вирусом я-ненавижу-всех-окружающих. Но много ли осталось людей, чтобы выбирать и раздумывать? Стью так не считал. — Мне кажется, все мы ищем людей, — сказал он. — Я бы с удовольствием отправился с вами, если вы примете меня в свою компанию.
— Нет, — тотчас ответил Гарольд.
Франни встревоженно переводила взгляд с Гарольда на Стью и обратно.
— Может быть, мы…
— Не возражай. Я же сказал — нет.
— Разве у меня нет права голоса?
— Что с тобой? Неужели ты не видишь, что он хочет только одного? Господи, Франни!
— Троим легче, чем двоим, если возникнет какая-то проблема, — сказал Стью, — и я-то уж знаю, что намного лучше, чем одному.
— Нет, — повторил Гарольд. Рука его опустилась к рукоятке пистолета.
— Да, — твердо ответила Франни. — Мы с радостью примем вас, мистер Редмен.
Гарольд развернулся к ней, лицо его пылало от злости и обиды. Стью моментально напрягся, подумав, что тот собирается ударить ее, но затем снова расслабился.
— Значит вот так ты хочешь? Ты просто ждала подходящего момента, чтобы отделаться от меня, теперь я понял! — Гарольд был настолько зол, что слезы навернулись ему на глаза, и от этого он разозлился еще больше. — Если ты этого так хочешь, пусть так и будет. Отправляйся с ним. Не хочу больше знать тебя. Терпеть тебя не могу! — Он направился к месту, где стояли обе «хонды».
Франни пораженно взглянула на Стью, затем повернулась к Гарольду.
— Подожди, — сказал Стью, — Останься здесь, пожалуйста.
— Только не обижайте его, — попросила Франни. — Прошу вас.
Стью побежал к Гарольду, заводившему свою «хонду». Ослепленный гневом, парень повернул дроссель на всю мощь, и ему просто повезло, что мотоцикл не завелся, иначе несдобровать бы старине Гарольду.
— Отойди в сторону! — гневно закричал на него Гарольд, и его рука снова опустилась на рукоятку пистолета. Стью положил свою руку поверх ладони Гарольда. Глаза Гарольда расширились, и Стью подумал, что теперь парень находится всего лишь в дюйме от того, чтобы стать действительно опасным. Он не просто ревновал девушку, это было бы неудачным упрощением его натуры. Здесь было ущемлено чувство собственного достоинства и его нового представления о себе как о защитнике и покровителе девушки. Кто знает, каким он был до всего происшедшего, с этим свисающим брюшком и загнутыми носами ботинок, возмутительной и задиристой манерой поведения. Но под этим новым образом все еще скрывалась вера в то, что он по-прежнему такой же никудышный парень, каким был раньше, и таковым всегда останется. И еще под всем этим скрывалась уверенность, что ничего нельзя начать сначала. Точно так же он прореагировал бы и на Бейтмена, и на двенадцатилетнего ребенка. В ситуации любого треугольника он всегда будет считать себя отдаленной точкой.
— Гарольд, — почти в самое ухо произнес Стью.
— Пусти, я хочу уехать!  — В таком напряжении его грузное тело казалось совсем легким, он дрожал, как натянутая струна.
— Гарольд, ты что, спишь с ней?
Тело Гарольда дернулось, и Стью понял, что это не так.
— Это не твое дело!
— Конечно. Но мы всегда должны называть вещи своими именами. Она не твоя, Гарольд. Она сама по себе. Я не собираюсь отбирать ее у тебя. Извини, что я говорю так резко, но для нас обоих будет намного лучше знать истинное положение вещей. Теперь нас двое и один, и, если ты уедешь, нас снова будет двое и один. Какой же смысл?
Гарольд ничего не ответил, но дрожь в его руке уменьшилась.
— Я буду честен до конца, — продолжал Стью, все так же говоря прямо в ухо Гарольду (забитое серой) и стараясь говорить очень, очень спокойно. — И ты, и я, мы оба знаем, что мужчине вовсе не обязательно насиловать женщину. Если он знает, как управляться со своей рукой.
— Это… — Гарольд облизнул губы, а затем взглянул на ту сторону дороги, где все так же стояла Франни, обхватив себя за плечи и встревоженно наблюдая за ними. — Это же отвратительно.
— Может, так, а может, и нет, но если рядом с мужчиной находится женщина, которая не желает ложиться с ним в постель, тогда у мужчины есть выбор. Я частенько пользуюсь рукой. Думаю, что и ты делаешь то же самое с тех пор, как она находится рядом с тобой по собственной воле. Я хочу, чтобы все это осталось между нами. Я здесь не для того, чтобы устраивать дурацкое побоище.
Рука Гарольда расслабилась на рукоятке пистолета, и он взглянул на Стью:
— Это правда? Я… ты обещаешь, что не расскажешь?
Стью кивнул.
— Я люблю ее, — хрипло признался Гарольд. — Но она не любит меня, я знаю это, но я говорю все честно, как ты и просил.
— Вот так-то лучше. Я не хочу мешать. Я просто хочу быть рядом с вами.
Вымученно Гарольд повторил:
— Ты обещаешь?
— Да, конечно.
— Хорошо.
Он медленно слез с «хонды». Вдвоем они вернулись к Франни.
— Он может ехать с нами, — сказал Гарольд. — А я… — Он взглянул на Стью и произнес с усилием: — А я прошу прощения, что вел себя как последний дурак.
— Здорово! — воскликнула Франни и захлопала в ладоши. — Теперь, когда все улажено, куда мы направимся?
В конце концов они поехали туда, куда направлялись Гарольд и Франни, — на восток. Стью сказал, что Глен Бейтмен с радостью приютит их на ночь, если они доберутся до Вудсвилла до наступления темноты, а утром он, возможно, согласится отправиться вместе с ними (при этом Гарольд снова покраснел). Стью ехал на «хонде» Франни, а сама она ехала на заднем сиденье мотоцикла Гарольда. В Твин-Маунтин путники позавтракали. Они начинали постепенно, очень осторожно познавать друг друга. Стью смешил их акцент, то, как они растягивали гласные и пропускали или редуцировали «р». Он считал, что его произношение кажется им таким же забавным, возможно, даже еще забавнее.
Ели они в покинутом кафе, и Стью поймал себя на том, что взгляд его снова и снова возвращается к лицу Франни — ее живым глазам, небольшому, но решительному подбородку, к черточке между бровями, подчеркивающей ее эмоциональность. Ему нравилась ее манера говорить и смотреть; ему нравилось даже то, как она откидывает волосы с висков и лба. И это было началом осознания того, что он, несмотря ни на что, желает ее.

Глава 43

Посередине Мейн-стрит в городке Мэй, штат Оклахома лежало тело мужчины.
Ник нисколько не удивился. С тех пор как Шойо остался позади, он повидал множество трупов, и он был уверен, что не видел и тысячной доли всех мертвых, мимо которых проезжал. В местах скопления тел запах смерти был настолько силен, что Ник не один раз был близок к обмороку. Вид смерти был настолько привычным, что, подумал он, одним мертвым больше, одним меньше, невелика разница. Но когда мертвец сел, такой дикий ужас охватил Ника, что он снова потерял управление велосипедом, который сначала завилял, потом закачался, затем упал, увлекая его за собой. Ник упал на Мейн-стрит, переходящую в шоссе № 3 штата Оклахома. При падении он порезал руки и оцарапал лоб.
— Боже праведный, мистер, да вы, кажется, упали, — произнес труп, подходя к Нику шагом, который лучше всего было бы назвать впечатляющим пошатыванием. — Разве не так? Вот это да!
Ник ничего не понял. Он смотрел на увеличивающееся пятно на тротуаре, куда падали капли крови с разбитого лба, и раздумывал, насколько серьезны его новые раны. Когда к его плечу прикоснулась рука, он вспомнил о трупе и пополз на четвереньках, глаза его были ослеплены ужасом.
— Не надо так расстраиваться, — произнес труп, и тогда Ник увидел, что это вовсе не мертвец, а молодой человек, с улыбкой глядевший на него. В руке у него была недопитая бутылка виски, и теперь Ник все понял. Не труп, а просто человек, напившийся до потери пульса и свалившийся на середине мостовой.
Ник кивнул ему и соединил большой и указательный пальцы, желая показать, что с ним все в порядке. И в этот момент теплая капля крови скатилась на глаз, над которым поусердствовал Рей Бут. Ник провел тыльной стороной ладони по веку, заклеенному пластырем. Сегодня он уже немного лучше видел этой стороной, но все же решил поберечь поврежденный глаз. Пока он видел им только расплывчатое цветное пятно. Ник, поправив пластырь, медленно побрел к обочине дороги и уселся радом с «плимутом» с канзасскими номерами, осевшим на задние колеса. Он увидел рваный шрам на лбу, отраженный хромированным бампером «плимута». Выглядело все уродливо, но рана не была глубокой. Он отыщет в этом городке аптеку, продезинфицирует раны и наложит пластырь. Ник подумал, что в его организме еще достаточно пенициллина, чтобы побороть какую угодно инфекцию, но недавние страдания, причиненные огнестрельной раной в ногу, внушали ему ужас перед возможностью нового воспаления. Морщась, он вытащил острый гравий из ладоней.
Человек с бутылкой виски в руке безучастно наблюдал за всеми этими манипуляциями. Если бы Ник взглянул вверх, то это немедленно поразило бы его. Когда он отвернулся, чтобы изучить свое отражение в бампере, оживление исчезло с лица незнакомца. Оно стало пустым, утратив всякое живое выражение. На парне были чистые, но выгоревшие брюки и тяжелые рабочие ботинки. Роста он был около пяти футов девяти дюймов, с очень светлыми, почти белыми волосами. Глаза его были светлыми, блекло-голубыми, а вместе с соломенными волосами его шведское или норвежское происхождение становилось неоспоримым. Выглядел он не старше, чем на двадцать три, но позже Ник выяснил, что ему должно было быть лет сорок пять или около того, потому что он помнил еще конец корейской войны и то, как его отец вернулся домой в военной форме через месяц после этого. Невозможно, чтобы он выдумал все это. Фантазия не была излюбленным коньком Тома Каллена.
Он стоял с бессмысленным выражением на лице, напоминая робота, у которого сели батарейки. Затем постепенно его лицо ожило. Покрасневшие от выпивки глаза начали мигать. Том улыбнулся. Он снова вспомнил, чем была вызвана эта ситуация.
— Боже праведный, мистер, да вы, кажется, упали. Разве не так? Вот это да! — Он прищурился, увидев разбитый в кровь лоб Ника.
В кармане брюк у Ника лежали блокнот и ручка; ничего не выпало при падении. Он написал: «Вы испугали меня. Думал, что вы мертвы, пока вы не сели. Я в порядке. Здесь есть аптека?»
Он показал блокнот мужчине. Тот взглянул на написанное и передал обратно. Улыбаясь, он сказал:
— Меня зовут Том Каллен. Но я не умею читать. Я закончил только три класса, но тогда мне было уже шестнадцать, и отец заставил меня бросить учебу. Он сказал, что я слишком большой.
Ник подумал: «Я не могу говорить, а он не может читать». На какой-то момент он почувствовал полное замешательство.
— Боже праведный, мистер, да вы, кажется, упали! — воскликнул Том Каллен. В каком-то роде для каждого из них это прозвучало впервые. — Вот это да!
Ник кивнул. Положил обратно ручку и блокнот. Прикрыл рот рукой и покачал головой. Приложил ладони к ушам и снова покачал головой. Провел левой рукой по шее и покачал головой.
Каллен недоуменно улыбнулся:
— Зубы болят? Я знаю, что это такое. Очень больно. Вот это да!
Ник покачал головой и снова повторил весь ритуал, пытаясь объяснить свою глухоту и немоту. На этот раз Каллен предположил боль в ушах. Ник как бы в отчаянии поднял руки и направился к своему велосипеду. Краска была поцарапана, но явных повреждений не было заметно. Он проехал немного. Да, с велосипедом все было нормально. Каллен бежал рядом, счастливо улыбаясь. Он не сводил с Ника глаз. Больше недели он никого не видел.
— Неужели тебе не хочется поговорить? — спросил он, но Ник не оглянулся, казалось, он не слышит вопроса. Том потянул его за рукав и повторил вопрос.
Парень на велосипеде прикрыл рукой рот и покачал головой. Том нахмурился. Теперь парень сошел с велосипеда и оглядел вывески. Кажется, он увидел то, что искал, потому что пошел по тротуару к аптеке мистера Нортона. Если он хотел войти именно туда, это было плохо, потому что аптека была закрыта. Мистер Нортон покинул город. Почти все жители города закрыли свои дома и уехали, кроме его мамы и ее подруга миссис Блейкли, но обе они уже были мертвы.
Теперь не разговаривающий парень дергал дверь. Том мог бы сказать ему, что это абсолютно бесполезное занятие, хотя на двери и висела табличка «ОТКРЫТО». Табличка «ОТКРЫТО» была обманом. Очень плохо, потому что Том до безумия любил мороженое и содовую. Это было намного лучше, чем виски, от которого сначала ему становилось хорошо, но потом мучительно хотелось спать, а затем так ужасно раскалывалась голова. Он засыпал, чтобы избавиться от головной боли, но ему снились безумные сны о человеке в черном костюме, таком же, который постоянно носил проповедник Дейаренбейнер. Человек в черном преследовал его в этих снах. Тому он казался очень плохим. Единственной причиной, почему Том напивался, было то, что ему не следовало этого делать, ему сказал об этом отец, и мама тоже говорила, но теперь они умерли, так что же? Он будет пить, если захочет.
Но что теперь делает этот не говорящий парень? Подобрал мусорный бачок с тротуара и собирается… что? Разбить витрину мистера Нортона? БАХ! Господи, разрази меня гром, если он не сделал это! А теперь он просунул руку внутрь и открывает дверь…
— Эй, мистер, вы не должны делать этого! — закричал Том дрожащим от гнева и возбуждения голосом. — Это противозаконно! НЕВОЗМОЖНО и противозаконно.  Разве вы не знаете…
Но парень был уже внутри, к тому же он ни разу не оглянулся.
— Ты что, глухой? — возмущенно выкрикнул Том, — Вот так дела! Ты что…
Он попятился назад. Оживление и возбуждение опять покинули его лицо. Он снова превратился в робота с севшими батарейками. Это было вполне обычное состояние для Слабоумного Тома из Мэя. Он бродил по улицам, заглядывая в витрины магазинов с выражением безоблачного счастья на круглом скандинавском лице, и вдруг внезапно замирал, превращаясь в пустое место. Кто-то кричал: «Сюда идет Том!»  И все смеялись. Если рядом с Томом был отец, то он хмурился, тянул сына за руку либо хлопал его по плечу или спине, пока Том не возвращался к реальности. Но отец Тома все реже и реже оказывался рядом к началу 1985 года, потому что вместо этого он развлекался с рыжеволосой официанткой, работавшей в гриль-баре Бумера. Звали ее Ди Ди Пэкалотт (ну до чего же смешное имя!), и вот около года назад она и Дон Каллен вместе сбежали из города. Их видели только однажды в дешевом мотеле неподалеку, в Слэкауте, штат Оклахома, и это все, что было известно о них.
Большинство людей считали внезапные проявления ступорозного состояния у Тома признаком его дальнейшей деградации, но на самом деле это были мгновения почти нормального мышления. Процесс человеческого мышления основывается (по крайней мере, так утверждают психологи) на дедукции и индукции, а умственно отсталый человек не способен преодолевать скачки между тем и другим процессом. Где-то внутри перепутались и отсоединились провода. Том Каллен не был совсем безумным, он способен был на простейшие соединения. И время от времени — в состоянии ступора — он был способен даже на более сложные и изощренные индуктивные или дедуктивные связи. Он ощущал возможность подобных связей, как человек иногда ощущает слова, «танцующие у него на кончике языка». Когда такое случалось, Том покидал свой реальный мир, который был для него только постепенным, медленным потоком ощущений, и полностью погружался в темные глубины своего разума. Он становился похож на человека в темной незнакомой комнате, который держит в одной руке шнур от настольной лампы, ползает по полу, натыкаясь на предметы, а свободной рукой ищет электрическую розетку. И если бы он нашел ее — но никогда у него это не получалось, — последовала бы вспышка иллюминации, и он увидел бы комнату (или мысль) очень четко. Том был очень чувствительным созданием. Список его любимых вещей включал в себя вкус мороженого в заведении мистера Нортона, созерцание красивой девушки в коротенькой юбчонке, остановившейся на углу улицы, запах сирени, ощущение шелка. Но больше всего он любил непостижимое, он любил эти мгновения, когда соединение вполне возможно, провода распущены (хотя бы на мгновение) и свет может осветить темную комнату. Так случалось не всегда: очень часто соединение избегало его. Но не на этот раз.
Он сказал: «Ты что, глухой?» 
Парень действовал так, будто не слышал, что ему говорит Том, кроме тех моментов, когда смотрел прямо на него. К тому же этот человек не сказал ему ни единого слова, даже «привет». Иногда люди не отвечали на вопросы Тома, потому что нечто в его лице говорило им, что он немного сдвинутый. Но когда происходило подобное, не отвечающий ему человек выглядел печальным или смущенным. А вот этот человек действовал совсем по-другому — он соединил большой и указательный пальцы, и Том понял, что это означает о'кей… но все равно тот парень не произнес ни слова. Приложил руки к ушам и покачал головой. Руки на рот и то же самое. Руки на шею и опять тот же жест.
Комната осветилась: соединение свершилось.
— Боже праведный! — воскликнул Том, и жизнь снова вернулась на его лицо. Его покрасневшие глаза заблестели. Он ринулся в аптеку Нортона, забью, что это противозаконно. Не разговаривающий парень намазывал что-то, пахнущее йодом, на вату, а затем протирал ваткой лоб.
— Эй, мистер! — выкрикнул Том, подбежав к нему со спины. Не разговаривающий парень не повернулся. Том постоял в замешательстве, но потом вспомнил. Он похлопал Ника по плечу, и Ник повернулся.
— Ты глухонемой, ведь так? Не можешь слышать! Не можешь говорить! Правильно?
Ник кивнул. И реакция Тома просто поразила его. Том подпрыгнул вверх и бешено захлопал в ладоши.
— Я додумался до этого! Ай да молодец! Я сам догадался! Ай да Том Каллен!
Ник улыбнулся. Он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь его недостатки доставляли кому-либо такую бурную радость.
Перед зданием суда была небольшая городская площадь, на которой стояла подводная лодка времен второй мировой войны. Дощечка рядом уведомляла, что этот памятник воздвигнут в честь парней из округа Харпер, которые ПРИНЕСЛИ ОГРОМНУЮ ЖЕРТВУ СВОЕЙ СТРАНЕ. Сидя в тени этого памятника, Ник Андрос и Том Каллен закусывали ветчиной и цыплятами с картофельными чипсами. Лоб Ника над левым глазом был крестообразно заклеен пластырем. Ник читал по губам Тома (это было трудновато, потому что рот Тома был набит едой), рассеянно отмечая для себя, что чертовски устал питаться одними консервами. Чего он действительно хотел, так это огромного бифштекса с кровью.
Том не умолкал ни на секунду. Он то и дело повторялся, перемежая свою речь восклицаниями типа «Бог мой!»  или «Вот это да!»  Нику было все равно. Он не понимал до конца, насколько сильно истосковался по людям до встречи с Томом, или того, что втайне боялся остаться единственным человеком на Земле. Однажды ему даже пришла в голову мысль, что болезнь убила всех, кроме глухонемых. Теперь, думал он, улыбаясь про себя, можно спекулировать на возможности, что она уничтожила всех, кроме глухонемых и умственно отсталых. Эта мысль, такая забавная при ярком свете летнего солнечного дня, будет преследовать его ночью, только она не будет уже такой смешной.
Ему было интересно, что думает Том об исчезновении других людей. Он уже слышал о том, что отец Тома сбежал с официанткой пару лет назад, и о том, как парень работал подручным на ферме Норбатта, и о том, как два года назад мистер Норбатт решил, что Том «достаточно нормальный», и доверил ему топор, и о «больших мальчиках», которые однажды вечером напали на Тома, а он «избил их до полусмерти, уложив одного из них в больницу с переломами, вот что сделал Том Каллен». Узнал он и о том, как Том нашел свою мать в доме миссис Блейкли, обе они были мертвы, поэтому Том ушел оттуда. Иисус не придет и не заберет мертвых в рай, пока кто-то подсматривает, как сказал Том (Ник отметил, что Иисус Тома был Санта-Клаусом наоборот, он забирал людей через дымоход, вместо того чтобы дарить им подарки). Но Том совсем ничего не говорил об опустевшем городке или о шоссе, проходящем через Мэй, по которому никто не ездил и не шел.
Ник притронулся рукой к груди Тома, останавливая поток слов.
— Что? — спросил Том.
Ник описал круг рукой, показывая на здания в центральной части городка. Он гротескно изобразил удивление на лице, приподняв брови, склонив голову набок и почесав затылок. Затем изобразил пальцами движения идущего и закончил тем, что вопросительно посмотрел на Тома. То, что он увидел, встревожило его. Лицо Тома стало безжизненным, как у покойника. Его глаза, такие яркие всего мгновение назад, превратились в пыльно-голубые камешки. Рот открылся, предоставив на обозрение Нику недожеванные картофельные чипсы. Руки застыли на коленях.
Ник, обеспокоенный, потянулся, чтобы притронуться к нему. Но не успел он сделать это, как тело Тома дернулось. Ресницы затрепетали, и жизнь снова заполнила его глаза, как вода наполняет пустой стакан. Том улыбнулся. Если бы над его головой сейчас появился шар с надписью ЭВРИКА, то это стало бы самым точным определением.
— Ты хочешь знать, куда подевались все люди! — воскликнул Том.
Ник что есть силы закивал головой.
— Ну, я думаю, все они отправились в Канзас-Сити, — произнес Том. — Точно! Вечно они говорили, что это слишком маленький городишко. Здесь ничего не происходит. Никаких развлечений. Даже на роликовых коньках негде покататься. Моя мама всегда говорила, что если люди уезжают, то они не возвращаются. Как мой папа, например, он сбежал с официанткой из бара Бумера. Поэтому я думаю, что все они собрались и одновременно уехали. Должно быть, в Канзас-Сити, разве не так? Наверное, туда они и уехали. Кроме миссис Блейкли и моей мамы. Иисус скоро заберет их в рай.
Том возобновил свой прежний монолог.
«Уехали в Канзас-Сити, — подумал Ник. — Судя по тому, что известно мне,  такое тоже возможно. Все оставшиеся на печальной планете ухватились за руку Господа и либо отправились в последний путь, либо в Канзас-Сити».
Он откинулся назад, и веки его налились свинцом. Слова Тома исчезли, превратившись в бессвязный поток, напоминающий современную поэзию:

Мама сказала нельзя 
но я сказал, я сказал им 
лучше не связываться. 

Прошлой ночью, которую он провел в сарае, ему снились кошмары, и теперь на сытый желудок единственное, чего он хотел…
Мой Бог конечно хотел. 
Ник заснул. Проснувшись, он ошеломленно удивился (так бывает после крепкого дневного сна), почему он так вспотел. Сев, он все понял. Было четверть пятого; он проспал более двух с половиной часов, и солнце переместилось из-за памятника. Но и это еще не все. Том Каллен в приливе заботливости укрыл его, чтобы Ник не простыл. Двумя покрывалами, а сверху еще и пуховым одеялом. Ник откинул их в сторону, встал и потянулся. Тома нигде не было видно. Ник медленно, направился к площади, раздумывая, что — если вообще что-то — ему делать в отношении Тома… или с ним. Слабоумный приятель уплетал что-то из банки в отдаленном конце площади. Он не испытывал угрызений совести, выбирая еду для себя, потому что, как сказал Том, двери супермаркета не были закрыты.
Ник лениво подумал, как поступил бы Том, если бы двери оказались закрытыми. Он предположил, что, сильно проголодавшись, Том забыл бы о всех правилах и запретах или, по крайней мере, закрыл на это глаза. Но что стало бы с ним, когда продукты закончатся?
Но не это настораживало его в Томе. Это были та патетическая открытость и радость, с которой приветствовал его Том. Возможно, он и умственно отсталый, но не настолько, чтобы не тяготиться одиночеством. Его мать и тетушка умерли. Отец сбежал намного раньше. Его хозяин, мистер Норбатт, и все остальные жители городка Мэй однажды ночью, пока Том спал, отправились в Канзас-Сити, оставив его бродить по Мейн-стрит как призрака-марионетку. И вот он стал заниматься вещами, до которых ему раньше не было никакого дела, — как виски, например. Если он еще раз напьется, то сможет сильно навредить себе. А если упадет и поранится и никого не будет рядом, чтобы помочь ему, то это, возможно, будет означать для него конец.
Но… глухонемой и безумец? Как они смогут помочь друг другу? Один приятель, который не может говорить, и другой, который не может думать. Ну, это не совсем так, Том хоть немного, но умеет думать, но он не умеет читать, и Ник не строил никаких иллюзий по поводу того, что будет, когда он устанет разыгрывать шарады перед Томом Калленом. Не то чтобы Том  устал их разгадывать. Вот уж нет.
Ник остановился у входа в парк, засунув руки в карманы. Ну что ж, решил он, я могу провести здесь с ним ночь. Одна ночь ничего не решает. По крайней мере, я могу приготовить ему нормальную пищу.
Немного приободрившись от этой мысли, он направился на розыски Тома.
Ночь Ник провел в парке. Он не знал, где спал Том, однако когда проснулся на следующее утро, немного продрогнув, но все равно чувствуя себя просто отлично, первое, что увидел, перейдя городскую площадь, был Том, сгорбившийся над внушительным автопарком игрушечных машин.
Скорее всего, Том решил, что если нет ничего странного во вторжении в аптеку мистера Нортона, значит, можно вломиться и в другое место. Он сидел на бордюре тротуара спиной к Нику. Около сорока моделей автомобилей были выстроены в ряд вдоль мостовой. Рядом лежала отвертка, с помощью которой он открыл витрину. Здесь были «ягуары», «мерседес-бенцы», «роллс-ройсы», «бентли» с длинным лимонно-желтым капотом, «ламборгини», «форд», четырехдюймовый «понтиак-бонневилль», «корвет», «масерати» и даже, спаси и сохрани нас, Господи, модель «мун» 1933 года. Том зачарованно изучал их, заводил и выводил из гаража, заправлял у игрушечной заправки. Один из подъемников на ремонтной яме работал, как заметил Ник, и время от времени Том приподнимал одну из машин и делал вид, что ремонтирует что-то. Если бы Ник мог слышать, то услышал бы почти в абсолютной тишине, как работает воображение Тома Каллена — губы его вибрировали бр-р-р-р,  когда он выводил машину на гудронированное шоссе, чик-чик-чик-динг!  когда работал нacoc, ш-ш-ш-ш,  когда опускался и поднимался подъемник. А вперемежку с этими звуками он услышал бы разговор между владельцем станции и маленькими человечками в маленьких машинках:
— Заполнить бак, сэр? Обычный? Вот так! Позвольте мне протереть ветровое стекло, мэм. Туалеты? Как раз за углом! 
А над всем этим, во всех направлениях, над этой частью Оклахомы склонился Господь, царь небесный.
Ник подумал: «Я не могу бросить его. Я не могу сделать этого».  И совершенно неожиданно его охватила такая печаль и горечь, что на мгновение Нику показалось, что он вот-вот разрыдается.
«Они уехали в Канзас-Сити,  — подумал он. — Вот что случилось. Все они отправились в Канзас-Сити». 
Ник перешел через улицу и похлопал Тома по руке. Том подскочил и оглянулся через плечо. На губах его появилась широкая виноватая улыбка, румянец залил его лицо.
— Я думаю, что это для маленьких мальчиков, а не для взрослых мужчин, — сказал он. — Я знаю это, папа говорил мне.
Ник, улыбаясь, пожал плечами и развел руки в стороны. Том почувствовал облегчение.
— Теперь это мое. Мое, если я захочу. Если ты можешь войти в аптеку и взять там, что захочешь, то и я могу брать, что захочу. Разве не так? Я ведь не обязан возвращать это?
Ник покачал головой.
— Мое, — счастливо произнес Том и снова повернулся к своему автопарку. Ник снова похлопал его по плечу, и Том оглянулся.
— Что?
Ник потянул его за рукав, и Том довольно охотно поднялся. Ник повел его по улице к тому месту, где он оставил велосипед. Он показал на себя. Затем на велосипед. Том кивнул.
— Конечно. Этот велик твой. А машинки мои. Я не заберу твой велосипед, а ты не трогай мое. Вот так.
Ник покачал головой. Он снова показал на себя. На велосипед. Затем на Мейн-стрит. Он помахал рукой: пока. Том напрягся. Ник ждал. С сомнением Том произнес:
— Ты уезжаешь?
Ник кивнул.
— Я не хочу, чтобы ты уезжал! — взорвался Том. Глаза его, открытые и ясные, посинели, вспыхнув слезами. — Ты мне нравишься! Я не хочу, чтобы ты тоже уезжал в Канзас-Сити!
Ник притянул к себе Тома и обнял его. Показал на себя. На Тома. На велосипед. Прочь из города.
— Я не понимаю, — сказал Том.
Очень спокойно Ник показал все снова. На этот раз он добавил прощальный жест, и в приливе вдохновения поднял руку Тома и тоже прощально помахал ею.
— Хочешь, чтобы я тоже поехал с тобой? — спросил Том. Улыбка недоверчивого счастья осветила его лицо.
Ник облегченно вздохнул.
— Конечно! — выкрикнул Том. — Том Каллен тоже поедет! Том… — Он запнулся, счастье умерло на его лице, он осторожно взглянул на Ника — А можно мне взять с собой автопарк?
Ник секунду обдумывал этот вопрос, потом утвердительно кивнул.
— Отлично! — Улыбка Тома снова появилась, как солнышко из-за туч. — Том Каллен уезжает!
Ник подвел его к велосипеду. Он показал на Тома, затем на велосипед.
— Я никогда на таком не ездил, — с сомнением произнес Том, оглядывая передачи и высокое, широкое седло. — Думаю, что мне не стоит даже и пробовать. Том Каллен может упасть с такого странного велосипеда.
Ник заранее обрадовался. «Я никогда на таком не ездил»  — означало, что Том ездил на каком-то другом. Вопрос был только в том, чтобы найти нужную простейшую модель. Конечно, Том будет тянуть его назад, сдерживая скорость их продвижения — не сильно, но все же ощутимо. Хотя в любом случае, куда ему было спешить? Сны оставались с ним, но он действительно чувствовал внутреннюю потребность спешить, нечто необычайно сильное и в то же время неопределенное, то, что относилось к области подсознания.
Ник подвел Тома к его игрушкам. Показал на них, затем улыбнулся и кивнул Тому. Том охотно бросился собирать машины, затем его руки замерли. Он взглянул на Ника, лицо его было озабоченным и откровенно подозрительным.
— Ты ведь не уйдешь без Тома Каллена, правда?
Ник твердо покачал головой.
— Ладно, — произнес Том. Не сдержавшись, Ник взъерошил ему волосы. Том взглянул вверх и стыдливо улыбнулся. Ник улыбнулся в ответ. Нет, он не сможет бросить его. Это уж наверняка.
Наступил уже полдень, когда он разыскал велосипед, который, по его мнению, мог подойти Тому. Ник никак не ожидал, что на поиски уйдет столько времени; удивительно, но почти все дома, гаражи и надворные постройки оказались на замке. В большинстве случаев ему пришлось пролазить в темные гаражи сквозь грязные узкие оконца в надежде найти нужное. Добрых три часа Ник, обливаясь потом, блуждал по улицам. Он даже заглянул в «Западные авто», но и это не помогло; два велосипеда, выставленные в витрине, были мужским и женским трехскоростниками, а все остальные находились в разобранном состоянии.
В конце концов он нашел то, что искал, в маленьком гараже на южной окраине города. Гараж был закрыт, но Ник отыскал окно, достаточно большое, чтобы через него можно было пролезть. Камнем Ник разбил стекло и аккуратно выбрал осколки из старой трухлявой рамы. Внутри гаража было взрывоопасно жарко, воздух пропитался запахом бензина и пыли. Подростковый велосипед старой модели стоял прислоненным к десятилетнему «мерседесу» с лысыми шинами.
Да, не везет мне в поисках этого проклятого велосипеда, подумал Ник. То цепи нет, то шины пробиты, то еще что-то. Но на этот раз удача улыбнулась ему. У велосипеда был легкий ход. Шины были накачаны и имели отличный протектор; все винты и гайки казались плотно закрученными. У велосипеда не было багажника, позднее это можно будет исправить, зато на стене между граблями и лопатой висел неожиданный приз — почти новенький насос.
Ник продолжил поиски и на полке отыскал жестянку со смазкой «Три в одном». Он уселся на щербатый пол, теперь уже не обращая внимания на жару, и тщательно смазал цепь и оба цепных колеса. Закончив, он закрыл крышку и положил жестянку в карман брюк.
Ник прикрепил насос к раме велосипеда при помощи веревки, открыл дверь гаража и вывел велосипед на улицу. Никогда еще свежий воздух не казался ему таким пьяняще сладким. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, подвел велосипед к дороге, оседлал его и медленно поехал по Мейн-стрит к центру. Велосипед ехал отлично. Это будет классным билетом для Тома… при условии, что он действительно умеет ездить на этом.
Ник припарковался рядом со своим велосипедом и зашел в хозяйственный магазин. В ворохе спорттоваров он отыскал проволочный велосипедный багажник и уже собирался выйти из магазина, когда на глаза ему попался клаксон с хромированным звонком и большой резиновой грушей красного цвета. Улыбаясь, Ник захватил с собой и клаксон, предварительно заглянув в хозяйственную секцию, взял там отвертку и подходящий гаечный ключ. Вышел на улицу. Том растянулся в тени памятника героям второй мировой войны на городской площади, забывшись счастливым сном.
Ник прикрепил багажную корзину к рулю велосипеда и рядом прикрутил клаксон. Затем снова скрылся в хозяйственном магазине и вышел оттуда с вместительной хозяйственной корзинкой.
В продовольственном магазине он наполнил ее мясными консервами, фруктами и овощами. Он как раз рассматривал банку с консервированным перцем, когда заметил порхающую тень на прилавке. Если бы он мог слышать, то сразу бы понял, что Том уже обнаружил велосипед. Хриплый, пронзительный звук клаксона хау-у-уу-о-о-о-гах!  парил над улицей, усиленный раскатистым смехом Тома Каллена.
Ник вышел из дверей супермаркета и увидел Тома, величественно едущего по Мейн-стрит, его светлые волосы и белая рубашка развевались на ветру, он что есть мочи нажимал на грушу клаксона. Рядом со станцией Арко, где кончалась деловая часть городка, он развернулся и поехал обратно. На лице его сияла триумфальная улыбка. В багажнике велосипеда виднелась коробка с игрушечной автозаправкой и гаражом. Карманы его брюк и рубашки раздулись от засунутых туда моделей машин. Солнце ярко сияло, отбрасывая блики от спиц колес. Немного завидуя, Ник пожалел, что не может слышать звука клаксона, чтобы проверить, доставило бы это ему такую же радость, как и Тому.
Том помахал ему рукой и поехал дальше по улице. В противоположном конце делового квартала он снова развернулся и поехал обратно, все так же давя на клаксон. Ник вытянул руку, имитируя жест полицейского, приказывающего остановиться. Том резко затормозил перед самым носом Ника. Крупные капли пота выступили на его лице. Том шумно, прерывисто дышал. Ник показал в сторону выезда из города и прощально помахал рукой.
— Я могу взять с собой свой гараж и машинки?
Ник кивнул и накинул ремень хозяйственной сумки на шею Тома.
— Мы едем прямо сейчас?
Ник снова кивнул.
— В Канзас-Сити?
Ник покачал головой.
— Едем куда захотим?
Ник кивнул. Да. Куда захотят, подумал он, но «куда захотят» будет, скорее всего, где-то в Небраске.
— Ух ты! — радостно выкрикнул Том. — О'кей! Да! Ха!
Они направились по шоссе № 283, ведущему на север, но проехали всего часа два с половиной, как вдруг засверкали молнии и стало темнеть. С запада ни них быстро надвигалась гроза, неся с собой стену проливного дождя. Ник не слышал раскатов грома, но он видел вспышки молнии, прорезавших облака. Они были настолько яркими, что потом в глазах рябило от ослепительно-красных кругов. Когда они подъехали к окраине Ростона, где Ник хотел повернуть на шоссе № 64, пелена дождя, окутывавшая облака, исчезла, и небо окрасилось в неподвижный, зловещий желтоватый цвет. Ветерок, овевавший их лица, тоже внезапно умер. Не понимая почему, совсем неожиданно Ник ощутил непонятную нервозность и мышечную скованность. Никто никогда не говорил ему, что одним из рудиментарных инстинктов, которые человек унаследовал от животного мира, является реакция на внезапные изменения атмосферного давления.
Затем Том с бешеной силой потянул его за рукав. Ник оглянулся. Он удивился, увидев, что краски жизни покинули лицо Тома, а глаза превратились в огромные вращающиеся блюдца.
— Торнадо! — завопил Том. — Приближается Торнадо! 
Ник оглянулся в поисках воронки из песка и ветра, но ничего подобного не увидел. Он снова повернулся к Тому, пытаясь придумать способ успокоить его. Но Тома рядом не оказалось. Он ехал на велосипеде по полю справа от дороги, прокладывая кривую дорожку в высокой траве.
«Чертов дурак, — со злостью подумал Ник. — Ты же переломаешь оси!»
Том направлялся к сараю, рядом с которым в конце грунтовой дороги протяженностью около четверти мили примостилась силосная башня. Ник, все так же нервничая, съехал с шоссе, перенес велосипед через ограду для скота, а затем поехал по той же грунтовой дороге, к сараю. Велосипед Тома валялся на обочине. Том даже не потрудился опустить подставку. Ник отнес бы это на счет простой забывчивости, если бы не видел сам, как Том несколько раз пользовался этой подпоркой. Он напуган до безумия, сколько бы там разума ему ни было отпущено, подумал Ник.
Он и сам чувствовал себя неспокойно, но, когда Ник оглянулся через плечо, чтобы хоть немного прийти в себя, кровь застыла у него в жилах от увиденного. С запада надвигалась зловещая темень. Это была не туча; больше всего это было похоже на тотальное отсутствие света, а по форме напоминало воронку высотой в тысячу футов с первого взгляда. Вверху она была шире, чем в основании, которое даже не касалось земли. А из вершины, казалось, вылетали тучи, как будто это нечто обладало мистической властью отторжения.
Ник смотрел, а в это время вихрь коснулся земли в трех четвертях мили, и длинное голубое здание с крышей из оцинкованного железа — склад автозапчастей или, возможно, дровяной сарай — оглушительно взорвалось. Ник не мог слышать этого, но вибрирующая взрывная волна ударила его, заставив отступить назад. Здание, казалось, взорвалось внутрь,  как будто воронка всосала из него весь воздух. А в следующий момент оцинкованная крыша раскололась на две части. Обломки закружились как безумные, взмывая вверх. Ник заворожено смотрел на происходящее.
«Я вижу, что бы это ни было, в своем самом ужасном сне, —  подумал Ник, — и это вовсе не человек, хотя иногда напоминает его. На самом же деле это торнадо. Его Величество черный танцор с запада, всасывающий все, чему не посчастливилось попасться на его пути. Это…» 
А затем его схватили две руки, отдернули от земли и втолкнули в сарай. Это был Том Каллен. Ник удивился, увидев его. Завороженный стихией, он начисто забыл о существовании Тома Каллена.
— Вниз! — молил Том. — Быстро! Господи! Торнадо! Торнадо! 
И тут Ник вполне осознанно испугался, наконец-то выйдя из состояния, близкого к трансу, и снова осознав, где и с кем он находится. Когда Том тянул его к лестнице, ведущей вниз, в погреб, Ник почувствовал странную, барабанящую вибрацию. Это было самое близкое к звуку ощущение, когда-либо испытанное им. Это было как ноющая боль в голове. Затем, уже спускаясь позади Тома по лестнице, он увидел то, что запомнил на всю жизнь: дощатая обшивка сарая рассыпалась доска за доской и закружилась в вихре, как гнилой зуб, выбитый невидимой силой. Разбросанное сено поднялось вверх и закружилось дюжиной миниатюрных вихрей Торнадо, подпрыгивая, извиваясь, взмывая вверх и снова опускаясь к земле. Барабанящая вибрация стала еще сильнее.
Том рывком открыл деревянную дверь погреба и втолкнул Ника внутрь. На них пахнуло затхлым духом плесени. В последних бликах света Ник увидел, что им предстоит делить кров с семейством скелетов, объеденных крысами. Том с треском захлопнул дверь, и они очутились в кромешной тьме. Вибрация стала слабее, но полностью так и не исчезла.
Паника распахнула над Ником свой плащ и плотно укрыла его. Темнота обострила осязание и обоняние, но их послания не предвещали ничего хорошего. Он ощущал постоянную вибрацию досок под ногами, а запах вокруг был запахом смерти.
Том нащупал руку Ника, и тот прижал к себе слабоумного. Он чувствовал, как Том дрожит всем телом, и подумал, не плачет ли тот или, возможно, пытается разговаривать с ним. Эта мысль ослабила его собственный страх, и он обнял Тома за плечи. Том прижался к нему, так они и стояли в темноте, ища друг у друга поддержки и опоры. Вибрация под ногами Ника усиливалась, казалось, даже воздух вокруг слегка дрожит. Том еще плотнее прижался к нему. Слепой и глухой, Ник напряженно ждал, что же произойдет дальше, и думал, что если бы Рей Бут выдавил ему и второй глаз, то вся его жизнь превратилась бы в сплошной мрак и ожидание. Если бы это случилось, думал Ник, он пустил бы себе пулю в висок, покончив с этим раз и навсегда.
Позже он не мог поверить своим часам, настойчиво утверждавшим, что в темноте они провели всего пятнадцать минут, хотя логика и подсказывала ему, что раз уж часы продолжают идти, то это должно быть так. Никогда прежде он не задумывался, насколько субъективно и растяжимо понятие времени. Ему казалось, что прошло не меньше часа, а то и часа два-три. А со временем к Нику пришло убеждение, что они с Томом в погребе не одни. Да, там были тела — какой-то бедняга привел сюда свою семью перед самой смертью, в некоем лихорадочном убеждении, что раз уж они скрывались здесь от других болезней и напастей, то смогут преодолеть и эту беду — но не эти тела имел в виду Ник. В его понимании трупы были сродни вещам, предметам, ничем не отличаясь от стула, пишущей машинки или коврика для ног. Труп был неодушевленным предметом, занимающим место в пространстве. То же, что чувствовал Ник, было присутствием другого существа, и он все больше и больше убеждался кто — или что — это был.
Это был темный человек, мужчина, воплотившийся в жизнь из его снов, создание, чей дух он ощутил в черном сердце циклона.
Где-то… сверху в углу или, возможно, прямо позади них… он  наблюдал за ними. И ждал. В нужный момент он прикоснется к ним, и они оба… что? Сойдут с ума от страха, конечно. Вот что. Он видит их. Ник был уверен, что он видит их. У создания были глаза, которые видели в темноте, как глаза кошки или неведомых человеку существ. Как в кино, в «Хищнике».  Да, как там. Темный человек может видеть оттенки спектра, недоступные обычному зрению, и все ему видится замедленным и красным, как будто весь мир утонул в море крови.
Сначала Ник еще мог отличать фантазию от реальности, но время шло, и он все больше и больше убеждался, что именно фантазия и есть  реальность. Ему даже показалось, что он чувствует дыхание этого темного человека на своей шее.
Он уже собирался броситься к двери, распахнуть ее и взбежать по лестнице, чего бы это ему ни стоило, но Том сделал это вместо него. Неожиданно рука, обнимающая Ника за шею, исчезла. А в следующее мгновение дверь подвала распахнулась, впуская поток молочно-белого света, отчего Ник прикрыл рукой здоровый глаз. Он увидел только призрачный, расплывающийся силуэт Тома Каллена, взбирающегося по лестнице, а затем и сам последовал его примеру, спотыкаясь, ослепленный сиянием дня. Когда он добрался до верха, глаз его уже привык к свету.
Ник подумал, что свет не был таким ярким, когда они спускались вниз, и сразу же понял, почему это произошло. С сарая была сорвана крыша. Казалось, дело делал великий хирург: работа была настолько чистой, что не осталось никаких следов железа, а на полу почти не было мусора. Три балки, некогда поддерживавшие крышу, свисали со стороны сеновала. Стоять здесь было все равно что находиться внутри скелета доисторического чудовища.
Том не стал задерживаться, чтобы оглядеть разрушения. Он несся прочь из сарая, будто сам дьявол гнался за ним, наступая на пятки. Только однажды он оглянулся назад. В его широко раскрытых глазах сквозил почти комический ужас. Ник не удержался и взглянул через плечо на погреб, в котором они пересидели ураган. Лестница тонула в темноте погреба, ее ступени были старыми и трухлявыми. Ник увидел соломинки и две руки, выглядывающие из темноты. Пальцы были до костей обглоданы крысами.
Если там, внизу, и был кто-то еще, Ник не увидел его. Да он и не хотел этого. Поэтому он последовал за Томом.
Том, весь дрожа, стоял рядом со своим велосипедом. Ник удивился было странной избирательности торнадо, который снес половину сарая, но даже не затронул их велосипеды, но тут заметил, что Том рыдает. Ник подошел к нему и обнял за плечи. Том, широко раскрыв глаза, смотрел на осевшие, покосившиеся двустворчатые двери сарая. Ник жестом показал, что все хорошо. Том взглянул на его жест, но улыбка, на которую так надеялся Ник, не появилась на его лице. Он продолжал смотреть на сарай. Взгляд глаз Тома был пуст. Нику вовсе не понравилось это застывшее выражение.
— Там кто-то был, — резко произнес Том.
Ник улыбнулся. Он не имел ни малейшего представления, насколько достоверно выглядела эта его имитация улыбки, но от ощущения ее холода на губах мурашки поползли у Ника по спине. Он показал на Тома, на себя, а затем резко провел ребром ладони по воздуху.
— Нет, — сказал Том. — Не только  мы. Кто-то еще. Кто-то, кто вышел из урагана.
Ник вздрогнул.
— Мы можем поехать прямо сейчас? Пожалуйста?!Ник кивнул.
Они покатили свои велосипеды к шоссе по дорожке среди вырванной с корнями травы и сметенной земли, которую проделал торнадо. Он стер с лица земли западную часть Ростона, пересек шоссе № 283 в западно-восточном направлении, снося на своем пути линии электропередач, оставляя оборванные провода, словно лопнувшие струны пианино, обойдя стороной сарай слева от них и пронесясь прямо сквозь дом, стоящий — стоявший  перед сараем. А в четырехстах ярдах впереди, прямо посреди поля, след его исчезал. Тучи начали рассеиваться (хотя еще и моросил освежающий дождик), опять весело запели птицы.
Ник наблюдал за игрой недюжинной силы мускулов Тома, когда тот переносил свой велосипед через оградительную проволоку на шоссе. «Этот парень спас мне жизнь, — подумал он. — Никогда в жизни я не видел урагана. Если бы я бросил его в городишке под названием Мэй, как собирался сделать это раньше, то теперь был бы мертв, как шляпка от гвоздя».
Ник перенес через ограждение свой велосипед, похлопал Тома по спине и улыбнулся ему.
«Мы должны найти кого-то еще, — подумал Ник. — Мы просто обязаны сделать это, хотя бы для того, чтобы я мог поблагодарить его. И сказать свое имя. Он даже не знает, как меня зовут, потому что не умеет читать». Ник постоял немного, пораженный этой мыслью, а потом они сели на свои велосипеды и поехали прочь.
В этот вечер они устроили привал на левой половине ростонского стадиона. Вечер был безоблачным, а ночь звездной. Ник моментально заснул, и в эту ночь ему ничего не снилось. Он проснулся на рассвете, думая о том, как хорошо иметь кого-то рядом с собой, как не сравнимо это с одиночеством.
Они действительно находились в округе Полк, штат Небраска. Что заставило его стремиться именно сюда, что было побудительным мотивом, ведь последние несколько лет он много путешествовал в других местах? Скорее всего, он разговаривал с кем-то, кто упоминал об округе Полк или кто сам был отсюда родом, а его ум забыл об этом, спрятав информацию в подсознание. Здесь в самом деле проходило шоссе № 30. Но Ник не мог до конца поверить, по крайней мере не в то яркое и радостное утро, что они на самом деле собираются разыскивать старую негритянку, сидящую на пороге хижины посреди кукурузного поля и распевающую древние псалмы, аккомпанируя себе на гитаре. Ник не верил в предзнаменования и видения. Но ему казалось, что очень важно отправиться куда-нибудь в поисках людей. В какой-то мере он разделял стремление Франни Голдсмит и Стью Редмена к объединению в группу. Пока это невозможно, все останется разъединенным и бессмысленным. Кругом подстерегает опасность. Невозможно увидеть ее, зато можно почувствовать, точно так же, думал Ник, как вчера он ощутил присутствие темного человека в погребе. Везде чувствуешь опасность, она исходит от опустевших домов, таится за ближайшим поворотом дорога, возможно, даже прячется под автомобилями, загромождающими все главные дорога. А если ее и не было там, значит, она предначертана в календаре, спряталась за двумя-тремя листками впереди. «Угроза», — каждая клеточка его тела, казалось шептала это слово. «СОРОК МИЛЬ ПЛОХОЙ ДОРОГИ. МЫ НЕ НЕСЕМ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ТЕХ, КТО ПОЕДЕТ ДАЛЬШЕ ЭТОГО ЗНАКА».
Частично эту огромную, сокрушительную опасность как бы излучали вымершие окрестности. Пока Ник находился в Шойо, в какой-то степени он был защищен от этого зрелища. Неважно, что и сам Шойо опустел, он ведь был едва заметной точкой на огромной карте страны. Но когда пускаешься в путь, то это как будто… он вспомнил фильм Уолта Диснея, виденный им в далеком детстве. Весь экран заполнил тюльпан, один-единственный тюльпан, настолько красивый, что перехватывало дух. Затем камера внезапно отъезжала назад, представляя взору целое поле тюльпанов. И это видение полностью выбивало из колеи. Оно переполняло чувства, внутренние провода перегорали, лишаясь тока. И это было уже слишком. Именно так действовало и это путешествие. Шойо был пуст, но Ник мог кое-как приспособиться к этому. Но Мак-Неб тоже был пуст, как и Тексаркана, и Спенсервилл; Ардмор выгорел дотла. Они ехали на север по шоссе № 81, и по пути им встречались только олени. Дважды Ник увидел то, что могло бытъ признаками живых людей: кострище по крайней мере двухдневной давности, тушу оленя, аккуратно обрезанную. Но только не людей. Этого было достаточно, чтобы выбить человека из колеи, потому что анормальность происходящего доводила до безумия. Это был не просто Шойо или Мак-Неб, или Тексаркана; это была вся Америка , лежащая перед ним, как опустошенная консервная банка с несколькими забытыми горошинами, перекатывающимися по дну. А за Америкой был весь мир,  и от этих мыслей Нику становилось так дурно, что он заставлял себя не думать. 
Вместо этого он склонился над атласом дорог. Если они смогут ехать достаточно долго, то, возможно, их ждет удача. Если повезет, они могут повстречать нескольких человек, пока доберутся до Небраски (или их самих подберет кто-то, если они встретят более многочисленную группу). А после Небраски, предположил Ник, они отправятся еще дальше. Это напоминало поиск без поставленной цели — никакой чаши Грааля, никакого меча Нибелунгов, опущенного на наковальню.
Отправимся на северо-восток, подумал он, прямо в Канзас. Шоссе № 35 приведет их к № 81, а та дорога ведет прямо к Свидхолму, Небраска, там она пересекает шоссе № 92 под абсолютно прямым углом. Еще одно шоссе № 30 соединит гипотенузой два катета правильного треугольника. И где-то внутри этого треугольника находится страна его снов. От воспоминаний об этом странные, неприятные мурашки пробежали по телу Ника.
Движение в верхнем поле его зрения привлекло внимание Ника. Том сидел, потирая кулаками глаза. Зевал он так, что мог проглотить быка. Ник улыбнулся, Том засмеялся в ответ.
— Сегодня мы тоже поедем? — спросил Том, и Ник кивнул, — Вот здорово. Мне нравится ехать на велосипеде. Да! Надеюсь, путешествие никогда не закончится!
Убирая атлас, Ник подумал: «Кто знает? Твое желание вполне может исполниться».
В то утро они повернули на восток и позавтракали на перекрестке дорог неподалеку от границы штатов Оклахома и Канзас. Было 7 июля, начинался еще один очень жаркий день.
Незадолго до привала Том нажал на тормоза. Он разглядывал табличку, вмонтированную в цементный постамент, наполовину скрытый в пыли на обочине дороги. Ник тоже посмотрел. Надпись гласила: «ВЫ ВЫЕЗЖАЕТЕ ИЗ ОКРУГА ХАРПЕР, ШТАТ ОКЛАХОМА — ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ОКРУГ ВУДС, ШТАТ ОКЛАХОМА».
— Я могу прочитать это, — сказал Том, и если бы Ник мог слышать, то был бы удивлен и тронут тем высоким, срывающимся от волнения тоном, каким произнес это Том: — Вы выезжаете из округа Xaрпep. Вы въезжаете в округ Вудс —  Он повернулся к Нику. — Знаете что, мистер?
Ник покачал головой.
— Никогда в жизни я не покидал пределы округа Харпер, кто угодно, но только не Том Каллен. Однажды отец взял меня с собой сюда и показал мне этот знак. Он сказал, что если когда-нибудь поймает меня на другой стороне, то всю душу из меня вытрясет. Надеюсь, он не повстречает нас в округе Вудс. Как ты думаешь?
Ник серьезно покачал головой.
— А Канзас-Сити находится в округе Вудс?
Ник снова покачал головой.
— Но ведь мы же въедем в этот округ, прежде чем отправимся куда-то еще?
Ник кивнул.
Глаза Тома засияли:
— И это называется мир?
Ник не понял. Он нахмурился… приподнял брови… пожал плечами.
— Я имею в виду то место, мир, —  произнес Том. — Мы направляемся в мир,  мистер? — Том засомневался, а потом неуверенно спросил: — Вудс — это слово, которое обозначает мир?
Медленно, очень медленно Ник кивнул головой.
— Хорошо, — сказал Том. Он снова взглянул на надпись, затем вытер правый глаз, из которого скатилась слезинка. И снова оседлал велосипед. — Ладно, поехали, — Не произнеся ни слова, Том пересек границу округов, Ник последовал за ним.
Они пересекли границу Канзаса, перед тем как стало слишком темно, чтобы можно было ехать дальше. После ужина Том стал угрюмым, чувствовалось, что он очень устал. Он хотел поиграть со своим гаражом. Он хотел посмотреть телевизор. Он больше не хотел никуда ехать, потому что жесткое сиденье натерло ему ягодицы. Он не имел ни малейшего представления о границах штатов и не чувствовал никакого подъема в отличие от Ника, когда они миновали еще одну надпись: «ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ШТАТ КАНЗАС». К этому времени сумерки настолько сгустились, что белые буквы надписи, казалось, парили в дюйме над коричневой доской, как духи.
Они сделали привал в четверти мили от границы, под водонапорной башней, стоящей на высоких стальных ногах, как марсианин Герберта Уэллса. Том заснул сразу же, едва забравшись в свой спальный мешок. Ник немного посидел, наблюдая, как на небе загорались звезды. Земля была абсолютно темной, а для него еще и абсолютно безмолвной. Он уже собирался улечься в свой спальный мешок, когда прилетела ворона и уселась неподалеку, казалось, наблюдая за ним. Ее маленькие черные глазки были обведены полукругами цвета крови — отражение полной оранжевой летней луны, молча и лениво восходящей на небосклоне. Было в этой вороне нечто, не понравившееся Нику; ему стало тревожно и как-то неуютно. Он нащупал ком земли и швырнул им в ворону. Та расправила крылья, кинув на него злобный взгляд, и растворилась в ночи.
В ту ночь ему снова снился безликий человек, стоящий на высоченной крыше, указывающий рукой на восток, а потом на поле кукурузы — стебли ее выше головы, — и опять звуки музыки. Только на этот раз Ник знал,  что это музыка, и теперь он знал,  что это гитара. Проснулся он перед самым рассветом с болезненно-ноющим ощущением в переполненном мочевом пузыре и со звуком ее голоса, звучащим в ушах: «Матушка Абигайль, так зовут меня люди… приходи ко мне, когда пожелаешь». 
Позже, в тот же день, передвигаясь на восток округа Команчи по шоссе № 160, они с удивлением наблюдали за маленьким стадом бизонов — не больше дюжины голов, — спокойно переходящим дорогу в поисках лучшей травы. С северной стороны шоссе было проволочное ограждение, но бизоны втоптали колючую проволоку в землю.
— Что это? — испуганно спросил Том. — Это ведь не коровы!
А так как Ник не мог говорить, а Том не умел читать, то Ник не сумел ничего объяснить. Это было 8 июля, и в ту ночь они спали под открытым небом в сорока милях западнее Дирхеда.
Наступило 9 июля. Они завтракали в тени старого раскидистого вяза, росшего перед наполовину сгоревшим фермерским домиком. Одной рукой Том доставал сосиски из консервной банки, а второй играл машинкой, заводя и выводя ее из игрушечной автозаправки, одновременно успевая напевать строчки из популярной песенки. Ник уже выучил их наизусть: «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину, его, который лучше всех, — детка, можешь ты отыскать его?»
Ник был подавлен и немного напуган тем, как велика оказалась его страна; никогда раньше он не понимал, насколько просто было поднять большой палец, зная, что рано или поздно теория относительности сыграет тебе на руку. Остановится машина, которую обычно ведет мужчина с банкой пива, уютно пристроившейся между колен. Он захочет узнать, куда тебе надо, а ты передашь ему листок бумага, который всегда держишь в нагрудном кармане, листок бумаги, на котором написано: «Привет, меня зовут Ник Андрос. Я глухонемой. Извините, но это так. Я путешествую автостопом. Большое спасибо, что подвезете меня. Я могу читать по губам». И этого было достаточно. Этот парень ничего не имеет против глухонемых (хотя некоторые и имеют, но их все же меньшинство), ты впрыгиваешь в машину, и он везет туда, куда тебе надо, или хоть какую-то часть в этом направлении. Машина поглощает дорогу и выплевывает мили из выхлопных труб. Машина была формой передвижения во времени и в пространстве. Она делала ненужными карты. Но теперь здесь не было  машин, хотя на большинстве этих дорог машины все же оставались действенным средством передвижения миль на семьдесят-восемьдесят, если быть в пути очень осторожным. А когда случалось попасть в настоящую пробку, то можно было бросить свой транспорт, пройти немного, а потом сесть в другой автомобиль. Без машины они с Томом напоминали крошечных муравьев, ползущих по груди упавшего великана, муравьев, бесконечно пробирающихся от одного соска к другому. И поэтому Ник полулежал-полумечтал, что, когда они наконец-то  встретят кого-нибудь (он ни на минуту не сомневался в возможности подобного), все это произойдет так, как в былые беззаботные дни его бродяжничества: из-за вершины ближайшего холма появится до боли знакомое поблескивание хрома, эти солнечные зайчики, одновременно слепящие и радующие глаз. Это будет самая обыкновенная американская машина, «шевроле-бискайн» или «понтиак-темнест», старое, доброе, катящееся детройтское железо. В его мечтах никогда не появлялись «хонда», «мазда» или «ягуар». Эта американская красавица приблизится, и он увидит за рулем загорелого мужчину, выглядывающего из окна. Этот мужчина улыбнется и скажет: «Боже праведный, мальчики! Забирайтесь ко мне, а там уж мы разберемся, в какую сторону направиться!»
Но в тот день они никого не встретили, а десятого июля повстречались с Джулией Лори.
Стоял еще один невыносимо жаркий день. Большую часть дня они проехали, обвязав рубашки вокруг талии, оба они так загорели, что теперь цветом кожи почти не отличались от индейцев. Они не очень хорошо себя чувствовали, по крайней мере сегодня, и все из-за яблок. Зеленых яблок.
Ник с Томом наткнулись на старую яблоню в фермерском дворе, там они и висели — маленькие, зеленые и кислые, но оба так долго были лишены свежих фруктов, что им казалось, будто они вкушают амброзию. Ник заставил себя остановиться после двух яблок, но Том с жадностью съел целых шесть, одно за другим. Он проигнорировал жесты Ника, просившего остановиться, — когда уж какая-то мысль появлялась в голове Тома Каллена, он превращался в капризного и вредного четырехлетнего мальчишку.
В результате, начиная часов с одиннадцати и весь остаток дня, Тома мучили рези в животе. Пот катился с него градом. Он стонал. Слезал с велосипеда и вел его рядом, даже если уклон был совсем небольшой. И хотя Ник был раздосадован тем, что они слишком медленно продвигаются вперед, он не мог удержаться от некоего сочувственного удивления.
Когда к четырем часам дня они добрались до городка Пратт, Ник решил, что на сегодня хватит. Том благодарно распластался на скамейке в тени автобусной остановки и моментально заснул. Ник оставил его там, а сам направился в деловой квартал городка в поисках аптеки. Он разыщет таблетки пентобисмола и заставит Тома принять их, когда тот проснется, хочет Том этого или нет. Если понадобится целый пузырек, чтобы поднять Тома на ноги, что ж, так тому и быть. Ник хотел, чтобы завтра они наверстали упущенное.
Рядом с местным театром Ник обнаружил аптеку и проскользнул внутрь сквозь открытую дверь, остановился на мгновение, вдыхая знакомый разогретый, затхлый, некондиционированный воздух. К его запаху примешивались и другие — сильные, отвратительные. Но над всем преобладал аромат духов. Возможно, несколько флаконов взорвались от жары.
Ник оглянулся в поисках таблеток от болей в желудке, пытаясь вспомнить, портится ли пентобисмол от жары. Что ж, на этикетке все будет написано. Взгляд его скользнул мимо манекена и тут он заметил то, что искал. Он сделал два шага в этом направлении, когда понял, что никогда раньше не видел в аптеках манекены.
Ник оглянулся назад, и то, что он увидел, было Джулией Лори. Она замерла с флакончиком духов в одной руке и маленькой стеклянной палочкой, которой намазывают мазь, в другой. В ее небесно-голубых глазах застыло удивление и неверие. Каштановые волосы девушки были откинуты назад и перехвачены блестящим шелковым шарфом, концы которого спускались на спину. Она была одета в розовую блузку и голубые джинсовые шорты, такие плотные и короткие, что их без труда можно было спутать с трусиками. Лоб ее был усеян угревой сыпью, а на подбородке горел огромный прыщ.
Девушка и Ник, теперь уже оба застыв, уставились друг на друга, разделяемые только длиной аптечного помещения. Затем флакончик духов выпал у нее из рук, взорвавшись, как бомба, и жаркое зловоние наполнило помещение, превращая аптеку в подобие зала, где происходит прощание с гробом покойного.
— Господи, ты настоящий? — дрожащим голосом спросила она.
Сердце Ника готово было выскочить из груди, кровь шумела у него в голове, в глазах помутилось. Он кивнул.
— Значит, ты не привидение?
Ник покачал головой.
— Тогда скажи что-нибудь. Если ты не привидение, скажи что-нибудь.
Ник прикрыл ладонью рот, затем прикоснулся к горлу.
— Что это  должно значить? — голос ее приобрел слегка истеричную окраску. Ник не мог слышать этого… но он почувствовал это, заметил в ее лице. Он боялся приблизиться к ней, потому что она могла убежать. Ник не думал, что девушка боится встречи с другим человеком; она боялась, что все это только галлюцинация и что она сходит с ума. И снова Ника охватило разочарование. Если бы только он мог говорить… 
Он снова повторил свою пантомиму. В конце концов это было единственное, что он мог сделать. На этот раз взаимопонимание было достигнуто.
— Ты не можешь говорить?  Ты немой? 
Ник кивнул.
Она рассмеялась громким смехом, в котором сквозило крушение всех надежд.
— Ты хочешь сказать, что, наконец, появился хоть кто-то, да и то немой? 
Ник пожал плечами и виновато улыбнулся.
— Ну что ж, — сказала она, приближаясь к нему по проходу, — ты неплохо выглядишь. Хоть что-то. — Она взяла его за руку, и холмики ее грудей почти прикоснулись к нему. Ник вдохнул по крайней мере аромат трех различных духов, но и сквозь все это пробивался неприятный запах ее пота.
— Меня зовут Джулия, — сказала девушка, — Джулия Лори. А тебя? — Она хихикнула. — Ты ведь не можешь сказать мне, правда? Бедняжка. —  Она придвинулась ближе, и ее грудь скользнула по руке Ника. Тепло разлилось по его телу. Что за черт, подумал Ник, она ведь совсем еще ребенок.
Он отодвинулся от нее, вытащил из кармана блокнот и начал писать. Она склонилась через его плечо, чтобы видеть написанное. Никакого бюстгальтера. Господи Иисусе. Быстренько же она оправилась от своего испуга. Почерк Ника стал слегка неровным.
— Ого! — воскликнула она, следя за быстро летающей рукой Ника, — как будто он был обезьянкой, способной проделывать замысловатые трюки. Ник смотрел в свой блокнот и не мог «читать» по ее губам, но чувствовал теплое щекочущее тепло ее дыхания.
«Меня зовут Ник Андрос. Я глухонемой. Путешествую с человеком по имени Том Каллен, он немного недоразвитый. Он не умеет читать и не понимает многих вещей, только самое простое. Мы направляемся в Небраску, потому что я думаю, там могут быть люди. Если хочешь, поедем с нами».
— Конечно, — немедленно ответила девушка, но, видимо, вспомнив, что он глухой, спросила, очень отчетливо произнося слова: — Ты умеешь читать по губам?
Ник кивнул.
— Отлично, — сказала она. — Я так рада видеть живых людей, даже если это глухонемой и слабоумный. А то здесь, как в замке с привидениями. Мне так страшно по ночам, особенно после того, как отключили электричество, что я совсем не могу спать. — Лицо ее исказила печальная гримаса, более присущая героине мыльной оперы, чем реальному человеку. — Мама и папа умерли две недели назад. Умерли все, кроме меня. Я была так одинока. — Всхлипывая, она бросилась Нику на шею и стала извиваться в непристойной пародии на скорбь.
Когда она оторвалась от него, глаза ее были сухи и блестели.
— Эй, давай займемся этим, — сказала девушка. — Ты такой хорошенький.
Ник ошарашенно смотрел на нее. Не могу поверить в это, промелькнуло у него в голове.
Но все это было вполне реально. Девушка уже возилась с его ремнем.
— Давай. Я принимаю противозачаточные таблетки. Это безопасно. — Она замолчала на мгновение. — Ты же можешь, правда? Я хочу сказать, что если ты глухонемой, то это вовсе не значит, что ты не можешь…
Ник протянул руку, намереваясь обнять ее за плечо, но рука его наткнулась на ее грудь. Это было концом всяческого сопротивления, даже если оно у него и было. Ник абсолютно перестал соображать. Он положил девушку на пол и овладел ею.
Спустя некоторое время Ник, застегивая ремень, подошел к двери и выглянул на улицу, проверяя, на месте ли Том. Тот все так же лежал на скамье, умерший для всего мира. Джулия присоединилась к Нику, вертя в руках новый флакончик духов.
— Это тот самый придурок? — спросила она.
Ник кивнул, хотя ему и не понравилось само слово. Оно казалось слишком жестоким и грубым.
Она стала рассказывать о себе, и Ник с облегчением узнал, что ей уже семнадцать, значит, она не намного моложе его самого. Ее мамочка и друзья всегда называли ее Ангельское Личико или сокращенно Ангелочек, сообщила она, потому что она выглядела такой молоденькой. В течение следующего часа Джулия рассказала Нику еще много всякой всячины. В ее рассказах правда и ложь (или, если так больше нравится, желаемое) переплелись настолько, что трудно было отделить одно от другого. Возможно, она всю жизнь ждала кого-то вроде него, кто никогда не прервет ее бесконечный монолог. Глаза Ника устали наблюдать, как ее розовые губки выталкивают слова. Но если его глаза хоть на секунду отрывались, чтобы взглянуть на спящего Тома или на разбитую витрину магазина одежды напротив, то ее ручка касалась его щеки, возвращая его глаза к ее рту. Она хотела, чтобы он «выслушал» все, ничего не пропуская. Сперва она утомила его, а потом и надоела. Всего лишь через час он уже жалел, что вообще встретил ее, и уже хотел, чтобы она передумала ехать с ними.
Она «балдела» от рок-музыки и марихуаны, ей нравилось то, что она называла «колумбийскими короткими встречами» и «жареными палочками». У нее был дружок, но он так устал от «истеблишмента», насаждаемого в высшей школе, что в прошлом году поступил в морские десантники. С тех пор она его больше не видела, хотя и пишет ему каждую неделю. Она и две ее подружки — Мэри Беш-Гош и Руфь Хоннингер — побывали на всех рок-концертах в Вичисте и проехали автостопом до самого Канзас-Сити в прошлом сентябре, чтобы посмотреть на Ван-Халена и «Монстров хэви-метал». Она утверждала, что занималась «этим» с басистом группы «Доккен», и сказала, что это было «самым сексуально обалденным впечатлением в ее жизни»; она все «плакала и плакала» после смерти матери и отца, двадцать четыре часа по каждому, хотя мать ее и была «стервозной ханжой», а у ее отца «прямо палка торчала из задницы» на ее дружка Ронни, который уехал из города и записался в морской десант. После окончания школы она собиралась стать косметологом в Вичисте или «помчаться в Голливуд и добиться работы в одной из тех компаний, которые обустраивают дома звезд, я чертовски умелая в делах интерьера, и Мэри Беш-Гош сказала, что и она поедет со мной».
И в этот момент девушка внезапно вспомнила, что Мэри Беш-Гош мертва и что ее возможность стать косметологом или декоратором для звезд умерла вместе с ней… как и все остальное. Это осознание, казалось, поразило ее и вылилось в более искреннее проявление печали. Однако это не было ударом молнии, а, скорее, легким проблеском зарницы.
Когда ручей слов стал понемногу пересыхать — по крайней мере на текущий момент, — Джулия захотела «сделать это» снова. Ник покачал головой, и девушка надула губки.
— Может, я вовсе не захочу ехать с тобой, — сказала она.
Ник пожал плечами.
— Глухой-глухой-глухой, — неожиданно резко произнесла Джулия. Глаза ее горели от злости. Затем она улыбнулась. — Я не хотела. Я просто шутила.
Ник взглянул на нее без всякого выражения. Его обзывали и похуже, но в Джулии было нечто такое, что ему очень не нравилось. Какое-то беспокойство и нестабильность. Если она разозлится, то не станет орать или бить тебя по лицу; только не эта девушка. Эта выпустит все коготки. С внезапной уверенностью Ник вдруг понял, что она солгала насчет своего возраста. Ей было не семнадцать, и не четырнадцать, и не двадцать один. Ей было столько лет, сколько хотелось вам… пока вы хотели ее больше, чем она хотела вас, нуждались в ней больше, чем она нуждалась в вас. Она возникла как воплощение сексуальности, но Ник подумал, что ее сексуальность была проявлением чего-то другого в ее личности… симптомом. «Симптом»  — это то слово, которое применяют к больным людям. Однако была ли она таковой? Считал ли он ее больной? В какой-то степени да, и вдруг неожиданно Ник испугался того, какое впечатление Джулия может произвести на Тома.
— Эй, твой дружок проснулся! — сказала Джулия.
Ник оглянулся. Да, теперь Том сидел на скамье, запустив пятерню в воронье гнездо своих волос и изумленно оглядываясь вокруг. Ник сразу же вспомнил о пентобисмоле.
— Привет всем! — выкрикнула Джулия и побежала по улице к Тому, ее грудь мягко подпрыгивала под плотно облегающей тело кофточкой. Глаза у Тома и так были огромными и выпуклыми, а тут и вообще чуть не вылезли из орбит.
— Привет? — полувопросительно произнесла девушка и посмотрела на Ника, как бы ожидая поддержки или разрешения.
Пряча неловкость, Ник пожал плечами и кивнул.
— Я Джулия, — сказала она. — Как поживаешь, сладенький?
В глубоком раздумье — с тяжестью на душе — Ник снова вошел в аптеку взять то, что было нужно Тому.
— Не-а, — сказал Том, тряся головой и пятясь назад. — Не-а, не хочу. Том Каллен не любит таблетки, нет, они такие горькие.
Ник разочарованно, с отвращением взглянул на Тома, зажимая в руке трехграммовый пузырек с пентобисмолом. Он посмотрел на Джулию, и та поймала его взгляд, но в нем он заметил тот же мучительный свет, как и тогда, когда девушка обозвала его глухим — это были не просто искорки, это было гнетущее, безрадостное сияние. Такой же взгляд появляется в глазах человека, не обладающего чувством юмора, когда он или она готовятся дать ему отпор.
— Правильно, Том, — сказала она. — Не пей, это ведь отрава.
Ник изумленно посмотрел на нее. Она только улыбнулась в ответ, уперев руки в бока. Возможно, это был ее маленький, пакостный реванш за то, что ее второе предложение «делать это» было отвергнуто.
Ник снова перевел взгляд на Тома и сам проглотил таблетку из пузырька, чувствуя, как его охватывает раздражение. Он протянул пузырек Тому, но того это не убедило.
— Нет, ни за что, Том Каллен не пьет отраву, — сказал он, и с возрастающей злостью на девчонку Ник увидел, что Том действительно напуган. — Папа не разрешал мне. Папа сказал, что раз уж это убивает крыс в сарае, то наверняка убьет и Тома Каллена! Никакой отравы!
Ник резко развернулся к Джулии, не в силах переносить ее самодовольную ухмылку. Он ударил ее по лицу, ударил очень сильно. Том испуганно наблюдал за происходящим.
— Ты… — начала она, но не смогла сразу подобрать нужное слово. Щека у нее слегка порозовела, моментально Джулия превратилась в костлявую, испорченную, порочную девчонку. — Ты глухой дефективный придурок! Это же была просто шутка, дерьмовая твоя голова! Ты не имеешь права бить меня! Не имеешь, будь ты проклят! 
Джулия стала надвигаться на него, и Ник оттолкнул ее. Девушка плюхнулась на тротуар, пачкая в пыли свои выгоревшие шорты, с ненавистью глядя на него и шевеля губами.
— Я оторву тебе яйца, — выдохнула она. — Ты не имеешь права поступать  так.
Дрожащими руками Ник вытащил ручку и нацарапал несколько слов огромными кривыми буквами. В голове пульсировала кровь. Он оторвал листок и передал ей. С горящими от злости и ярости глазами она отшвырнула записку в сторону. Ник подобрал листок, схватил Джулию за шею и ткнул ее лицом прямо в листок. Девушка завопила:
— Ладно! Я прочту ее! Я прочту твои закорючки!
Там было всего четыре слова: «Ты не нужна нам».
— Черт с тобой!  — выкрикнула Джулия, вырываясь из его рук. Она попятилась назад. Глаза у нее были такие же огромные и голубые, какими были в аптеке во время их встречи, но теперь они пылали ненавистью. Ник почувствовал огромную усталость. Из всех возможных людей почему именно она?
— Я не останусь здесь, — объявила Джулия Лори. — Я пойду за вами. И ты не сможешь остановить меня.
Но он мог. Неужели она до сих пор не поняла этого? Нет, подумал Ник, не поняла. Для нее все это было сценкой из голливудского сценария, настоящего фильма ужасов, в котором ей была отведена главная роль. Это было кино, в котором Джулия Лори, известная также как Ангельское Личико, всегда получала то, что хотела.
Ник достал пистолет из кобуры и прицелился ей в ноги. Девушка замерла, кровь отхлынула с ее лица. Выражение ее глаз изменилось, да и вся она стала какой-то другой, какой-то настоящей, возможно, впервые в жизни. В ее жизнь вторглось нечто, чем она не могла, по крайней мере без посторонней помощи, манипулировать по собственному усмотрению. Оружие. Внезапно Нику стало плохо.
— Я не хотела, — быстро сказала она. — Я сделаю все, что ты захочешь, клянусь Богом.
Ник движением пистолета приказал ей уходить. Джулия развернулась и побрела прочь, оглядываясь через плечо. Она шла все быстрее и быстрее, а затем побежала. Завернув за угол, она исчезла из вида. Ник убрал пистолет. Он дрожал всем телом, чувствуя себя подавленным и грязным, как будто Джулия Лори была нечеловеческим созданием, более грязным и неприятным, чем копошащиеся в навозе личинки, от одного вида которых у некоторых людей стынет в жилах кровь.
Ник обернулся, надеясь увидеть Тома, но и тот скрылся из вида. Ник бросился бежать по залитой солнцем улице, в голове у него неимоверно стучало, ныл глаз, поврежденный Реем Бутом. Минут двадцать он разыскивал Тома. Тот сидел, скорчившись, на крыльце черного хода какого-то дома в двух кварталах от деловой части города. При виде Ника он прижал к груди свои машинки, заплакал и выкрикнул:
— Пожалуйста, не заставляй меня пить это, пожалуйста, не заставляй Тома Каллена пить отраву, нет, Господи, папа сказал, что если это убивает крыс, то меня убьет и подавно… по-жа-а-а-а-луйста-ааа! 
Ник увидел, что до сих пор держит в руке флакончик с пентобисмолом. Он отшвырнул пузырек и протянул пустые руки к Тому. Ну что ж, теперь расстройство желудка отыграется на Томе. Огромное спасибо, Джулия.
Том, бормоча под нос, спустился с крыльца:
— Извини, — повторял он снова и снова. — Извини, Том Каллен просит прощения.
Вместе они вернулись на Мейн-стрит… и оба замерли, пораженные увиденным. Оба их велосипеда были перевернуты. Шины были изрезаны. Содержимое рюкзаков разбросано по улице.
И вдруг что-то с огромной скоростью пролетело мимо щеки Ника — он почувствовал это, — а Том вздрогнул и побежал. Ник постоял в растерянности, оглядываясь по сторонам. Оказалось, что он смотрит как раз в нужном направлении, так как увидел вспышку второго выстрела. Он вырвался из окна второго этажа отеля «Пратт». Что-то наподобие быстро движущейся швейной иглы впилось в ткань воротника его сорочки.
Ник повернулся и побежал за Томом.
Он не знал, стреляла ли Джулия снова; единственное, что он знал наверняка, когда догнал Тома, это то, что никто из них не был ранен. По крайней мере, мы выбрались из этого ада, подумал он. Но это оказалось правдой лишь наполовину.
В ту ночь они заночевали в сарае в трех милях севернее Пратта. Том все время просыпался от снившихся ему кошмаров и будил Ника, пытаясь найти у него успокоение и поддержку. Часов в одиннадцать на следующее утро они добрались до городка Юка и в магазине под названием «Мир спорта и велосипедов» выбрали два подходящих велосипеда. Ник, который наконец-то начал отходить после разборок с Джулией, подумал, что все остальное они смогут подобрать для себя в Грейт-Бэнде, куда они доберутся самое позднее часа в два пополудни.
Но где-то в четверть второго 12 июля он заметил какое-то поблескивание в зеркальце заднего обзора, прикрепленном к левой дужке руля. Он остановился (Том, ехавший позади Ника и витавший в облаках, задел Ника колесом по ноге, но тот даже не обратил на это внимания) и оглянулся назад. Мерцание, поднимавшееся из-за косогора как раз позади них, походило на дневную звезду и радовало глаз — Ник с трудом верил в реальность увиденного. Это был старенький фургончик «шевроле», отличная катящаяся детройтская железка, медленно и одиноко пробирающаяся по шоссе № 281, избегая столкновений с покинутыми автомобилями.
«Шевроле» проехал мимо них (Том бешено махал руками, но Ник был способен только стоять, расставив нош в стороны и удерживая между ними велосипед; это чувство было сродни параличу) и остановился. Последней мыслью Ника до того, как в окне появилась голова водителя, было то, что это обязательно окажется Джулия Лори со своей порочной ухмылочкой мнимого триумфа. У нее будет пушка, из которой она пыталась убить их, а с такого близкого расстояния у них не было ни одного шанса, что она промахнется. Ад не изобрел ничего худшего, чем разъяренная, оскорбленная женщина.
Но появившееся лицо принадлежало мужчине лет сорока в соломенной шляпе с перышком, прикрепленным к бархатному околышу, а когда он улыбнулся, то лицо его словно осветилось солнцем. И сказал он следующее:
— Боже праведный, рад ли я встретить этих юношей? Конечно, рад. Забирайтесь ко мне, а там уж мы решим, куда нам направиться.
Вот так Ник и Том повстречали Ральфа Брентнера.

Глава 44

«Он свихнулся — детка, разве ты этого не знаешь?»
Это была строчка Хью «Пианино» Смита, которую он только что вспомнил. Вернулся назад. Прорыв из прошлого. Хью «Пианино» Смит, помнишь, что там дальше? Ах-ах-ах-ах, де-е-е-йо… дуба-дуба-дуба-дуба… ах-ах-ах-ах.  И так далее. Остроумный, мудрый социальный комментарий Хью «Пианино» Смита.
— Черт с ним, с этим социальным комментарием, — сказал он. — Хью Смит жил задолго до меня.
Спустя много лет Дженни Риверс записал одну из песен Смита «Рок-пневмония и буги-вуги-грипп». Именно эту песню особенно четко помнил Ларри Андервуд, и ему она показалась особенно подходящей в данной ситуации. Старина Джонни Риверс. Старина Хью «Пианино» Смит.
— Черт с ним, — еще раз выругался Ларри. Выглядел он ужасно — бледный, хилый призрак, бредущий по одному из шоссе Новой Англии. — Верните мне шестидесятые.
Конечно, шестидесятые, вот это было времечко. Середина шестидесятых, конец шестидесятых. Расцвет Силы. Борьба за чистоту членов. Энди Вархолл в своих очках в розовой оправе и с боксерскими повадками. Бархатный Андеграунд. Норман Спинред, Норман Майлер, Норман Томас, Норман Рокуэлл и старина Норман Бейтс из «Бейтс-мотел», хей-хей-хей. Дилан свернул себе шею. Барри Мак-Гир прохрипел свой «Вечер Разрушения». Дайана Росс завладела сознанием каждого белого подростка Америки. Все эти чудесные группы, смутно проносилось у Ларри в уме, вот что дадут мне шестидесятые, а восьмидесятые засуньте себе в задницу. А если уж говорить о рок-н-ролле, то именно шестидесятые стали его золотым веком. «Крим». «Раскел». «Спунфул». «Эарплейн» с Грейс Сликвокал, Норман Мейлер — соло-гитара и старина Норман Бейтс — ударные. «Битлз». «Ху». Смерть…
Ларри упал, ударившись головой. Мир потонул во мраке, а затем вернулся яркими вспышками. Ларри провел ладонью по виску. Ладонь стала мокрой от крови. Не важно. Трах-тиби-дох, как приговаривали в середине шестидесятых. Что такое падение и удар головой по сравнению с последней неделей, когда его постоянно мучают кошмары и он просыпается с криком, застрявшим в горле? Если закричать вслух и проснуться от этого,  то испугаешься еще больше.
Сны, в которых он снова находился в туннеле Линкольна. Кто-то был позади него, только в снах это была не Рита. Это был сам дьявол. Он подкрадывался к Ларри с мрачной застывшей ухмылкой. Темный человек не был ходячей смертью, он был еще хуже,  чем воплощение смерти. Ларри бежал, охваченный засасывающей паникой, присущей ночным кошмарам, перепрыгивал через невидимые трупы, знал, что они взирают на него остекленевшими глазами окоченевших трофеев из склепов своих машин, застрявших в замершем потоке дорожного движения, он бежал, но какой от этого был толк, если черный дьявол во плоти, мистическое создание, видел в темноте, обладая всепроникающей силой зрения? А потом этот темный человек начинал проникновенно напевать: «Давай, Ларри, давай, мы добьемся этого вмес-с-с-сте, Ла-а-ар-ри…»  Он уже чувствовал дыхание темного человека на своем плече и именно в этот момент начинал пробиваться сквозь сон, покидая черноту кошмара, и крик застревал у него в горле, как горящая кость, или был почти готов сорваться с его губ, такой громкий, что мог поднять и мертвого.
Днем видение темного человека оставляло его. Чернокожий работал строго в ночную смену. А днем безграничное одиночество охватывало его, вгрызаясь в мозг острыми зубами некоего неутомимого грызуна — крысы или ласки. Днем мысли его постоянно возвращались к Рите. Прекрасной Рите, точке отсчета. В своих мыслях Ларри снова и снова переворачивал ее и видел щелочки глаз, напоминающие глаза животного, умершего в муках боли и удивления, рот, который он целовал столько раз, теперь наполненный зловонной зеленой массой. Она умерла так легко, ночью, в том же самом спальном мешке,  а теперь вот он…
Ну что ж, свихнулся. Так ведь? Именно это случилось с ним. Он свихнулся.
— Безумие, — простонал Ларри. — О Господи, я схожу с ума.
Часть его, еще сохранившая остатки рационального мышления, признавала, что это вполне возможно, но в данную минуту он страдал от теплового удара. После того что произошло с Ритой, Ларри был не в состоянии управлять мотоциклом. Он был просто не способен на подобное: в его мозгу образовалась некая блокирующая зона. Он постоянно видел себя буквально размазанным по шоссе. Поэтому, в конце концов, он прекратил все попытки ехать. С тех пор он шел пешком — сколько дней? Четыре? Восемь? Девять? Он не знал. Уже в десять утра было, наверное, не меньше девяноста градусов, теперь же, в четыре часа дня, солнце палило что есть мочи, а у него даже не было шляпы.
Ларри не мог вспомнить, сколько дней назад он бросил мотоцикл. Не вчера и, возможно, даже не позавчера (может быть, но, скорее, нет), да и какое это имело значение? Он слез с мотоцикла, нажал на сцепление, затем покрутил ручку газа и выжал сцепление. Мотоцикл вырвался из его дрожащих, ослабленных рук, как дервиш, и помчался, виляя, по шоссе, куда-то на восток от Конкорда. Он подумал, что городок, в кагором он угробил свой мотоцикл, кажется, назывался Госсвилл, хотя и это не имело никакого значения. Дело в том, что мотоцикл ему больше не подходил. Ларри не осмеливался ехать со скоростью больше пятнадцати миль в час, но даже при такой скорости ему снились кошмары, в которых он видел себя перелетающим через руль и проламывающим себе череп или заворачивающим за угол и врезающимся в перевернутый грузовик и превращающимся в огненный шар. А потом наступила эта чертова жара, и он почти видел слово «ТРУС», начертанное на придорожных указателях. Действительно ли были те времена, когда он воспринимал мотоцикл не только как нечто само собой разумеющееся, но и наслаждался  ездой на нем, ощущая скорость, когда рассекал лицом ветер и видел полосу расплывающегося тротуара в шести дюймах от ступней? Да. Когда с ним была Рита, пока Рита не превратилась в ничто со ртом, набитым зеленой гадостью, и с глазами-щелочками, он действительно  наслаждался этим.
Итак, он предоставил мотоциклу разбиться, а затем долго смотрел на него с настороженным ужасом и страхом, как будто мотоцикл мог каким-то образом подняться и напасть на него, Ларри. «Давай, —  подумал он, — замри, сосунок».  Но мотоцикл продолжал жить очень долго. Очень долго он ревел и грохотал; на дне оврага заднее колесо его бесполезно крутилось, голодная цепь вбирала в себя пожухлую траву и прошлогоднюю опавшую листву, выдыхая облака коричневой, горько пахнущей пыли. Голубой дымок вздымался из поблескивающей хромом выхлопной трубы. И даже когда Ларри был уже достаточно далеко, он все равно продолжал думать, что в этом было нечто сверхъестественное, что мотоцикл сможет самостоятельно подняться из своей могилы и поглотить его…  или однажды он оглянется и увидит свой мотоцикл, эту проклятую железку, которая так и не смогла заглохнуть и умереть спокойно, с грохотом надвигающуюся на него по шоссе, а над рулем склонится тот самый темноликий мужчина, тот твердый орешек, а на заднем сиденье, с развевающимся на ветру белым шелком брюк, будет ехать Рита Блэкмур, с лицом белее мела, с глазами-щелочками, с иссушенными, мертвыми, как стебли травы зимой, волосами. Пока эти видения мелькали в голове Ларри, мотоцикл наконец-то стал затихать, гикать, кашлять, стреляя выхлопной трубой, а когда окончательно замер, Ларри взглянул на него вниз с сожалением, как будто это была убита некая часть его самого. Без мотоцикла у него не было ни малейшей возможности разорвать и победить тишину, а молчание в некоторой степени было даже хуже, чем страх смерти или страх получить увечья в автокатастрофе. С тех самых пор Ларри шел пешком. Он миновал несколько маленьких городишек, в них были магазинчики с велосипедами и мотоциклами, их образцы были выставлены в витринах с ключами наготове, но если Ларри смотрел на них слишком Долго, то перед ним вставало яркое и четкое видение себя, лежащего на обочине дорога в луже крови, это было как сцена из тех кошмарных, но таких притягательных фильмов ужасов Чарльза Бенда, где люди умирают под колесами огромных грузовиков или становятся добычей гигантских, не известных природе червей, которые вскармливаются и растут в их теплых внутренностях и, наконец, прорываются наружу, освобождаются, выворачивая живую трепетную плоть, и Ларри, весь дрожа, проходил мимо, смиряясь с тишиной. Он проходил мимо, остро чувствуя, как пот выступает над его верхней губой, а в висках стучит.
Ларри похудел — разве могло быть иначе? Он шел безостановочно целыми днями, каждый день, с восхода и до заката. Он почти не спал. Кошмары будили его в четыре, он зажигал фонарь и скрючивался вокруг него, ожидая, когда же появится солнце, станет достаточно светло, и он дерзнет продолжить свой путь. И он продолжал идти, пока не становилось так темно, что он уже не различал дороги, тогда Ларри быстро разбивал лагерь и разводил костер со скоростью, достойной бывалого бродяги. С костерком он мог долго не спать, чувствуя себя таким возбужденным от страха, будто в жилах его бродило по меньшей мере два грамма кокаина. О детка, дрожи, греми и катись. Он, совсем как заядлый наркоман, почти ничего не ел; он не чувствовал голода. Кокаин не возбуждает аппетит, как и страх. С той самой памятной вечеринки Ларри не притрагивался к кокаину, но он все время боялся. Он вздрагивал даже от тишайшего вскрика ночной птицы в лесу. Предсмертный стон маленького животного, попавшего в лапы более крупному, доводил его до того, что душа у него уходила в пятки, а сердце едва не выпрыгивало из груди. Ларри уже прошел стадии похудения, худобы и теперь превращался в костлявый скелет. Теперь он балансировал на некоей метафорической (или метаболической) грани между истощением и дистрофией. Ларри отпустил бороду, она была довольно-таки странной, рыже- коричнево-золотистой, на два тона светлее, чем его шевелюра. Глаза ввалились; они сверкали из глубоких глазниц, как растерянные зверьки, попавшие в капкан.
— Безумие, — снова простонал Ларри. Отчаяние, прозвучавшее в этом стоне, испугало его. Неужели дело зашло так далеко? Когда-то давным-давно жил-был Ларри Андервуд, выпустивший хитовую пластинку, мечтавший стать Элтоном Джоном своего времени… о Боже, вот посмеялся бы Джерри Гарсиа над этим…  а теперь тот приятель мутировал в это сломленное существо, ползущее по горячему асфальту шоссе № 9 где-то на юго-востоке Нью-Гэмпшира, — ползущая, извивающаяся гигантская змея, вот что он такое теперь. Тот, другой Ларри Андервуд, конечно же, не имел никакого отношения к этому ползущему ничтожеству, к этой дешевке… этому…
Он попытался встать, но не смог.
— Как это все смешно и глупо, — сказал он, всхлипывая и смеясь.
А через дорогу, на холме в двухстах ярдах как прекрасный мираж сверкал беленький фермерский домик Новой Англии. У него была зеленая обшивка, сверкающая зеленая крыша и аккуратный зеленый заборчик живой изгороди. А позади него открывался вид на зеленую лужайку, уже приобретающую неухоженный вид. Вдоль лужайки бежал небольшой ручеек; Ларри слышал его бормочущее журчанье, чарующий звук. Каменная стена, сооруженная вдоль луга, возможно, обозначала границы владения, к ней на равном расстоянии вплотную подступали огромные тенистые вязы. Он мог бы установить свой Мировой Рекорд Восхождения Туда и посидеть в тени, вот какой великий подвиг мог совершить он. А когда он почувствует себя немного лучше… когда все покажется ему лучше… он встанет на ноги, дойдет до ручья, чтобы напиться прохладной воды и обмыться. От него, наверное, ужасно пахнет. Однако кому какое дело? Кто будет принюхиваться к нему теперь, когда Рита мертва?
Лежит ли она все так же в той палатке? Вздулась? Привлекла тучи мух? Все больше становится похожей на того черного протухшего мужчину из кабинки туалета в Центральном парке? А где же еще, черт побери, ей находиться? Играть в гольф в Палм-Спрингсе с Бобом Хопом?
— Господи, это ужасно, — прошептал Ларри и пополз дальше. Наконец он оказался в тени, и ему показалось, что теперь он сможет подняться на ноги, но для этого нужны были неимоверные усилия. У него хватило сил только глянуть назад на проделанный путь, дабы удостовериться, что мотоцикл не преследует его.
В тени было градусов на пятнадцать прохладнее. Ларри издал продолжительный вздох облегчения и удовольствия. Он приложил ладонь к шее — туда, куда весь день било солнце, и тут же отдернул ее от боли. Солнечный ожог? Достаньте мазь. И прочее отличное дерьмо. Унесите этого человека из-под обжигающих лучей солнца. Сгорел, детка, сгорел. Воттс. Помнишь Воттса? Еще один прорыв в прошлое. Вся человеческая раса, все это в прошлом, в далеком и неповторимом Золотом Веке.
— Приятель, ты болен, — прошептал Ларри, прислонился головой к шершавой коре вяза и закрыл глаза. Под закрытыми веками замелькали красно-черные круги солнечного света. Журчание ручейка успокаивало, навевая дремоту. Через минуту он спустится вниз, напьется и умоется. Через минутку.
Ларри задремал. Минуты летели, а его дремота превратилась в первый по-настоящему крепкий за столько дней сон без сновидений. Руки его безвольно отдыхали на коленях. Его тщедушная грудь приподнималась и опускалась, а борода делала его озабоченное лицо одинокого беженца, выбравшегося из ужаснейшей переделки, настолько худым, что в это было невозможно поверить, Мало-помалу складки, прорезавшие его загоревшее до черноты лицо, стали разглаживаться. Он кружил по спирали, погружаясь в самые глубинные уровни бессознательного, и отдыхал там, словно маленький речной бобр, прячущийся от солнца в своей прохладной норке. Солнце уже начинало садиться.
Вдруг рядом с изгибом ручья негромко зашуршали густые заросли кустарника, как будто что-то осторожно пробиралось сквозь них, замирало, затем продолжало движение. А немного погодя из кустов вышел мальчик. Ему было лет тринадцать, а может, и десять — просто он был высоковат для своего возраста. На нем были только шорты. Кожа мальчика приобрела ровный оттенок красного дерева, но у пояса шорт тело было молочно-белым. Весь он был искусан комарами, некоторые укусы были старыми, другие новыми. В правой руке мальчик держал нож для разделки мяса. Лезвие длиной в целый фут, остро отточенное, ярко сверкало в лучах заходящего солнца.
Неслышно ступая, слегка согнувшись, мальчик подбирался к вязу у каменной стены, пока не оказался прямо позади Ларри. У него были сине-зеленые, цвета морской волны глаза со слегка приподнятыми уголками, что придавало ему восточный вид. Это были скрытные глаза, в них проглядывала скрытая жесткость. Мальчик взмахнул ножом.
Женский голос, тихий, но твердый, произнес:
— Нет.
Подросток обернулся на звук голоса, все так же занося нож.
— Понаблюдаем, а там видно будет, — сказал женский голос.
Мальчик замер, переводя взгляд, горящий желанием осуществить задуманное, с ножа на Ларри и снова на нож, а затем отступил, проделав весь путь обратно, и скрылся в кустах.
А Ларри продолжал спать.
Первое, что понял Ларри проснувшись, было то, что чувствует он себя хорошо. Второе — он был голоден. Третье — солнце располагалось как-то неправильно, казалось, оно проделало по небу обратный путь. Четвертое — извините за нескромность, он хотел писать, как скаковая лошадь.
Прислушиваясь к деликатному журчанью, Ларри понял, что он не просто вздремнул — он проспал всю ночь. Взглянув на часы, он понял, почему солнце располагалось неправильно. Было уже девять двадцать утра. Голоден. В этом белом огромном доме должна быть еда. Консервированный суп, а может, и мясо. В желудке у него заурчало.
Прежде чем подняться к дому, он, сбросив одежду, склонился над ручьем и стал брызгать на себя водой. Только теперь Ларри заметил, каким тощим он стал — как обглоданная кость. Он выпрямился, обтерся рубашкой, натянул брюки. Пара камней высовывала свои влажные черные спины из ручья. По ним Ларри и перебрался на другую сторону. Вдруг он замер, напряженно вглядываясь в плотную стену зашуршавших кустов. Страх, дремавший в нем со времени пробуждения, внезапно вспыхнул, как подброшенная в костер сосновая щепка, а затем так же молниеносно затух. Это была всего лишь белка или другой зверек, может быть, лиса, вот и все. И ничего больше. Ларри развернулся и пошел по лугу к белеющему невдалеке дому.
Но на полдороге на поверхность сознания Ларри, как пузырек воздуха, всплыла мысль и тут же лопнула. Возникла она случайно, но ее смысл завел Ларри в тупик.
Мысль была такой: «Почему ты не едешь на мотоцикле?» 
Ларри замер посередине лужайки, на равном расстоянии от дома и ручья, изумленный простотой вопроса. Он шел пешком с тех пор, как пустил под откос свой «харли». Шел, изматывая себя, и в конце концов вырубился от солнечного удара или чего-то настолько близкого к этому, что разница не имела никакого значения. А мог бы и ехать, пусть даже на небольшой скорости, и теперь, возможно, был бы уже на побережье, выбрав для себя летний домик и обустраиваясь в нем.
Ларри рассмеялся — сначала тихо и осторожно, немного пугаясь звука собственного голоса в абсолютной тишине. Смех, когда рядом не было никого, с кем можно было бы посмеяться, был еще одним призраком в его безвозвратном путешествии в сказочную банановую страну прошлого. Но смех звучал настолько искренне и реально, так чертовски здорово  и так напоминал смех прежнего Ларри Андервуда, что он просто выпустил его на волю. Ларри кружился, раскинув руки, запрокинув голову в небо, и просто разрывался от смеха над своей собственной непроходимой глупостью.
Позади него в живописных зарослях, там, где у ручья кусты были погуще, настороженные зелено-голубые глаза наблюдали за этой сценой, они следили за тем, как Ларри пересек лужайку, все еще посмеиваясь и качая головой. Они наблюдали за тем, как он взобрался на крыльцо, подергал входную дверь и открыл ее. Они наблюдали за тем, как Ларри скрылся внутри. Затем кусты зашевелились, издавая то легкое шуршание, которое так насторожило Ларри. Мальчик в шортах прокладывал себе дорогу, все так же сжимая в руке нож для разделки мяса.
Но тут появилась другая рука и похлопала мальчика по плечу. Тот немедленно остановился. Вышла женщина — высокая, необыкновенная, она шла, казалось, абсолютно не задевая кустов. Волосы ее напоминали густой, великолепный черный поток с ослепительно белыми прожилками; красивые, поразительные волосы. Они были закручены толстым жгутом, перекинутым через плечо и иссякающим У возвышения груди. При первом взгляде на эту женщину сразу обращал на себя внимание ее великолепный рост, а затем взгляд, как магнитом, притягивало к этим дивным волосам, мысленно так и ощущалась их волнующая тяжесть и шелковистость. И если вы мужчина, то непременно поймали бы себя на мысли о том, как эта черноволосая газель выглядела бы с распущенными, вырвавшимися на свободу волосами, разметавшимися по подушке в лунном сиянии. Вас начала бы преследовать мысль, какова она в постели. Но она никогда не подпускала к себе мужчину. Она была чиста. Она ждала. Ей снились сны. Однажды в колледже она видела его.  И теперь она снова раздумывала, не ее  ли это мужчина.
— Подожди, — приказала она мальчику.
Она повернула его гневное лицо к своему, сияющему необыкновенным спокойствием, и сказала:
— С домом все будет в порядке. Зачем ему разрушать дом, Джо?
Мальчик отвернулся и обеспокоенно взглянул на дом. А она добавила:
— Когда он выйдет, мы последуем за ним.
Подросток яростно закивал головой.
— Да, мы должны. Я  должна. — Она ощущала это необычайно четко и ясно. Возможно, он не был ее суженым, но даже если это и так, то он был связующим звеном в цепи, по которой она так долго шла и которая теперь приближалась к своему венцу.
Джо — это было не настоящее имя мальчика — свирепо взмахнул ножом, как бы вонзая его в женщину. Но она не сделала ни малейшего движения, чтобы защититься или увернуться, и он медленно опустил свое оружие. Затем, повернувшись к дому, замахнулся ножом в том направлении.
— Нет, ты не сделаешь этого, — сказала она. — Потому что он живое существо и он приведет нас к… — Женщина замолчала. «Другим человеческим существам», —  хотела сказать она. Он человеческое существо, и он приведет нас к другим человеческим существам ». Но она не была уверена, что имела в виду именно это или, даже если это и так, то было ли это все,  что она хотела сказать. Она и так уже чувствовала, что ее тянуло в противоположные стороны, и начинала сожалеть, что они вообще встретили Ларри. Она попыталась погладить мальчика по голове, но тот со злостью отдернул ее. Он опять бросил взгляд на дом, глаза его пылали ненавистью и ревностью. Немного погодя он скрылся в кустах, с осуждением оглядываясь на женщину. Она последовала за подростком, желая убедиться, что он будет вести себя нормально. Пройдя немного, мальчик вдруг лег на землю, свернувшись клубочком и прижимая нож к груди. Он засунул палец в рот и закрыл глаза.
Надин — таково было имя женщины — вернулась к тому месту, где ручей образовывал небольшое озерцо, и склонилась над ним. Она пила воду, набирая ее пригоршнями, а затем заняла удобную наблюдательную позицию. Взгляд ее был спокоен, а лицо поразительно напоминало лик Мадонны Рафаэля.
Позже тем же днем, когда Ларри ехал на велосипеде по шоссе № 9, которое проходило в этом месте через лес, впереди него замаячила табличка с крупными зелеными буквами. Он остановился, слегка удивленный, чтобы прочитать написанное. Надпись гласила: «МЭН, ЗЕМЛЯ ОТДЫХА И ВЕЧНЫХ КАНИКУЛ». Ларри с трудом верил этому; он, должно быть, прошел чертовски огромный отрезок пути в полуобморочном состоянии страха либо просчитался, выпустив из памяти парочку дней. Он уже собирался было поехать дальше, когда что-то — шум в лесу или, возможно, только в его воображении — заставил его с быстротой молнии оглянуться через плечо. Но там ничего и никого не было, только шоссе № 9, пустое и бездыханное, убегало обратно в Нью-Гэмпшир.
С тех пор как он отправился дальше, позавтракав в белом фермерском доме сухой кашей, сыром, выдавленным из аэрозольной банки, и чуть заплесневевшими крекерами, взятыми еще в доме Риты, несколько раз у него возникало сильнейшее ощущение, что за ним следят и его преследуют. Он слышал  нечто, возможно, даже видел  это краешком глаза. Его наблюдательность, полностью проявлявшаяся только в критические моменты жизни, продолжала быть на взводе, лишь слегка надавливая на спусковой крючок. Более похожая на сублимацию энергии, она настолько обострила чувствительность его нервных окончаний, что все эти вещи, собранные вместе, создавали смутное ощущение «наблюдаемости», слежки. Но это чувство не пугало его в такой степени, в какой он боялся других своих ощущений. Это не было галлюцинацией или бредом. Если кто-то наблюдает за ним из-за укрытия, то происходит это из-за того, что эти некто сами боятся его. А если уж они боятся тощего, тщедушного беднягу Ларри Андервуда, который теперь боится ехать на мотоцикле даже со скоростью двадцать пять миль в час, то из-за их скрытого присутствия вообще не стоит волноваться.
Теперь, стоя над велосипедом, прихваченным им в магазине спорттоваров в четырех милях восточнее белого фермерского дома, Ларри четко, громко выкрикнул:
— Если здесь есть кто-нибудь, то почему вы не выходите? Я не причиню вам зла.
Но ответа не последовало. Ларри стоял на дороге рядом со знаком, отмечающим границу двух штатов, всматривался в густоту леса и ждал. В небе порхала птичка. Больше никакого движения. Немного погодя Ларри поехал дальше.
К шести часам вечера того же дня Ларри добрался до маленького городка Норт-Бервик, расположенного на перекрестке шоссе № 9 и № 4. Он решил заночевать здесь, а утром направиться на побережье.
В Норт-Бервике был небольшой магазин, в нем Ларри раздобыл упаковку баночного пива. Это был «Черный знак» — марка, которую он никогда раньше не пробовал, — скорее всего, местного производства. Ларри прихватил также большой пакет картофельных чипсов «Хампти-дампти» и две банки консервированного мяса «Динти моур». Он положил продукты в рюкзак и вышел на улицу.
Напротив, через дорогу, располагался такой же небольшой ресторан, и на мгновение Ларри показалось, что в его стеклах он увидел две длинные тени, скользнувшие за угол. Возможно, это был только обман зрения, но Ларри не хотелось так думать. Он решил было перебежать шоссе и посмотреть, сумеет ли удивить их, неожиданно выскочив из засады: хоп-хоп, детки, игра окончена. Но потом передумал. Уж он-то знал, что такое страх.
Вместо этого Ларри прошел немного по шоссе, ведя рядом с собой велосипед с полным рюкзаком, свисающим с руля. Впереди он увидел большое кирпичное здание школы с рощицей позади него. Там он собрал достаточно хвороста, чтобы развести костер посередине асфальтированной спортивной площадки. Рядом пробегал ручей, уходящий далее к текстильной фабрике и скрывающийся под шоссе. Ларри охладил пиво в ручье и разогрел банку консервированного мяса. Он медленно ел свой ужин из бойскаутского котелка, потихоньку раскачиваясь на качелях. Его длинная тень двигалась по баскетбольной площадке с полустертыми разграничительными линиями.
Ларри удивлялся, раздумывая над тем, почему он не боится людей, следующих за ним. Причина заключалась в том, что теперь он знал — действительно существуют  люди, которые идут за ним, скорее всего их двое, но, может быть, и больше. И как результат этого восхитительное самочувствие в течение всего дня, как будто некая черная отрава вытекла из него во время продолжительного здорового сна. Было ли это только следствием того, что он нуждался в отдыхе? Только это и ничего больше? Но тогда все было бы слишком просто.
Размышляя логически, Ларри предположил, что, если бы преследователи хотели причинить ему вред, они уже давно попытались бы сделать это. Они могли бы стрелять в него из засады или, используя преимущество внезапного нападения, заставили бы сдать оружие. Они могли бы забрать у него все что угодно… но опять-таки, размышляя логически (как хорошо  было мыслить логически, ведь последние несколько дней все его мысли разъедала ржавчина страха), что было у него такого, что могло бы стать предметом желания других? Если судить по положению вещей, теперь в мире для каждого было больше чем достаточно всякого добра, потому что избранных осталось слишком мало. Зачем же утруждать себя воровством, убийством, рискуя жизнью, когда все, о чем только можно мечтать, сидя на стульчаке с каталогом «Сирс» на коленях, теперь было доступно в каждом магазине по всей Америке? Разбей витрину, войди и возьми — вот и все дела.
Доступно все, кроме дружественного общества тебе подобных. Вот  что было теперь в большом дефиците, насколько мог судить Ларри по собственному опыту. И настоящий причиной, почему он не чувствовал страха, было то, что, по его разумению, эти люди нуждались именно в этом. Рано или поздно, но их желание победит страх. Он подождет, пока это не произойдет. Он не станет пытаться их вспугнул, как стаю куропаток; это только усложнит дело. Два дня назад он бы сам отдал Богу душу, если бы повстречал кого-нибудь. Не стоит первому предпринимать никаких шагов. Он может и подождать. Но он горел желанием снова увидеть живого человека. Желал этого страстно.
Ларри сходил к ручью, ополоснул котелок, достал из воды упаковку с пивом и вернулся к качелям. Затем с треском открыл одну из банок и приподнял ее в направлении ресторанчика, где заметил промелькнувшие тени.
— За ваше здоровье! — сказал Ларри и залпом осушил полбанки пива. Приятнейшее ощущение!
К тому времени как он допил все шесть банок, было уже часов семь вечера, солнце клонилось к закату. Ларри помешал палкой догорающие головешки костра и собрал свои вещи. Затем, в состоянии приятного опьянения, проехал с четверть мили по шоссе № 9 и остановился у домика со стеклянной верандой. Ларри припарковал велосипед на лужайке, вытащил спальный мешок и отверткой открыл дверь веранды.
Он оглянулся по сторонам в надежде увидеть его или ее либо их — они продолжали идти за ним следом, Ларри чувствовал это, — но улица была тиха и пустынна. Пожав плечами, Ларри вошел в дом.
Было еще очень рано, и он думал, что долго будет вертеться без сна. Но уже через четверть часа Ларри заснул, ровно и медленно дыша, правой рукой прижимая к себе винтовку.
Надин устала. Ей казалось, что это был самый длинный день в ее жизни. Дважды она почувствовала наверняка, что их заметили, — один раз вблизи Страффорда, а затем на границе штатов Мэн и Нью-Гэмпшир, когда незнакомец, оглянувшись через плечо, громко позвал их. Лично ей было все равно, выследят их или нет. Этот мужчина не был безумен, как тот человек, который проходил мимо большого белого дома десять дней назад. Тот мужчина был солдатом, до зубов вооруженным стрелковым оружием, гранатами и прочими боеприпасами. Он смеялся кричал, угрожая оторвать яйца кому-то по имени лейтенант Мортон. Однако этого лейтенанта Мортона нигде не было видно, что, возможно, было хорошо для него, если он все еще жив. Джо тоже испугался того солдата, что в данном случае было совсем неплохо.
— Джо?
Она оглянулась.
Джо исчез.
Надин находилась на грани бодрствования и сна. Она сбросила с себя одеяло и встала, морщась от тысячи иголок, пронзивших болью ее тело. Когда она еще столько времени проводила в седле велосипеда? Возможно, никогда. А потом еще эта постоянная действующая на нервы попытка отыскать золотую середину. Если они приблизятся слишком быстро, то он заметит их, и это расстроит Джо. Если они слишком отстанут, то незнакомец сможет свернуть в другую сторону, и тогда они потеряют его. А это уже расстроит ее.  Но ей в голову даже не приходила мысль, что Ларри может сделать круг назад и подъехать к ним с тыла. К счастью (по крайней мере, для Джо) и Ларри эта мысль тоже не пришла в голову.
Надин продолжала убеждать себя, что Джо привыкнет к мысли, что они нуждаются в этом человеке… и не только в нем. Они не могут оставаться одни. Если они останутся одни, то умрут в одиночестве. Джо свыкнется с этой мыслью; ведь он, как и она, не прожил свою прежнюю жизнь в полной изоляции и вакууме. Общение с другими людьми — это неискоренимая привычка.
— Джо, — снова ласково позвала она.
Мальчик мог двигаться так же бесшумно, как партизан Вьетконга, пробирающийся сквозь джунгли, но слух Надин привык к нему за последние три недели, а сегодня вечером, как бы в награду, еще и ярко сияла луна. Надин услышала тихое поскрипывание гравия и поняла, куда направляется мальчик. Не обращая внимания на боль, она последовала за ним. Было четверть одиннадцатого.
Они разбили лагерь (если можно назвать два одеяла, брошенные на траву, «лагерем») позади «Норт-Бервик гриль-бар», находившегося напротив главного магазина городка, спрятав велосипеды в сарае за ресторанчиком. Мужчина, за которым они следовали, ужинал на спортивной площадке школы недалеко от них («Если мы выйдем из своего укрытия, клянусь, он поделится с нами своим ужином, Джо, — тактично сказала Надин. — Горячая еда… а запах какой замечательный! Уж намного лучше, чем эта резина». Глаза Джо расширились, обнажая белки. Он свирепо затряс ножом в направлении Ларри), а затем направился по дороге к домику с застекленной верандой. Судя по тому, как незнакомец ехал на велосипеде, Надин решила, что тот немного пьян. Теперь же мужчина спал на веранде выбранного им дома.
Она пошла быстрее, морщась, когда острые камешки вонзались ей в ступни. Слева от нее тянулись дома, и Надин свернула на газоны, превратившиеся теперь в заросшее поле. Трава, отяжеленная росой, волнующе пахучая, доходила до голых голеней девушки. Это вызвало у нее воспоминание о том, как она вот так же бежала когда-тo рядом с юношей по траве, и в небе сияла полная луна, а не убывающая, как сейчас. Где-то внизу ее тела перекатывался и подпрыгивал жаркий мячик волнения и возбуждения, и в этот момент она осознала свою грудь как очень сексуальный символ, полный, упругий, рвущийся вперед. Она совсем опьянела от лунного света и росистой травы, увлажнившей ее нош. Она знала, что если бы сейчас тот юноша догнал ее, она бы принесла ему в дар свою девственность. Она бежала по полю, как настоящая индианка. Догнал ли бы он ее? Но какое это имело значение теперь?
Надин побежала быстрее, шлепая босыми ногами по цементированной подъездной дорожке, поблескивающей в темноте, как лед.
А вот и Джо — стоит перед верандой, на которой спит мужчина. Белые шорты Джо были самым ярким пятном в темноте ночи; действительно, кожа мальчика стала настолько темной, что с первого взгляда казалось, что шорты парят в воздухе, как бы существуя сами по себе, или надеты на человека-невидимку Герберта Уэллса.
Джо был из Эпсома, Надин знала это, потому что именно там повстречала мальчика. Сама же Надин была родом из Саут-Барнстеда — городка в пятнадцати милях северо-восточнее Эпсома. Она методично разыскивала других здоровых людей, не испытывая особого желания покинуть свой дом и родной городок. Она прочесывала местность по концентрическим расширяющимся кругам, но отыскала только Джо, горящего в бреду и лихорадке от укуса какого-то дикого животного… крысы или белки, судя по размерам укуса. Он сидел на лужайке перед домом в Эпсоме, одетый только в шорты, сжимая в руке нож для разделки мяса, словно воплощение дикаря из каменного века или умирающего, но все еще агрессивного пигмея. Надин уже приходилось иметь дело с инфекциями. Она внесла мальчика в дом. Был ли это его дом? Она считала это вполне вероятным, но не знала этого наверняка, ведь Джо не сказал ей этого. В доме были мертвые люди, много мертвых: мать, отец, трое детей, самому старшему было лет пятнадцать. Надин отыскала в городке кабинет врача, там были антибиотики, дезинфицирующий раствор и бинты. Она не знала, какой именно антибиотик подойдет лучше всего, но знала, что неверный выбор может убить его, но если она ничего не предпримет, то мальчик умрет наверняка. Укус пришелся в лодыжку, та сильно распухла. Удача сопутствовала Надин. Через три дня лодыжка приобрела нормальные размеры, а температура спала. Мальчик поверил ей. Очевидно, никому больше он не доверял. Просыпаясь утром, она находила его прильнувшим к себе. Они отправились в большой фермерский белый дом. Надин назвала его Джо. Это не было его именем, но для Надин, которая работала учительницей, любая девочка, имени которой она не знала, превращалась в Джейн, а мальчик в Джо. Мимо прошел солдат, смеясь и кляня на чем свет стоит лейтенанта Мортона. Джо хотел напасть на него из засады и убить своим ножом. А теперь вот этот человек. Надин боялась отобрать у мальчишки нож, потому что тот был для Джо чем-то вроде талисмана. Попытка сделать это могла послужить причиной того, что он мог повернуть свое оружие против нее. Даже во сне он сжимал нож в руке. Однажды Надин попыталась вытащить нож у него из рук, скорее желая убедиться в возможности подобного, чем по-настоящему решив сделать это. Джо мгновенно проснулся, не шевельнув ни единым мускулом. Только что он безмятежно спал. А в следующее мгновение беспокойные сине-зеленые глаза восточного разреза смотрели на нее со сдерживаемой яростью. С тихим рычанием он потянул нож к себе. Мальчик не разговаривал.
Теперь он стоял, поднимая нож, опуская и снова поднимая. Рычание вырывалось из его груди, он просовывал нож в дверную щель. Возможно, он хотел открыть дверь.
Надин подошла к нему сзади, даже не пытаясь ступать бесшумно, но Джо не слышал ее; мальчик затерялся в своем собственном мире. Моментально, еще не осознав, что она собирается делать, Надин схватила подростка за запястье и с силой повернула его руку против часовой стрелки.
Джо зашипел, а Ларри Андервуд заворочался во сне, перевернулся и снова затих. Нож упал на траву, в зазубренном лезвии отражалась луна. Джо смотрел на нее злыми, осуждающими и недоверчивыми глазами. Надин бесстрастно ответила на его взгляд. Она махнула рукой в том направлении, откуда они пришли. Джо яростно затряс головой. Он ткнул рукой в направлении веранды и темной фигуры в спальном мешке. Затем сделал вполне ясный ужасный жест большим пальцем по горлу. А после этого усмехнулся. Никогда раньше Надин не видела его улыбающимся, и от этой улыбки мурашки побежали у нее по спине. Трудно представить себе более свирепую улыбку, даже если бы эти блестящие белые зубы обнажились в еще большем оскале.
— Нет, — тихо произнесла она. — Или я разбужу его прямо сейчас.
Джо встревожился и быстро закачал головой.
— Тогда пойдем со мной. Пора спать.
Мальчик посмотрел на нож, затем снова на нее. Ярость исчезла с его лица, и он сразу стал похож на маленького ребенка, который всего лишь хотел заполучить свою игрушку назад. Надин поняла, что сейчас как раз подходящий момент, когда можно заставить его отдать нож, просто властно покачать головой: «Нет». Но что потом? Будет ли он кричать? Он так вопил, когда сумасшедший солдат скрылся из вида. Орал, вопил — громкий, неартикулированный звук ужаса и гнева. Хотелось ли ей встретить взгляд этого мужчины, спящего сейчас в своем спальном мешке, ночью, когда эти ужасные крики будут пронзать ночную тишину?
— Ты пойдешь со мной?
Джо кивнул.
— Хорошо, — спокойно сказала она. Он молниеносно наклонился и подобрал нож.
Они вернулись вместе, и мальчик доверчиво свернулся рядом с ней, забыв — хотя бы на некоторое время — о чужаке. Обнял ее рукой и заснул. Надин почувствовала старую, хорошо знакомую ноющую боль в пояснице, более глубокую и всеохватывающую, чем боль от физического перенапряжения. Это была женская боль, и поделать с этим ничего было нельзя. Надин заснула.
Она проснулась в ранний предутренний час — замерзшая и встревоженная, внезапно испугавшись, что Джо мог схитрить, дождавшись, пока она уснет, чтобы пробраться обратно к тому дому и перерезать горло спящему мужчине. Руки Джо уже не обхватывали ее. Она чувствовала ответственность за этого мальчика, это чувство ответственности всегда возникало у нее при виде малышей, к которым этот мир был не слишком благосклонен, но если мальчик все же сделал, то, что задумал, она проучит паршивца. Лишить еще одного человека жизни, когда и так слишком много потеряно, — это уже непростительный грех. К тому же она больше не могла оставаться наедине с Джо — быть с ним вместе было все равно, что находиться в клетке с разъяренным львом. Как и лев, Джо не мог (или не хотел) говорить; он мог только рычать срывающимся мальчишеским голосом.
Надин, сев, увидела, что мальчик по-прежнему с ней. Просто во сне он немного откатился от нее, вот и все. Он спал, свернувшись как младенец, засунув палец в рот, а второй рукой сжимая рукоятку ножа.
Все еще в полусне она прошлась по траве, помоталась и вернулась к своему одеялу. Проснувшись позже, Надин не была вполне уверена, просыпалась ли она ночью или все это ей только приснилось.
Если мне что-то и снилось, подумал Ларри, должно быть, это были приятные сны. Но ни одного из них он не мог вспомнить. Он чувствовал себя прежним Ларри Андервудом, и он думал, что сегодня будет хороший день. Сегодня он увидит океан. Ларри свернул спальный мешок, привязал его к багажнику велосипеда, вернулся, чтобы забрать рюкзак… и замер.
Цементированная дорожка вела к ступеням веранды, с обеих сторон ее обступала высокая, сочно-зеленая трава. Справа, поближе к порогу, покрытая росой трава была примята. Когда роса высохнет, травинки выпрямятся, но пока она сохраняла отпечатки следов. Он был городским жителем (скорее Хантером Томпсоном, чем Джеймсом Фенимором Купером) и ничего не понимал в том, что имело отношение к лесу, но надо быть совсем слепым, подумал Ларри, чтобы не понять по следам, что здесь были двое: большой и маленький. Ночью они подошли к веранде и смотрели на него. Ларри бросило в жар. Эта таинственность не нравилась ему, но еще меньше ему понравились первые прикосновения вернувшегося страха.
Если они не объявятся вскоре, подумал он, я попытаюсь сам обнаружить их. Сама мысль, что он может сделать это, вернула ему уверенность в своих силах. Он схватил рюкзак и отправился в путь.
К полудню Ларри доехал до трансмагистрали № 1. Он подбросил вверх монетку, та упала орлом. Ларри свернул на 1-ю, ведущую на юг, оставив монетку безразлично сверкать в пыли. Джо нашел ее двадцать минут спустя и стал рассматривать так, будто это был магический кристалл. Мальчик засунул было монетку в рот, но Надин заставила его выплюнуть десятицентовик.
Через две мили вниз по шоссе Ларри впервые увидел океан — огромное голубое животное, ленивое и медлительное в этот день. Оно абсолютно отличалось от Тихого и Атлантического, обнимавшего Лонг-Айленд. Эта часть океана казалась благодушной, почти ручной. Вода была темно-синей, почти кобальтовой, она накатывалась на землю своей выпуклостью волна за волной, разбиваясь о скалы. Пена, густая и белая, взмывала в воздух, а затем опадала. Волны накатывались и отступали с ритмичным, монотонным гулом.
Ларри припарковал велосипед и пошел к океану, чувствуя необъяснимое волнение. Он был здесь,  он все-таки добрался до места, где начинается океан. Здесь была восточная окраина страны. Конец земли.
Он пошел по болотистой лощине, хлюпая подошвами по коричневой жиже, выступающей вокруг кочек и зарослей осоки. В воздухе густо, благодатно пахло приливом. По мере его продвижения к линии прилива тонкая кожица земли сползала, обнажая гранитное ложе — эту окончательную истину штата Мэн. Вопя и стеная, над водой парили чайки, девственно-белые в пронзительно-синем небе. Никогда раньше Ларри не видел столько птиц в одном месте. Он подумал, что, несмотря на свою белизну, чайки все-таки хищники. Следующая мысль была почти непроизносимой, но она полностью оформилась в его голове, прежде чем он успел отогнать ее: «Разбой — не такая уж плохая вещь». 
Ларри пошел дальше, теперь его подошвы то поскрипывали, то стучали по высохшим на солнце камням с вечно влажными от прибоя трещинами. В этих трещинах подрастали морские уточки-нырки, и то здесь, то там шрапнелью взрывались раковины, кидаемые чайками на камни в желании добыть мягкое, сочное мясо моллюсков.
А через мгновение он уже стоял у кромки прибоя. Морской ветер обвевал его свежестью, отбрасывая со лба густые волосы. Ларри подставил лицо сильному ветру, ощущая пронзительно чистый, соленый запах голубого зверя. Огромные сине-зеленые волны вздымались и опадали, медленно подползая к берегу, хлопая все более отчетливо по мере убывания глубины, их гребни пенились, превращаясь затем в белые кипящие буруны. Потом они разбивались в вечном таинстве самоубийства о скалы, как было с начала сотворения мира, разрушая себя и одновременно уничтожая мизерную частичку суши. Вода, издавая бурлящий, кашляющий гул, с силой врывалась в полузатопленный каменный туннель, пробиваемый в течение многих веков.
Ларри повернулся направо, потом налево и увидел, что то же самое происходит во всех направлениях, куда ни кинь взгляд… гребни, волны, брызги, бесконечная насыщенность цвета,  от которой захватывало дух.
Он стоял на краю земли.
Ларри уселся на краю обрыва, свесив нош, перенасыщенный охватившими его чувствами. Он просидел так больше получаса. Морской ветер пробудил аппетит, и Ларри порылся в рюкзаке в поисках съестного. Завтракал он с огромным аппетитом. От водяной пыли его голубые джинсы потемнели. Ларри чувствовал себя освеженным, очистившимся.
Он пошел назад, через болотистую лощину, настолько переполненный своими мыслями и ощущениями, что сначала принял раздавшийся крик за стон чайки. Он даже поднял голову к небу, прежде чем понял с пронзающим его уколом страха, что это крик человека. Крик человека, ступившего на тропу войны.
Глаза Ларри снова метнулись вниз, и он увидел, как через дорогу к нему бежит мальчик, пружиня мускулистыми ногами. В руке он держал огромный нож мясника. На мальчике были только шорты, ноги поцарапаны шипами ежевики. А позади него из-за кустов появилась женщина. Она казалась бледной, под глазами у нее залегли глубокие темные тени.
— Джо!  — позвала она, а потом побежала, но так, будто бег причинял ей боль.
Джо продолжал бежать, не обратив на ее зов никакого внимания, разбрызгивая босыми ногами болотную жижу. Лицо его было искажено жуткой гримасой убийцы. Длинное лезвие ножа, высоко занесенного над головой, ослепительно сверкало на солнце.
«Он собирается убить меня, —  подумал Ларри, пораженный такой перспективой. — Этот мальчик… что я сделал ему?» 
— Джо! —  закричала женщина высоким, срывающимся от отчаяния голосом. Джо бежал дальше, стремительно сокращая расстояние между ними.
У Ларри было достаточно времени, чтобы сообразить, что он оставил свое ружье рядом с велосипедом, и тут мальчик оказался рядом с ним. Когда он обрушил занесенный нож вниз, Ларри вышел из парализующего ступора. Он отпрыгнул в сторону и, не раздумывая, вскинул правую ногу вверх и направил мокрый желтый ботинок в грудь подростка. Но то, что он чувствовал, было жалостью: какой же это был противник — мальчик отлетел, как искорка от свечи. Он казался агрессивным, свирепым, но был не тяжелее пушинки.
— Джо! — позвала Надин. Споткнувшись о кочку, она упала на колени, забрызгивая свою белую блузку коричневой болотной жижей. — Не бейте его! Он всего лишь ребенок! Пожалуйста, не бейте его! — Поднявшись, она снова побежала.
Джо упал на спину. Он распластался буквой X, его руки образовывали знак V, а ноги — тот же, но перевернутый знак. Ларри сделал шаг вперед и наступил на правое запястье паренька, вдавливая руку, сжимавшую нож, в жидкую грязь.
— Давай-ка избавимся от этой колючки, малыш.
Мальчик зашипел, а затем заклекотал, заворчал, совсем как разъяренный индюк. Верхняя губа поднялась, обнажая зубы. Его восточные глаза метали в Ларри громы и молнии. Держать ногу на запястье мальчика было все равно что стоять на раненой, но все еще злобной и опасной змее. Ларри чувствовал, как мальчик пытается выдернуть руку, и не стал бы возражать, если бы это стоило тому содранной шкуры, мяса или даже перелома. Джо дернулся, полуприсев, и попытался укусить Ларри за ногу сквозь мокрую ткань джинсов. Ларри еще сильнее наступил на тонкое запястье, и Джо вскрикнул — но не от боли, а от негодования и бешенства.
— Отпусти его, малыш. 
Джо не прекращал борьбу.
Эта бешеная схватка продолжалась бы до тех пор, пока Джо не выпустил бы нож или Ларри не сломал ему запястье, если бы, наконец, не подоспела Надин, запыхавшаяся, перепачканная грязью, пошатывающаяся от изнеможения.
Даже не взглянув на Ларри, она упала на колени.
— Выпусти нож! — спокойно произнесла Надин, но в голосе ее прозвучала непреклонность. Лицо ее было мокрым от пота, но спокойным. Она склонилась над искаженным, дергающимся лицом Джо. Тот оскалился на нее, как собака, но не прекратил борьбу. Ларри непреклонно старался сохранить равновесие сил. Если мальчика освободить сейчас же, то он сразу же набросится на женщину.
— Вы… пус… ти… нож! — приказала Надин.
Мальчик заворчал. Из-за сцепленных зубов брызгала слюна. На правой щеке его засыхала грязь в форме вопросительного знака.
— Мы бросим тебя, Джо. Я  оставлю тебя. Я пойду с ним. Если ты будешь плохо себя вести.
Ларри почувствовал дальнейшее напряжение руки под своим башмаком, затем расслабление. Но мальчик смотрел на женщину зло, обвиняюще, неодобрительно. Затем он немного скосил взгляд, чтобы взглянуть на Ларри, и тот прочитал в этом взгляде яростную ревность. Несмотря на пот, стекающий по спине, Ларри похолодел от этого взгляда.
Женщина продолжала спокойно убеждать мальчика. Никто не станет бить его. Никто не оставит его. Если он отдаст нож, то все будут его друзьями.
Постепенно Ларри чувствовал, как рука под его ногой расслабляется и разжимает хватку. Наконец мальчик успокоился, он лежал, невидяще глядя в небо. Он выбыл из борьбы. Ларри убрал ногу с руки Джо, быстро наклонился, поднял нож, развернулся и швырнул его в сторону обрыва. Лезвие закружилось, отбрасывая брызги солнечного света. Странные глаза Джо проследили за его полетом, мальчик издал продолжительный, гудящий стон боли. С лязганьем нож ударился о скалы и слетел с обрыва.
Ларри повернулся обратно, наблюдая за незнакомцами. Женщина смотрела на правую руку Джо, где глубокий след подошвы Ларри заливался зловеще-красным цветом. Ее темные глаза взглянули в лицо Ларри. Во взгляде читалось сожаление.
Ларри почувствовал, как в нем зарождаются слова защиты — я должен был сделать это, в этом нет моей вины, послушайте, леди, он хотел убить меня,  — потому что в этих печальных глазах ему почудился приговор: ты вовсе не хороший парень. 
Но он так ничего и не сказал. Ситуация была такой, какой была, а его действия являлись адекватной реакцией на агрессивные действия, хотя они и исходили от ребенка. Глядя на мальчика, безутешно скорчившегося и засунувшего палец в рот, он засомневался, в состоянии ли был мальчик сам придумать подобную ситуацию. Ведь все это могло закончиться намного хуже, один из них мог оказаться раненным или даже убитым.
Поэтому он ничего не сказал, встретившись с мягким взглядом женщины, и подумал: «Кажется, я изменился. Как-то. Не знаю, правда, насколько сильны эти изменения ». Он вдруг поймал себя на воспоминаниях о том, что однажды сказал ему Барри Григ об одном ритм-гитаристе из Лос-Анджелеса, парне по имени Джори Бейкер, который играл постоянно, никогда не упуская ни единой возможности выступить и ни одного прослушивания. Он не был ни западающим в душу гитаристом, ни виртуозом наподобие Ангуса Янга или Эдди Ван-Халлена, но достаточно профессиональным. Однажды, сказал Барри, Джори Бейкер был движущим колесом в группе под названием «Спаркс», в тот год эту группу считали наиболее близкой к успеху. Их звучание напоминало ранних «Гриденс»: отличный, солидный рок-н-ролл. Джори Бейкер был автором большинства песен и сам все их исполнял. Затем автомобильная катастрофа, переломанные кости, больница, изобилие таблеток. Он вышел, как сказал в своей песне Джон Прайн, со стальной пластинкой в голове и обезьянкой на плече. От демерола он перешел к героину. Несколько раз разорялся вчистую. А немного погодя превратился в уличного наркомана с трясущимися руками, ночующего в подворотнях. Затем каким-то образом, месяцев через восемнадцать, он очистился, таким и остался. В нем почти ничего не было от прежнего Джори. Он уже не являлся движущим колесом какой-либо группы, претендующей на успех, он всюду успевал, никогда не пропускал презентаций или прослушиваний. Он мало говорил, но следы от уколов на его левой руке исчезли. И еще Барри Григ заметил: «Он вышел с другой стороны».  Вот и все. Никто не может сказать, что происходит в промежутке, отделяющем личность, которой вы были, от личности, которой вы стали. Никто не в силах составить карту передислокаций в том одиноком и тоскливом участке ада. Вы просто… выходите с другой стороны.  Или не выходите. 
«Я как-то изменился, — опять подумал Ларри. — Я тоже вышел с другой стороны».
Женщина сказала:
— Меня зовут Надин Кросс. А это Джо. Я рада познакомиться с вами.
— Ларри Андервуд.
Они обменялись рукопожатием, слегка улыбнувшись абсурдности происходящего.
— Пойдемте назад к шоссе, — сказала Надин.
Они пошли бок о бок, через несколько шагов Ларри оглянулся через плечо на Джо — тот все так же сидел, согнувшись в три погибели, и сосал палец, очевидно, не понимая, что они уходят.
— Он придет, — спокойно произнесла Надин.
— Вы уверены?
— Да.
Когда они уже подходили к обочине, шоссе, Надин споткнулась, и Ларри поддержал ее под руку. Девушка с благодарностью взглянула на него.
— Может, присядем? — спросила она.
— Конечно.
Они уселись прямо на асфальт лицом друг к другу. Чуть погодя Джо поднялся и побрел к ним, не отрывая взгляда от своих босых ног. Он сел на некотором удалении от них. Ларри озабоченно посмотрел на него, потом на Надин Кросс.
— Значит, это вы вдвоем преследовали меня.
— Вы знали? Да. Я так и думала, что вы догадываетесь.
— И давно?
— Уже два дня, — ответила Надин. — Мы расположились в том большом белом доме в Эпсоме. — Заметив, каким растерянным стало выражение его лица, она улыбнулась- У ручья. Там, где вы заснули под каменной стеной.
Ларри кивнул:
— А прошлой ночью вы оба подкрались ко мне, когда я спал на веранде. Может быть, чтобы посмотреть, есть ли у меня рога или длинный красный хвост.
— Это из-за Джо, — спокойно ответила Надин. — Я пошла искать его, когда обнаружила, что он исчез. Откуда вы знаете?
— Ваши следы остались в росе.
— О!.. — Она пристально, изучающе посмотрела на него, и Ларри с большим трудом не отвел взгляд. — Мне бы не хотелось, чтобы вы сердились на нас. Думаю, это звучит смешно, после того как Джо пытался убить вас, но, поверьте, в этом нет его вины.
— Джо — это его настоящее имя?
— Нет, это я так называю его.
— Он похож на дикаря из телепрограмм.
— Да, что-то вроде этого. Я нашла его на лужайке перед домом — возможно, его домом, — страдающего от укуса. Он не разговаривает. Он только рычит. До этого утра я могла управлять им. Но я… видите, я устала… и… — Она передернула плечами. Болотная грязь подсыхала на ее блузке, напоминая вязь китайских иероглифов. — Поначалу я пыталась одевать его. Но он снимал все, кроме шорт. Потом я устала от своих бесполезных попыток. Кажется, комары и прочая мошкара не очень мешают ему. — Она помолчала. — Я хочу, чтобы мы пошли дальше с вами. Думаю, в сложившихся обстоятельствах не следует стесняться этого.
Ларри стало любопытно, что подумала бы она, узнав о покойной ныне женщине, которая хотела идти с ним. Но он ни за что не рассказал бы об этом; тот эпизод был надежно похоронен, даже если бы с женщиной того  и не произошло. Он хотел воскрешать Риту не более, чем убийца желал бы упомянуть в светской беседе имя своей жертвы.
— Я не знаю, куда иду, — сказал он. — Я пришел из Нью-Йорка, это очень далеко. Первоначально план был таков: найти уютный домик на побережье и залечь здесь до октября. Но чем дальше я иду, тем больше мне хочется видеть других людей. Чем дальше я иду, тем сильнее все это ударяет по мне.
Ларри не мог выразиться яснее, да и вряд ли был в состоянии сделать это без того, чтобы не вытащить на свет Божий историю с Ритой или свои ночные кошмары с темноликим мужчиной в главной роли.
— Большую часть времени меня не оставлял страх, — осторожно произнес он, — потому что я был один. Это какая-то паранойя. Как будто все это время я ожидал, что вот-вот на меня нападут индейцы и снимут скальп.
— Другими словами, вы перестали подыскивать домик и стали разыскивать людей.
— Да, возможно.
— Вы нашли нас. Это уже начало.
— Я считаю, что это вы нашли меня. И этот мальчик беспокоит меня, Надин. Я должен быть готов ко всему. Его нож исчез, но мир кишит ножами, так и ждущими, когда их подберут.
— Да.
— Может, это покажется вам жестоким… — Ларри запнулся, надеясь, что она доскажет это за него, но она вообще не произнесла ни слова, а лишь смотрела на него своими темными глазами.
— Вы подумывали над тем, чтобы оставить его? — Вот оно, выплюнутое, словно лавина, и он по-прежнему говорил как вовсе не хороший парень… но это было правильно — честно ли было по отношению к каждому из них двоих усугублять и без того ужасную ситуацию, взвалив себе на плечи ответственность за десятилетнего психопата? Он сказал Надин, что покажется жестоким, — таким он и был. Но ведь теперь они пребывали в жестоком мире.
А в это время странные, цвета морской волны глаза Джо впились в него.
— Я не смогу сделать этого, — спокойно ответила Надин. — Я осознаю опасность, и я понимаю, что в первую очередь опасность грозит вам. Он ревнив. Он боится, что вы можете стать для меня более важным, чем он. Он может попытаться… попытаться снова напасть на вас, пока вы оба не станете друзьями или не убедите его, что вы не собираетесь… — Она запнулась, оставив фразу недосказанной. — Но если я брошу его, это будет равносильно убийству. А я не хочу участвовать в этом. Слишком многие умерли, чтобы убивать еще хоть одного.
— Если ночью он перережет мне глотку, вы будете причастны к этому. 
Девушка понурилась.
Говоря так тихо, чтобы могла слышать только она (не зная, понимает или нет Джо, который напряженно наблюдал за ними, пока они разговаривали), Ларри произнес:
— Возможно, он сделал бы это прошлой ночью, если бы вы не остановили его. Разве это не правда?
Она мягко ответила:
— Все это только из области предположений.
Ларри рассмеялся:
— Призраки приближающегося Рождества?
Надин вздернула голову:
— Я хочу пойти с тобой, Ларри, но я не могу бросить Джо. Решение за тобой.
— Да, ты не облегчаешь мне проблему.
— Эти дни не для легкой жизни.
Ларри поразмыслил над этим. Джо сидел на обочине дороги, наблюдая за ними глазами цвета морской волны. А позади них настоящие морские волны без устали бились о скалы, бормоча что-то свое в тайных бухточках, где они отфильтровывали землю.
— Ладно, — сказал Ларри. — Я считаю, что ты опасно мягкосердечна, но… ладно.
— Спасибо, — ответила Надин. — Я буду нести ответственность за его действия.
— Будет просто отлично, если он убьет меня.
— Тогда это останется на моей совести до конца дней моих, — сказала Надин, и внезапная уверенность, что все ее слова о священности жизни не так уж и далеки от истины, обрушились на нее, стирая налет шутовства со сказанного, и она вздрогнула. Нет, сказала она самой себе. Я не убью. Только не это. Никогда.
В тот вечер они разбили лагерь на мягком белом песке общественного пляжа Уэльса. Ларри развел большой костер. Джо сел на противоположной стороне, подальше от него и Надин, подкармливая костер щепочками. Случайно ему попалась пажа побольше, он поднес ее к огню, пока та не вспыхнула, как факел, а затем пошел по песку, держа ее в руке, как зажженную праздничную свечу. Поначалу они могли видеть его фигуру, пока мальчик шел в круге света, отбрасываемого костром, но потом только движущийся факел, огненную гриву которого овевал ветер. Морской бриз усилился, стало немного прохладнее, чем во все предыдущие дни. Смутно Ларри припомнил шум дождя в тот День, когда он нашел свою мать умирающей, незадолго до того, как супергрипп ворвался в Нью-Йорк словно скоростной поезд. Вспомнил грозу и белые шторы, надувающиеся, как паруса, под порывами ветра. Ларри вздрогнул, а ветер подхватил спираль искр, вздымая их вверх в черное, с россыпью мерцающих звезд небо. Горячая зола взметнулась еще выше, вспыхивая искорками. Ларри подумал об осени, еще такой далекой, но стоящей теперь намного ближе, чем в тот июньский день, когда он обнаружил свою мать лежащей на полу в бреду. Напряжение никак не отпускало его. Вдали, на северной стороне пляжа, мелькал факел Джо. От этого Ларри стало еще более одиноко — единственный огонек, мерцающий во всеохватной, непроглядной темени. Накатила, зашумев, волна.
— Ты играешь?
Ларри вздрогнул при звуке голоса Надин и взглянул на футляр с гитарой, лежащий на песке между ними. Эта гитара стояла прислоненной к роялю «Стейнвей» в том огромном доме, куда они вломились в поисках ужина. Ларри набил рюкзак достаточным количеством банок, чтобы восполнить запасы, съеденные ими за день, и прихватил гитару, повинуясь импульсу, даже не заглянув в футляр, чтобы проверить, что там, — судя по богатому убранству дома, это должна была быть хорошая гитара. Он не играл с той самой безумной вечеринки в Малибу, а это было уже шесть недель назад. В другой жизни.
— Да, играю, — ответил Ларри и понял, что он хочет  играть, но не для нее, а потому, что иногда было так здорово просто играть, это успокаивало. А у зажженного костра кто-то просто обязан играть на гитаре. Это правило было чуть ли не высечено на скрижалях.
— Посмотрим, что нам досталось, — сказал он и щелкнул замками.
Ларри предполагал, что там должно оказаться что-то хорошее, но увиденное превзошло все его ожидания. Это была двенадцатиструнная гитара фирмы «Гибсон», красивый инструмент, возможно, даже изготовленный на заказ. Правда, Ларри не слишком хорошо разбирался в этом, чтобы судить достоверно. Он только понял, что отделана гитара настоящим перламутром, его пластины ловили красно-оранжевые отблески огня и превращали их в переливающиеся призмы света.
— Какая красивая, — сказала Надин.
Ларри перебрал струны, ему понравился звук, несмотря на то, что гитара была расстроена. Она звучала насыщеннее и богаче, чем шестиструнная. Гармоничный звук, сочный. Этот отличный, наполненный звук давали стальные струны. Все струны были фирмы «Блэк даймондс», настоящий звук. Ларри улыбнулся, вспоминая жалобы Барри Грина на мягкие, плоские струны гитары. Он всегда называл их «долларовой дешевкой». Старина Барри, мечтавший стать Стивом Миллером.
— Чему ты улыбаешься? — спросила Надин.
— Старые времена, — ответил он с грустью.
Ларри настраивал гитару на слух, продолжая вспоминать Барри, Джонни Мак-Колла и Уэйна Стаки. Когда он закончил настройку, девушка легонько похлопала его по плечу, и он поднял голову.
Рядом с костром стоял Джо, забыв о зажатой в руке обгоревшей палке. Его странные глаза уставились на Ларри с нескрываемым интересом, рот Джо был открыт.
Очень тихо, так тихо, что это прозвучало словно мысль, сказанная вслух, Надин проговорила:
— У музыки свое очарование…
Ларри начал подбирать на гитаре мелодию, старый блюз, нравившийся ему еще в детстве. Когда ему показалось, что мелодия подобрана правильно, он выпустил ее на прогулку по пляжу и запел… а пел Ларри всегда лучше, чем играл.

Пришел я, матушка, на этот край земли, 
Чтоб превратить ночь в день, — ты обо мне моли. 
Так далеко от дома я, так труден мой удел, 
Но я иду — ты слышишь? 
Да будет шаг мой смел… 

Теперь мальчик улыбался, улыбался поразительной улыбкой человека, которому открылась сокровенная радостная тайна. Ларри подумал, что мальчик похож на человека, долго страдавшего от зуда между лопатками и теперь, наконец-то, нашедшего кого-то, кто точно знал, где именно у него чешется. Он порылся в давно не используемых архивах памяти в поисках второго куплета и отыскал его.

Все предначертанное свыше мне предстоит свершить, 
Ведь мне, а не другим, дано тьму победить. 
Так далеко от дома я, так трудно мне сейчас, 
Но я смогу, но я иду, 
О матушка, — грядет мой час… 

Открытая, радостная улыбка превратила глаза мальчика в сияющие звезды, которые будут способны, как понял Ларри, очаровать любую девушку. Ларри добрался до инструментального проигрыша, справившись с ним не так уж плохо. Его пальцы извлекали из гитары нужные звуки: четкие, молниеносные, но, правда, несколько безвкусные, как блеск дешевой бижутерии, украденной и продаваемой из бумажного кулька на углу улицы. В общем, Ларри немного щегольнул, но быстренько, пока все не испортил, вернулся к старинному другу — аккорду Е. Он не смог вспомнить последний куплет, что-то о трудном пути, поэтому он повторил первый куплет и замолчал.
Когда воцарилась тишина, Надин засмеялась и захлопала в ладоши. Джо отбросил палку в сторону и стал подпрыгивать, издавая громкие крики радости. Ларри не мог поверить совершившейся в мальчике перемене, предостерегая себя от слишком поспешных выводов. Это могло грозить разочарованием.
У музыки свое очарование, которым она может успокоить даже самого дикого зверя. 
Ларри поймал себя на мысли о том, неужели действительно настолько просто удалось добиться такой разительной перемены. Джо показывал на него, и Надин сказала:
— Он хочет, чтобы ты сыграл что-нибудь еще. Можешь? Было так здорово. Я даже чувствую себя намного лучше. Намного.
И тогда он спел еще «Прогулку по городу» Джеффри Малдора и свой собственный блюз: он играл блюз и примитивный рок-н-ролл (отыгрывая ритмичные пассажи буги-вуги как можно лучше, хотя теперь его пальцы двигались медленнее и уже ныли), и, наконец, песню, которую он любил больше всего: «Бесконечный сон», впервые исполненную Джоди Рейнольдсом.
— Я больше не могу играть, — объяснил он Джо, который неподвижно простоял весь этот импровизированный концерт. — Пальцы. — Ларри вытянул их, показывая глубокие вмятины от струн и обломанные ногти.
Мальчик протянул собственные руки. Ларри замер на мгновение, потом внутренне содрогнулся. Он передал гитару мальчику.
— Для этого требуется огромная практика, — сказал он.
Но то, что последовало за этим, было самым удивительным в его жизни. Мальчик проиграл «Джим Денди», спев почти не сбиваясь, скорее прогудел мелодию, как будто его язык был приклеен к небу. И в то же время было вполне очевидно, что никогда прежде он не играл на гитаре; он не мог с достаточной силой прижимать струны, извлекая звук. Перемена аккордов была несколько, сбивчивой и неуклюжей. Извлекаемый звук был глухим и призрачным — как будто Джо играл на гитаре, набитой ватой, — но во всем остальном это было отличной копией того, как сам Ларри проиграл эту мелодию.
Закончив играть, Джо с удивлением посмотрел на свои пальцы, как бы размышляя, почему это они смогли воспроизвести только некое подобие сыгранной Ларри мелодии, а не те отчетливые и точные звуки.
Ошеломленно, как будто со стороны, Ларри услышал свой собственный голос:
— Просто ты недостаточно сильно надавливал на струны, вот и все. Тебе нужно нарастить мозоли — уплотнения — на подушечках пальцев. И мускулы на левой руке тоже.
Джо внимательно смотрел на него, но Ларри не знал, понимает его мальчик или нет. Он повернулся к Надин:
— Ты знала, что он умеет это?
— Нет. Я удивлена не меньше твоего. Похоже, он вундеркинд, а?
Ларри кивнул. Мальчик проиграл «Все хорошо, мама», повторяя каждый нюанс игры Ларри. Но иногда струны глохли под его пальцами, когда он не давал вибрации выбраться на свободу.
— Дай я покажу тебе, — сказал Ларри, протягивая руку к гитаре. Глаза Джо немедленно сузились от недоверия. Ларри подумал, что мальчик вспомнил о ноже, исчезнувшем в море. Джо попятился назад, прижимая к себе гитару.
— Хорошо, — сказал Ларри. — Она твоя. Когда захочешь учиться, приходи ко мне.
Мальчик издал победный крик и побежал по пляжу, держа гитару высоко над головой, как священный дар.
— Он разобьет ее вдребезги, — предположил Ларри.
— Нет, — ответила Надин. — Я так не думаю.
Ларри проснулся ночью и приподнялся на локтях.
Неподалеку от потухшего костра видны были очертания фигуры Надин, завернувшейся в три одеяла. Прямо напротив Ларри лежал Джо. Он тоже был укрыт несколькими одеялами, но голова его высовывалась наружу. Палец для безопасности был засунут в рот. Ноги его были согнуты, а между ними находилось тело двенадцатиструнки Гибсона. Свободной рукой он обнимал гриф гитары. Ларри пораженно смотрел на него. Он отнял у мальчика нож и выбросил его; парнишка принял гитару. Отлично. Уж лучше это. Конечно, нельзя гитарой заколоть кого-нибудь насмерть, однако Ларри предположил, что из нее может получиться отличное тупое оружие. Он снова заснул.
Проснувшись утром, Ларри увидел Джо, сидящего на камне с гитарой на коленях, опустившего босые нош в пену прибоя и наигрывающего блюз. Теперь он играл намного лучше. Надин проснулась минут через двадцать и радостно улыбнулась. Ларри подумал, что она просто прелестна, и на ум ему пришла строчка из песни Чака Берри: «Надин, крошка, это ты?» Вслух же он сказал:
— Посмотрим, что там у нас на завтрак?
Ларри развел костер, и все трое подсели поближе к нему, изгоняя ночную прохладу из костей. Надин сварила овсянку на сухом молоке, а потом они пили крепкий чай, вскипяченный в консервной банке, совсем как бродяги. Джо ел, не спуская с колен гитару. Ларри почувствовал, что улыбается, глядя на мальчика, и поймал себя на мысли, что невозможно не любить человека, который так любит гитару.
А затем они направились на юг по трансконтинентальному шоссе № 1. Джо вел свой велосипед четко по белой линии, опережая их на милю. Один раз они нашали его, безмятежно ведущего велосипед по самой кромке дорога. Джо ел ягоды самым необычным способом — он подбрасывал каждую ягодку в воздух, безошибочно ловя их ртом, когда те падали вниз. А час спустя они обнаружили его сидящим на постаменте памятника и наигрывающим на гитаре «Джим Денди».
Около одиннадцати утра они наткнулись на странную баррикаду у въезда в городок под названием Оганквит. Три ярко-оранжевых городских мусоросборных грузовика стояли на дороге, блокируя ее от одного края до другого. За одним из них распласталось растерзанное тело того, что некогда было мужчиной. Последние десять дней жары сделали свое дело. Там, где тело не было прикрыто одеждой, все так и кишело червями. Надин отвернулась.
— Где Джо? — спросила она.
— Не знаю. Где-нибудь впереди.
— Лучше бы ему не видеть этого. Как ты думаешь, он заметил?
— Возможно, — ответил Ларри. Он удивлялся, думая о том, что для главной трансмагистрали шоссе № 1 слишком пустынно — начиная с Уэльса они наткнулись не больше чем на пару дюжин застывших машин. Теперь он понял причину этого. Здесь заблокировали дорогу. А на той стороне городка скопились сотни, возможно, тысячи машин. Ларри были известны чувства Надин к Джо. Неплохо было бы избавить мальчика от подобного зрелища.
— Почему они заблокировали дорогу? — спросила его Надин. — Зачем они сделали это?
— Возможно, жители пытались оградить свой город от болезни. Думаю, что и на противоположном конце городка мы наткнемся на подобную баррикаду.
— Есть еще и другие тела?
Ларри поставил велосипед на подпорку и осмотрелся.
— Три, — ответил он.
— Ладно. Я не хочу смотреть на них.
Ларри кивнул. Они провели свои велосипеды мимо грузовиков, а потом поехали дальше. Шоссе снова приблизилось к морю, повеяло прохладой. Летние домики громоздились вдоль берега, образуя длинный грязноватый ряд. Неужели люди проводили свой отпуск в этих лачугах? Ларри изумился. Почему бы тогда не отправиться в Гарлем и не позволить детям плескаться в фонтанах?
— Не очень-то привлекательно, правда? — спросила Надин. Теперь с обеих сторон их обступали признаки шумного курортного местечка: автозаправка, жаровни для жарки моллюсков, забегаловки, мотели, выкрашенные в цвета, вызывающие дрожь, поле для мини-гольфа.
Все это причиняло Ларри боль по двум причинам. Одна часть его возмущалась не только печальной и пошлой уродливостью окружающего, но и уродливостью умов, превративших эту часть величественного, прекрасного в своей первозданности побережья в сплошной парк развлечений для семей, путешествующих в микроавтобусах и автомобилях. Но была и другая, более глубокая и потаенная часть его, нашептывающая о людях, заполнявших эта места и дорогу в те, прошлые, летние месяцы. Дамы в шляпах от солнца и слишком тесных для их телес шортах. Студенты колледжей в красно-черно-полосатых рубашках поло для игры в регби. Девочки на пляжах. Вечно пищащие малыши с перепачканными мороженым лицами. Все они были американцами, и когда они образовывали группу, в этом было нечто грустно-романтичное. А теперь все эти американцы исчезли. Гроза сломала ветку дерева, и та вбила вывеску кафе, обрушив ее на лоток мороженщика, где он и торчал, как бледный данскеп. На поле для игры в мини-гольф трава уже сильно подросла. Эта часть шоссе между Портлендом и Портсмутом прежде представляла собой сплошное увеселительное заведение протяженностью в семьдесят миль, теперь же она превратилась в дом с привидениями, в котором сломался часовой механизм.
— Да, не очень хорошо, — ответил он, — но когда-то это было нашим, Надин. Когда-то это принадлежало нам, даже если мы никогда прежде не бывали здесь. Теперь все исчезло, кануло в никуда.
— Но не навсегда, — спокойно произнесла она, и он взглянул на девушку, на ее чистое, сияющее лицо. Ее лоб, с которого были откинуты назад великолепные волосы с белыми прядями, сиял, как лампа в ночи — Я не очень религиозный человек, но если бы была верующей, то назвала бы случившееся приговором Господа Бога. Лет через сто, может двести, все это снова станет нашим.
— Эти грузовики нельзя будет использовать через двести лет.
— Да, но выход найдется. Грузовики будут стоять посередине поля или леса, а там, где были их колеса, вырастут цветы. Это уже будут не грузовики. Они превратятся в легенду.
— Думаю, ты ошибаешься.
— Почему это я ошибаюсь?
— Потому что мы ищем других людей, — ответил Ларри. — Как ты думаешь, почему мы делаем это?
Надин обеспокоенно смотрела на него.
— Ну… потому что это единственно разумное решение, — ответила она. — Людям нужны  другие люди. Разве ты не чувствовал этого? Когда ты был совсем один?
— Да, — сказал Ларри. — Когда мы не находим один другого, мы просто сходим с ума от одиночества. Когда же находим, то сходим с ума от общения. Когда мы собираемся вместе, то строим целые мили летних домиков и убиваем друг друга в барах субботними вечерами. — Он рассмеялся. Это был холодный, мрачный смех, в котором абсолютно отсутствовал юмор. Звук его надолго повис в пустынном воздухе. — Ответа не существует. Это все равно что быть замурованным внутри яйца. Пойдем — Джо и так уже намного опередил нас.
Надин еще немного постояла над велосипедом, озабоченно глядя на удаляющуюся спину Ларри. А потом поехала за ним. Он не мог оказаться прав. Не мог.  Если такое несчастье произошло без определенной причины, тогда в чем же смысл? Зачем же тогда они все еще живы?
Джо не отъехал так уж далеко. Они наткнулись на него, сидящего на заднем бампере голубого «форда», припаркованного на подъездной дорожке. Он листал журнал для девушек, где-то найденный им, и Ларри с неловкостью заметил, что у Джо произошла эрекция. Он бросил взгляд на Надин, но та смотрела в другую сторону — возможно, специально.
Когда они добрались до подъездной дорожки, Ларри спросил:
— Поехали?
Джо отложил журнал в сторону и, вместо того чтобы встать, издал утробный звук, показывая в небо. Ларри взглянул вверх, на мгновение подумав, что мальчик увидел самолет. Затем Надин крикнула:
— Не на небо, на сарай! — Голос ее звенел от возбуждения. — На сарай! Спасибо Богу за тебя, Джо! Мы бы никогда не увидели этого!
Она подошла к Джо и обняла его. Ларри повернулся к сараю, на выгоревшей крыше которого четко виднелись белые буквы:
«ОТПРАВИЛИСЬ В СТОВИНГТОН, ВЕРМОНТ, В ЦЕНТР ВИРУСОЛОГИИ.»
Под надписью шел перечень дорог. А в самом конце:
«ВЫЕХАЛИ ИЗ ОГАНКВИТА 2 ИЮЛЯ 1990 Г.
ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР, ФРАНСЕС ГОЛДСМИТ».
— Боже праведный, его задница, должно быть, висела в воздухе, когда он писал последнюю строчку, — заметил Ларри.
— Центр вирусологии! — воскликнула Надин, не обращая внимания на его слова. — Почему я не подумала об этом раньше? Я ведь читала о нем статью в журнале месяца три назад! Они отправились туда!
— Если они все еще живы.
— Все еще живы? Конечно же, живы. Эпидемия уже закончилась  ко второму июля. И если они могли взобраться на крышу сарая, значит, они чувствовали себя неплохо.
— Один из них наверняка чувствовал себя довольно резво, — согласился Ларри, помимо воли ощущая волнение, зарождающееся где-то в животе. — Подумать только, я шел как раз через Вермонт.
— Стовингтон находится довольно далеко от шоссе № 9, — отсутствующе произнесла Надин, глядя на сарай. — И все же теперь они уже добрались туда. Второе июля было две недели назад. — Глаза ее горели. — Как ты думаешь, Ларри, в этом центре есть и другие люди? Тебе не кажется, что должны быть? Ведь они же все знают о мерах предосторожности и о защитной одежде. Ведь должны же они были работать над проблемой лечения?
— Не знаю, — осторожно ответил Ларри.
— Конечно, должны, — раздраженно произнесла Надин. Ларри никогда еще не видел ее такой взволнованной, даже в момент преображения Джо, когда тот начал играть на гитаре, — Могу поклясться, что Франсес и Гарольд нашли там десятки  людей, может, даже сотни.  Мы поедем туда немедленно. По самой короткой дороге…
— Подожди минуточку, — сказал Ларри, удерживая ее за плечо.
— Как это подожди? Ты понимаешь…
— Я понимаю, что эта надпись ждала нас две недели, может и еще подождать. А пока давай-ка пообедаем. К тому же старина Джо-Гитарист засыпает прямо на ходу.
Она оглянулась. Джо снова разглядывал журнал, но теперь голова его клонилась вниз, а взгляд стал стеклянным. Под его глазами залегли темные круги.
— Ты же сама говорила, что он совсем недавно оправился от инфекции, — произнес Ларри — Да и ты сама устала от дороги… не говоря уже о Грациозном Голубоглазом Гитаристе.
— А ты прав… я как-то не подумала.
— Ему очень нужны сытный обед и хороший сон.
— Конечно. Джо, извини. Я не подумала.
Джо сонно улыбнулся.
Ларри почувствовал, как при мысли о том, что  ему придется сказать еще, в нем поднимается неосознанный страх, но сказать это все равно необходимо. Если он не скажет, то как только у Надин появится возможность обдумать хорошенько… и, кроме того, настало время выяснить, изменился ли он настолько, насколько считал.
— Надин, ты умеешь ездить?
— Ездить? Ты хочешь узнать, есть ли у меня водительские права? Да, но вряд ли машина будет полезна, на дорогах такие пробки. Я хочу сказать…
— Я не имел в виду автомобиль, — ответил он, и образ Риты, сидящей позади мистического темного человека (Ларри предположил, что это символический образ, любезно представленный его умом) возник перед его глазами, оба они были темны, бледны и надвигались на него на огромном мотоцикле, совсем как роковой всадник Апокалипсиса. От этой мысли у него пересохло во рту и застучало в висках, но, когда он заговорил, голос его был спокойным и ровным. Даже если и были какие-то изменения, то Надин, казалось, не заметила таковых. Странно, но именно Джо взглянул на него, вынырнув из своего полусна, заметив, казалось, некую перемену.
— Я подумал о мотоциклах. Мы сможем проехать гораздо больше с меньшими затратами времени и сил и сможем спокойно миновать… любые преграды на дороге. Точно так же, как мы обвели наши велосипеды мимо тех грузовиков у входа в город.
Возродившееся возбуждение в ее глазах:
— Да, конечно мы можем сделать это. Я никогда не водила мотоцикл, но ты покажешь мне, как это делается, хорошо?
При словах: «Я никогда не водила мотоцикл » — страх Ларри усилился.
— Да, — сказал он — Но ты должна будешь ехать медленно, пока не овладеешь навыком вождения. Очень  медленно. Мотоцикл — даже маленький мопед — никогда не прощает человеку ошибок, и я не смогу никого винить, если ты разобьешься на шоссе.
— Тогда именно так мы и поступим. Мы… Ларри, ты ехал на мотоцикле, до того как встретился с нами? Должно быть, да, раз ты так быстро добрался сюда из Нью-Йорка.
— Я пустил его под откос, — спокойно ответил он. — Езда в одиночестве действовала мне на нервы.
— Ну что ж, теперь ты уже не один, — почти весело произнесла Надин. Она повернулась к Джо. — Мы отправляемся в Вермонт, Джо! Там мы повстречаем других людей! Разве это не здорово? Разве это не великолепно? 
Джо зевнул.
Надин сказала, что она слишком взволнована, чтобы спать, но приляжет рядом с Джо, пока тот не заснет. Ларри отправился в Оганквит в поисках магазина, где были бы мотоциклы. Такового не оказалось, но Ларри вспомнил, что видел автосалон по дороге из Уэльса. Он вернулся, чтобы рассказать об этом Надин, но нашел их обоих спящими в тени голубого «форда».
Ларри лег неподалеку от них, но заснуть не смог. В конце концов он пересек шоссе и, приминая высокую траву, направился к сараю, на крыше которого была сделана надпись. Тысячи кузнечиков вылетали у него из-под ног, и Ларри подумал: «Я их грипп. Я для них темный человек-2». 
Рядом с широкими дверями сарая он наткнулся на две пустые банки из-под пепси и засохший кусок сэндвича. В нормальные времена птицы давно бы уже расправились с этим до последней крошки, но все изменилось, и теперь птицы, без всякого сомнения, привыкли к более богатой пище. Ларри пнул сухарик, затем одну из банок.
Отправьте это прямо в лабораторию на экспертизу, сержант Бриггс. Думаю, что убийца наконец-то допустил ошибку. 
Совершенно верно, инспектор Андервуд. День, когда Скотленд-Ярд решил направить вас сюда, был самым счастливым для нас. 
Не стоит, сержант. Это всего лишь моя работа. 
Ларри вошел в сарай — внутри было темно, жарко, темноту наполняло шуршание крыльев ласточек, устроивших там свои гнезда. Сладкий запах сена. В стойлах не было животных; должно быть, хозяин выпустил их на волю выжить или умереть — скорее всего, от супергриппа, а не от голода.
Отметьте это для следственного дознания, сержант. 
С удовольствием, инспектор Андервуд. 
Он взглянул на пол, увидел яркий фантик и подобрал его. Когда-то в бумажку был завернут шоколадный батончик. Наверное, у человека, оставившего надпись на крыше, был отменный аппетит.
А вот и лестница, ведущая на сеновал. Вспотев от жары, даже не понимая, зачем он делает это, Ларри стал взбираться вверх. Посередине сеновала (шел он очень медленно, выискивая взглядом крыс) на чердак поднималась более удобная лестница, ступени которой были заляпаны белой краской.
Кажется мы, обнаружили кое-что еще, сержант. 
Инспектор, я просто поражен — ваша дедуктивная проницательность основывается на отличном зрении и необычайно восприимчивых репродуктивных органах. 
Не стоит преувеличивать, сержант. 
Он поднялся на крышу. Там было еще жарче, почти взрывоопасно, и Ларри отметил, что если бы Франсес и Гарольд оставили краску здесь, после того как сделали надпись, сарай сгорел бы дотла еще неделю назад. Пыльные окна были затянуты паутиной, появившейся уж никак не позднее президентства Джеральда Форда. Одно из этих окон было открыто, и, когда Ларри выглянул наружу, его взору предстала захватывающая дух панорама окрестностей.
Эта часть сарая была обращена на восток. Ларри находился так высоко, что видел переплетение дорог, на которых машины казались всего лишь кучками мусора. А за шоссе простирался величественный океан, волны его разбивались о волнорез, уходящий с северной стороны бухты в глубь залива. Земля предстала его взору в виде картины, изображающей середину лета, вся зеленая и золотая, окутанная дневным маревом. Ларри вдыхал соленый морской воздух. И, глядя вниз на скат крыши, Ларри прочитал написанное Гарольдом наоборот.
От одной только мысли, что можно вот так карабкаться по крыше на такой высоте, у Ларри заныло под ложечкой. А когда этот парень выводил имя девушки, то, должно быть, вообще свисал с крыши.
Зачем ему все это было нужно, сержант? Мне кажется, это один из тех вопросов, который мы должны задать сами себе. 
Как скажете, инспектор Андервуд. 
Ларри спустился вниз по лестнице, передвигаясь очень медленно и внимательно глядя себе под ноги. Совсем не подходящее время, чтобы переломать ноги. Внизу что-то привлекло его внимание — нечто, выведенное на стропилах, удивительно белое, свежее, полностью противоположное старой, пыльной темноте сарая. Он подошел к стропилам, склонился над надписью, провел по ней пальцем, удивленный и пораженный, что другое человеческое существо проделало это в тот день, когда они с Ритой направлялись на север. Ларри снова провел пальцами по надписи. Но это было
Сердце. Пронзенное стрелой. 
(Кажется, сержант, этот малый влюблен.) 
— Тебе повезло, Гарольд, — произнес Ларри и вышел из сарая.
Автосалон в Уэльсе являлся дилером фирмы «Хонда», и, судя по тому, как располагались образцы в витрине, Ларри понял, что там не хватает двух предметов. Больше всего он гордился вторым открытием — смятой конфетной оберткой рядом с мусорным бачком. Те же шоколадные батончики. Было похоже, будто кто-то — возможно, влюбленный Гарольд Лаудер — жевал конфету, решая, какие же велосипеды он и его возлюбленная выберут, чтобы быть счастливыми. Затем смял обертку и бросил ее в мусорный бачок. И промахнулся.
Надин считала, что у него неплохие задатки сыщика, но не была увлечена этим так же, как Ларри. Она оглядывала оставшиеся мотоциклы, горя желанием ехать дальше. Джо сидел на ступеньках магазина, сосредоточенно перебирая струны гитары.
— Послушай, — сказал Ларри, — сейчас уже пять часов, Надин. Мы никак не сможем поехать раньше завтрашнего утра.
— Но еще часа три будет светло! Мы же не можем просто так сидеть? Мы можем потерять их!
— Если мы разминемся с ними, так тому и быть, — возразил Ларри. — Гарольд Лаудер уже оставил первые подробные инструкции, по каким именно дорогам они поедут. Если они двинутся дальше, он, возможно, оставит где-то и другие сообщения.
— Но…
— Я знаю, ты переживаешь, — сказал Ларри, положив руку ей на плечо. Он почувствовал, как глухое знакомое раздражение зарождается в нем, однако заставил взять себя в руки. — Но ведь ты никогда раньше не водила мотоцикл.
— Но ведь я же умею ездить на велосипеде. К тому же я знаю, как пользоваться сцеплением, я же говорила тебе. Пожалуйста,  Ларри. Если мы не будем впустую тратить время, то уже сегодня сможем заночевать в Нью-Гэмпшире, а к завтрашнему вечеру проделать уже половину пути. Мы…
— Это же совсем не  велосипед, черт побери! — взорвался он, и гитара позади него смолкла. Ларри увидел, как Джо смотрит на них через плечо, подозрительно прищурившись. «Господи, мне нужно учиться вести себя с людьми», — подумал Ларри и разозлился еще больше.
Надин тихонько произнесла:
— Ты делаешь мне больно.
Он увидел, что его пальцы впились в нежную кожу ее плеча, и его злость растворилась в смутном чувстве вины.
— Прости, — прошептал он.
Джо все еще смотрел на него, и Ларри понял, что только что потерял половину территории, отвоеванной им у мальчика. А может, даже и больше. Надин что-то сказала.
— Что?
— Я говорю, объясни мне, чем это не похоже на велосипед?
Первым его импульсом было выкрикнуть ей: «Если ты такая умная, давай, попробуй сама! Посмотрим, как тебе понравится мир, когда ты свернешь себе башку! ». Но Ларри справился с этим, подумав, что таким образом он теряет не только мальчика. Он теряет и нечто в себе. Возможно, он и вышел с другой стороны, но и нечто от прежнего, ребячливого Ларри вышло вместе с ним, путаясь у него под ногами, как тень, которая истончилась под ярким дневным солнцем, но еще не исчезла полностью.
— Мотоцикл намного тяжелее, — сказал он. — Если ты потеряешь равновесие, то не сможешь восстановить его так же легко, как на велосипеде. Мотоцикл весит триста пятьдесят фунтов. Ты очень быстро научишься управляться с этим лишним весом, но тебе все же понадобится  время, чтобы привыкнуть. В автомобиле ты рукой включаешь сцепление, а ногой управляешь скоростью. В мотоцикле же все наоборот: сцепление включаешь ногой, а скорость регулируешь рукой, для приобретения привычки потребуется много  времени. И здесь вместо одного — два тормоза. Правая нога тормозит заднее колесо, а правая рука — переднее. Если ты забудешь об этом и воспользуешься только ручным тормозом, то просто перелетишь через руль. К тому же тебе нужно будет научиться возить пассажира.
— Джо? Но я думала, что он поедет с тобой!
— Я бы с радостью повез его, — сказал Ларри — Но в данный момент я не думаю, что он согласится ехать со мной. Как тебе кажется?
Надин внимательно и озабоченно смотрела на Джо.
— Нет, — глубоко вздохнув, наконец ответила она. — Может быть, он не согласится ехать даже со мной. Это может испугать его.
— Если согласится, то ты будешь нести ответственность за него. А я отвечаю за вас обоих. Я не хочу, чтобы ты разбилась.
— Это уже случалось с тобой, Ларри? Ты был с кем-то?
— Был, — ответил Ларри, — и я упал. Но к тому времени дама, с которой я ехал, была уже мертва.
— Она разбилась на мотоцикле? — Лицо у Надин окаменело.
— Нет. То, что случилось, было на семьдесят процентов несчастным случаем, а на тридцать — самоубийством. В чем бы она ни нуждалась во мне… дружба, внимание, помощь, не знаю что еще… она получала это недостаточно. — Ларри был расстроен, в висках у него пульсировала кровь, горло перехватывало, подступали слезы. — Ее звали Рита Блэкмур. И мне бы хотелось с тобой вести себя лучше, вот и все. С тобой и Джо.
— Ларри, почему ты не рассказал мне об этом раньше?
— Потому что мне больно говорить об этом, — просто ответил он. — Очень больно. — Это была правда, но не вся. Были еще сны. Вдруг он подумал, снятся ли кошмары и Надин — проснувшись прошлой ночью, он заметил, что она мечется и беспокойно бормочет. Но сегодня она ничего не сказала. И еще Джо. Мучают ли кошмары и Джо? Ну что ж, он не знал этого в них,  но бесстрашный инспектор Андервуд из Скотленд-Ярда боялся снов… и если Надин разобьется на мотоцикле, сны могут вернуться.
— Тогда мы поедем завтра, — согласилась Надин. — А сегодня ты будешь меня учить управлять мотоциклом.
Однако сначала возникла проблема заправить мотоциклы, выбранные Ларри. В магазине был насос, но без электричества он не работал. Ларри обнаружил еще одну конфетную обертку рядом с крышкой, прикрывающей резервуар, и сделал вывод, что та была брошена неугомонным Гарольдом Лаудером. Влюбленный или нет, сладкоежка или нет, но Гарольд вызывал у Ларри чувство уважения, он заочно почти полюбил его. Ларри уже создал мысленный образ Гарольда. Где-то лет за тридцать, возможно фермер, высокий, загорелый, сухопарый, наверное, не слишком умный в книжном понимании этого слова, но сообразительный и хитрый. Ларри улыбнулся. Создавать мысленный образ человека, которого никогда не видел, было глупой затеей, потому что обычно люди никогда не оказывались такими, какими их себе представляешь. Все знают диск-жокея, весившего более трехсот фунтов, но с тоненьким, нежным голосом.
Пока Надин собирала холодный ужин, Ларри обошел магазин. Наконец сзади он обнаружил большой металлический мусорный бачок. К нему был прислонен ломик, а на крышке свернулся кусок резинового шланга.
Вот я и снова подловил тебя, Гарольд. Поглядите-ка на это, сержант Бриггс. Наш парень отсосал немного бензина из резервуара при помощи этого. Удивительно, как это он не забрал с собой шланг. 
Возможно, он отрезал часть, а остальное, инспектор Андервуд, — простите, но ведь это в мусорном бачке. 
А вы правы, сержант. Я напишу о вас похвальный отзыв. 
Ларри взял ломик, кусок резинового шланга и вернулся к крышке, прикрывающей резервуар с бензином.
— Джо, можешь на минуточку подойти сюда и помочь мне?
Мальчик оторвал взгляд от сыра и крекеров, которые он уплетал, и недоверчиво взглянул на Ларри.
— Давай, иди, все нормально, — подбодрила его Надин.
Джо подошел, неохотно передвигая ноги.
Ларри вставил ломик в отверстие крышки.
— Давай-ка, поднажми своим весом, посмотрим, сможем ли мы приподнять крышку, — сказал он.
Какое-то мгновение ему казалось, что мальчик либо не понял его, либо не хочет делать этого. Затем Джо ухватил лом и нажал на него. Руки у него были худенькие, но мускулистые и жилистые, как у мужчин из бедных семей. Крышка приподнялась немного, но недостаточно, чтобы Ларри мог просунуть хотя бы палец.
— Попробуй навалиться всем телом, — сказал он.
Дерзкие сине-зеленые глаза холодно изучали его несколько секунд, а затем Джо забалансировал на ломе, при этом ноги его оторвались от земли.
Крышка поднялась выше, чем раньше. Теперь Ларри мог бы просунуть под нее палец. Пока он возился в поисках рычага, ему пришла в голову мысль, что если мальчик по-прежнему не выносит его, то это самый подходящий момент поквитаться с ним и выказать свою ненависть. Если Джо уберет свой вес с лома, крышка со всей силой обрушится и придавит ему все четыре пальца. Ларри понял, что и Надин подумала о том же. Она возилась рядом с одним из мотоциклов, но теперь повернулась и наблюдала за происходящим. Все ее тело застыло в напряжении. Ее темные глаза перебегали с Ларри, стоящего на одном колене, на Джо, следящего за Ларри. Эти глаза цвета морской волны были непроницаемы. А Ларри все никак не мог найти рычаг.
— Помочь? — спросила Надин. Ее голос, обычно такой спокойный, взмыл вверх.
Капелька пота затекла в уголок глаза, и Ларри смахнул ее. Все еще не нашел. Запах бензина.
— Думаю, мы справимся сами, — ответил Ларри, глядя прямо на Джо.
А через мгновение его пальцы скользнули по короткому пазу на внутренней стороне крышки. Ларри приналег что есть мочи, и крышка с глухим стуком упала на гудронированное покрытие шоссе. Он услышал вздох Надин и звук упавшего на дорогу ломика. Ларри вытер пот со лба и взглянул на мальчика.
— Отличная работа, Джо, — произнес он. — Если бы ты позволил этой штуковине упасть, мне всю оставшуюся жизнь пришлось бы зубами застегивать молнию на брюках. Спасибо.
Он не ожидал никакого ответа (может быть, какой-то непереводимый звук, когда Джо снова отправился бы к мотоциклу), но вдруг Джо хриплым, дрожащим голосом произнес:
— Пожал-ста.
Ларри метнул взгляд на Надин, которая ответила ему тем же, а затем посмотрела на Джо. У нее было удивленное, обрадованное лицо, она выглядела как-то так — Ларри не мог объяснить, как именно, — будто ожидала этого. Это было выражение, которое он уже видел раньше на ее лице, но не мог найти для него подходящее определение.
— Джо, — произнес Ларри, — ты сказал «пожалуйста»?
Джо решительно кивнул:
— Пожал-ста. Рад помочь тебе.
Надин с улыбкой протянула к нему руки:
— Это хорошо, Джо. Очень, очень хорошо! — Джо подбежал к ней и позволил обнимать себя секунду-другую. Затем снова вернулся к мотоциклам, привычно мыча что-то.
— Он может говорить, — сказал Ларри.
— Я знала, что он не немой, — ответила Надин. — Но как чудесно знать, что он выздоравливает! Я так и думала, что мы оба нужны ему. Две половинки. Он… ох, я не знаю…
Ларри увидел, как она покраснела, и подумал, что знает, почему именно. Он начал всовывать резиновый шланг в отверстие в цементе и неожиданно понял, что то, что он делает, может быть интерпретировано как символическая (и довольно-таки грубая) пантомима. Он резко взглянул на нее. Надин быстро отвернулась, но он все же успел заметать, как внимательно она наблюдала за ним, и то, как пылают ее щеки.
Вдруг ужасный страх вспыхнул в его груди, и он крикнул:
— Ради Бога, Надин, смотри вперед!  — Она сконцентрировала все внимание на ручном управлении, не замечая, куда едет, а «хонда» ехала прямо на сосну со скоростью пять миль в час.
Она подняла взгляд, и Ларри услышал — ее голос произнес: «Ой!»  Затем она повернула руль, очень резко, и упала с мотоцикла. «Хонда» заглохла. Он подбежал к ней, сердце выпрыгивало у него из груди.
— С тобой все в порядке? Надин? Как ты…
Пошатываясь, она поднялась, разглядывая царапины на руках.
— Да, я в порядке. Как это глупо не смотреть на дорогу. Я сломала мотоцикл?
— Да черт с ним, с этим мотоциклом, дай-ка я осмотрю твои руки!
Она протянула ладони, Ларри вытащил из кармана бутылочку с антисептиком и протер ранки.
— Ты дрожишь, — заметила она виновато.
— Не обращай внимания, — ответил Ларри резче, чем ему хотелось бы. — Послушай, может быть, нам лучше ехать на велосипедах. Видишь, как это опасно…
— Точно так же, как и жить, — спокойно ответила она. — К тому же я думаю, что на первых порах Джо может ехать с тобой.
— Он не захочет…
— Думаю, захочет, — глядя ему в лицо, возразила Надин. — Точно так же, как и ты.
— Ладно, на сегодня хватит. Уже почти ничего не видно.
— Еще разок. Я где-то читала, что, если лошадь сбросит седока, ее нужно сразу же оседлать снова.
Мимо пробежал Джо, неся в шлеме ягоды ежевики. Позади магазина он разыскал заросли дикой ежевики и собирал ягоды, пока Надин обучалась езде.
— Ну хорошо, — сдаваясь, произнес Ларри. — Но только, пожалуйста, смотри куда едешь.
— Да, сэр. Хорошо, сэр, — Она отсалютовала, а затем улыбнулась ему. У нее была красивая, медленно расцветающая улыбка, освещавшая все ее лицо. Ларри улыбнулся в ответ — а что еще ему оставалось делать? Когда Надин улыбалась, даже Джо улыбался в ответ.
На этот раз она дважды объехала площадку, затем повернула на шоссе, слишком резко вильнув, снова заставляя сердце Ларри подпрыгнуть в груди. Но потом быстро опустила ногу вниз, как учил ее Ларри, и поехала дальше, скрываясь из вида. Он увидел только, как Надин аккуратно переключила сцепление на вторую скорость, и услышал, как она перешла на третью, когда скрылась за холмом. Затем звук мотора перешел в гул, а еще через мгновение растворился в тишине. Ларри стоял в сгущающихся сумерках, отчаянно отгоняя комаров.
Снова мимо промчался Джо, рот его посинел от ежевики.
— Пожал-ста, — сказал он и улыбнулся. Ларри удалось вымученно улыбнуться в ответ. Если Надин скоро не возвратится назад, он поедет за ней. Картины того, как он находит ее лежащей в канаве с переломанной шеей, пронеслись в его голове.
Он уже направлялся ко второму мотоциклу, дискутируя сам с собой — брать Джо или нет, когда до него донесся отдаленный гул, переросший в рев мотора «хонды». Ларри расслабился… немного. С мрачным отчаянием он понял, что никогда не сможет расслабиться полностью, пока Надин будет ездить на этой штуковине.
Она появилась наконец, теперь уже с включенной передней фарой, и подъехала к нему.
— Здорово, да? — выдохнула Надин.
— Я уже собирался ехать за тобой. Я подумал, не дай Бог с тобой что-то случилось.
— Так и было. — Она увидела, как Ларри моментально напрягся, и улыбнулась: — Я ехала очень медленно и забыла выжать сцепление, поэтому мотоцикл остановился.
— Может, хватит на сегодня, да?
— Да, — ответила она. — У меня болит копчик.
В ту ночь Ларри лежал в своем спальном мешке, размышляя, придет ли Надин к нему, когда Джо заснет, или ему лучше пойти к ней. Ларри хотел ее, и судя по тому, как Надин смотрела на абсурдную маленькую пантомиму с резиновым шлангом, она тоже хотела его. Но он заснул.
Ему снилось, что он заблудился посреди кукурузного поля. Откуда-то доносились звуки гитары. Джо играл на гитаре. Если он найдет Джо, то с ним все будет хорошо. Поэтому он пошел на звук, переходя с одного рядка на другой, и вышел, наконец, на небольшую площадку. Там стоял небольшой домик, скорее даже лачуга. И это не Джо играл на гитаре, да и как он мог играть? Джо держал его за левую руку, а Надин за правую. Они были с ним. На гитаре играла очень старая женщина, какой-то духовный гимн, вызвавший у Джо улыбку. Старая негритянка сидела на крылечке, и Ларри показалось, что это самая древняя старуха, когда-либо встреченная им в жизни. Но было в ней нечто такое, от чего ему стало хорошо… так хорошо ему было однажды с матерью, когда он был еще совсем маленьким, а она неожиданно обняла его и сказала: «А вот самый лучший в мире мальчик, вот самый лучший мальчик Элис Андервуд». 
Старушка перестала играть и взглянула на них.
— А вот и вы. Идите сюда, поближе, чтобы я могла получше рассмотреть вас, гляделки-то у меня уже не так хороши, как когда-то. 
И они подошли поближе, все трое, держась за руки. Джо задел качели, когда они проходили мимо, и те стали медленно раскачиваться, отбрасывая тень на поросшую травой землю. Теперь все трое находились на расчищенном пятачке, островке в море кукурузы. А на север уходила грязная дорога.
— Ты хочешь поиграть на моей старой коробке? —  спросила она Джо, и Джо охотно пошел вперед и взял старенькую гитару из ее сморщенных рук. Он стал наигрывать мелодию, которую они уже слышали, блуждая по полю, но лучше и быстрее, чем это делала старуха.
— Благослови его Господь, как же хорошо он играет. А я уже слишком стара. И пальцы мои двигаются уже не так быстро. Да еще ревматизм. Но в 1902-м я играла в концертных залах. Я была первой негритянкой, играющей для публики, самой первой. 
Надин спросила, кто она такая. Они находились в каком-то вечном месте, где солнце, казалось, вечно застыло за час до заката, а тень от качелей, приведенных Джо в движение, всегда будет раскачиваться вперед-назад по заросшему сорняками двору. Ларри захотелось навсегда остаться здесь — только он и его семья. Это было хорошее  место. Темный человек без лица никогда не сможет добраться до него здесь — ни до него, ни до Джо, ни до Надин.
— Люди зовут меня матушкой Абигайль. Я самая старая женщина в восточной Небраске, и я по-прежнему сама пеку бисквиты. Приходите навестить меня как можно скорее. Нам нужно отправиться в путь, прежде чем он успеет загнать нас в тупик. 
Облако закрыло солнце. Качели замерли. Джо перестал играть, и Ларри почувствовал, как холодок пробежал у него по спине. Но старая женщина, кажется, ничего не заметила.
— Прежде чем кто загонит нас в тупик?  — спросила Надин, и Ларри пожалел, что он не может сказать, крикнуть ей, чтобы она взяла назад свой вопрос, прежде чем тот прозвучал, поразив их.
— Темный мужчина. Этот слуга дьявола. Слава Богу, что нас и его разделяют Скалистые горы, но и те не остановят его. Вот почему нам необходимо собраться вместе. В Колорадо. Во сне мне явился Господь Бог и показал, где именно. Но нам надо спешить и сделать это как можно скорее. Поэтому вы и пришли ко мне. Другие тоже идут. 
— Нет, —  холодно, со страхом в голосе произнесла Надин. — Мы направляемся в Вермонт, и все. Только в Вермонт, это недалеко. 
— Ваша дорога окажется более длинной, чем наша, если вы не отразите его силу, его мощь, —  повторила женщина из сна Ларри. Она смотрела на Надин с невыносимой печалью. — Ты повстречала хорошего мужчину, девочка. Он хочет сделать из себя что-то. Почему бы тебе не прилепиться к нему, вместо того чтобы просто использовать его? 
— НЕТ! Мы идем в Вермонт,  в ВЕРМОНТ!
Старушка с сожалением посмотрела на Надин.
— Ты отправишься прямо в ад, если не будешь смотреть внимательнее, дочь Евы. А когда ты доберешься туда, то выяснишь, что в аду очень холодно. 
И тут сон прервался, разбиваясь на кусочки темноты, которые поглотили Ларри. Но что-то в этой темноте кралось за ним. Оно было холодным и безжалостным, и скоро он увидит его оскаленные в ухмылке зубы.
Но прежде чем это случилось, Ларри проснулся. Уже полчаса как рассвело, весь мир был окутан густым белым туманом, готовым загореться, как только солнце взойдет немного выше. И теперь здание магазина выплывало из этого тумана, словно некий причудливый пароход, построенный из шлакоблоков, а не из дерева.
Кто-то находился рядом с ним, и он увидел, что это вовсе не Надин, присоединившаяся к нему ночью, а Джо. Мальчик лежал радом с ним, засунув палец в рот и дрожа во сне, как будто страшные сновидения сотрясали его тело. Ларри подумал, настолько ли сильно сон мальчика отличается от его собственного… и продолжал лежать на спине, глядя в густоту белого тумана и думая обо всем, пока его спутники не проснулись час спустя.
Когда они закончили завтракать и уложили вещи в багажник мотоцикла, туман уже достаточно рассеялся, чтобы можно было отправиться в путь. Как и предсказывала Надин, Джо не проявил никакого недовольства по поводу того, что ему предстоит ехать вместе с Ларри: он забрался на мотоцикл Ларри, даже не дожидаясь приглашения.
— Медленно, — в четвертый раз повторил Ларри. — Не надо спешить, зачем нам лишние неприятности.
— Хорошо, — ответила Надин. — Я действительно очень взволнована. Совсем как на экзамене.
Женщина улыбнулась ему, но Ларри не смог ответить ей тем же. Рита Блэкмур говорила ему очень похожие слова, когда они покидали Нью-Йорк. За два дня до своей смерти она сказала то же самое.
Обедали они в Эпсоме — ели жареную ветчину из консервной банки и пили лимонад в тени того самого дерева, под которым Ларри заснул, а Джо стоял над ним, занеся в руке нож. Ларри немного успокоился, поняв, что ехать на мотоциклах было не так уж плохо, как он ожидал: большую часть пути они ехали свободно, и даже проезжая деревушки, они двигались по тротуару со скоростью пешехода. Надин ехала очень осторожно, снижая скорость на поворотах, и даже на пустом шоссе не понукала Ларри ехать быстрее чем со скоростью тридцать пять миль в час, которую он установил. Ларри рассчитывал, что они доберутся до Стовингтона к девятнадцатому июля.
Ужинали они на западной окраине Конкорда, так как Надин сказала, что они смогут сэкономить время, следуя за Лаудером и Голдсмит, если направятся прямо на северо-запад по шоссе № 89.
— Там, должно быть, огромные пробки на дорогах, — с сомнением заметил Ларри.
— Но мы же в состоянии объезжать их, — уверенно возразила Надин, — и к тому же мы сможем пробраться по обочине, когда возникнет необходимость. Самое ужасное, что может случиться, это вероятность езды по грунтовой дороге.
После ужина они ехали еще часа два и действительно наткнулись на пробку, перегородившую дорогу от одного края до другого. Как раз за Уорнером столкнулись автомобиль и огромный трейлер: водитель и его жена, мертвые уже несколько недель, лежали, как кули, на переднем сиденье своей «электры».
Втроем им удалось перенести мотоциклы через этот завал. После этого они настолько устали, что уже не могли ехать дальше, и в ту ночь Ларри совсем не думал о том, идти ли ему к Надин, которая расположилась в десяти шагах от него (мальчик улегся между ними). В эту ночь он был слишком уставшим, чтобы заняться чем-либо еще, кроме сна.
На следующий день они наткнулись на преграду, которую никак невозможно было объехать. Позади перевернувшегося грузовика-трейлера столкнулось около дюжины машин. К счастью, путники были всего в двух милях от поворота на другое шоссе. Они вернулись и, чувствуя неимоверную усталость, остановились передохнуть минут на двадцать в городском парке.
— Чем ты занималась раньше, Надин? — спросил Ларри. Он вспомнил выражение ее глаз, когда Джо наконец-то заговорил (мальчик добавил к своему лексикону слова: «Ларри, Надин, спасибо», и «идти в ванную»), и на основании этого он сделал свой вывод: — Ты была учительницей?
Она с удивлением взглянула на него:
— Да. Как ты догадался?
— Маленькие дети?
— Правильно. Первый и второй классы.
Это каким-то образом объясняло ее нежелание оставить Джо. Умственное развитие мальчика соответствовало уровню семилетнего ребенка.
— Как ты догадался? 
— Давным-давно я встречался с логопедом из Лонг-Айленда, — ответил Ларри, — Я знаю, что это звучит как начало некоей нью-йоркской шуточки, но это правда. Она работала в школе. В младших классах. Дети с дефектами речи, глухие дети и т. д. Обычно она говорила, что корректировка дефектов речи у детей просто показывает им альтернативный способ правильного произнесения звуков. Показать им, произнести слово. Показать и произнести. Снова и снова, пока что-то не щелкнет в голове ребенка. И когда она говорила об этом щелчке, она выглядела точно так же, как ты, когда Джо сказал: «Пожалуйста».
— Разве? — Она задумчиво улыбнулась — Я люблю маленьких. Некоторые из них были с дефектами развития, но ни один ребенок не был окончательно испорченным. Малыши — это единственные хорошие существа.
— Что-то типа романтической идеи, да?
Она пожала плечами:
— Дети действительно  хорошие. И уж если ты работаешь с ними, значит, нужно быть романтиком. И это не так уж плохо. Разве твой знакомый логопед не была счастлива, что у нее такая работа?
— Да, ей нравилось ее дело, — согласился Ларри. — Ты была замужем? Раньше? — И вот, снова, оно — это простое вездесущее слово. Раньше.  Всего лишь два слога, но каким всеобъемлющим оно стало.
— Замужем? Нет. Никогда. — Она явно нервничала. — Я типичная учительница — старая дева, моложе, чем выгляжу, но старше, чем чувствую себя. Тридцать семь. — Его взгляд скользнул по ее волосам раньше, чем Ларри смог остановить его, и Надин кивнула, будто он задал свой вопрос вслух. — Ранняя седина. Волосы моей бабушки были абсолютно седыми, когда ей не исполнилось и сорока. Думаю, лет через пять и я догоню ее.
— А где ты преподавала?
— В маленькой частной школе в Питтсфилде. Весьма привилегированной. Стены, увитые плющом, самое современное оборудование. Автомобильный парк, состоящий из двух «тандербердсов», трех «мерседес-бенцев», парочки «линкольнов» и «крайслер-империала».
— Ты, должно быть, неплохо жила.
— Да, думаю, что так, — безыскусно согласилась она, а потом улыбнулась: — Но теперь это не так уж важно.
Ларри обнял Надин и сразу почувствовал, как она напряглась. Ее рука и плечо были теплыми и мягкими.
— Лучше бы тебе не делать этого, — смущенно сказала она.
— Ты не хочешь?
— Нет, не хочу.
Он убрал руку. Она хотела  этого, вот в чем дело. Ларри чувствовал, как ее желание исходит от нее мягкими, но вполне ощутимыми волнами. Покраснев, она смущенно разглядывала свои ладони, лежащие на коленях, как парочка раненых пауков. Глаза ее блестели, как будто она вот-вот расплачется.
— Надин…
(Милый, это ты?) 
Надин взглянула на него, и Ларри увидел, что она преодолела подступившие слезы. Она собиралась что-то сказать, когда вдруг появился Джо, неся в руке гитару. Они виновато посмотрели на него, как будто он застал их за более интимным занятием, чем разговор.
— Леди, — произнес Джо.
— Что? — спросил Ларри, не совсем понимая смысл.
— Леди! — снова повторил Джо, ткнув пальцем через плечо.
Ларри и Надин переглянулись.
Неожиданно раздался четвертый голос, дрожащий от наплыва чувств, такой же поразительный, как голос божества.
— Слава Богу! — выкрикнул голос. — Слава Богу!
Они встали и увидели женщину, почти бегущую к ним по улице. Она улыбалась и плакала одновременно.
— Рада видеть вас, — сказала она. — Как я рада вас видеть, слава Господу…
Женщина покачнулась и, скорее всего, потеряла бы сознание, если бы Ларри не поддержал ее, пока у нее не прошла слабость. Ларри подумал, что ей лет двадцать пять. Одета она была в голубые джинсы и простую блузку из хлопка. Лицо ее было бледным, а взгляд голубых глаз неестественно остановившимся. Эти глаза смотрели на Ларри так, будто пытались убедить мозг, скрывающийся за ними, что все это не галлюцинация, что трое людей, которых она видит, действительно существуют.
— Меня зовут Ларри Андервуд, — представился он — А это Надин Кросс. Мальчика зовут Джо. Мы тоже рады встрече с вами.
Женщина продолжала безмолвно смотреть на него, а потом медленно направилась к Надин.
— Я так рада… — начала она, — так рада видеть вас. — Она помолчала — О Господи, вы настоящие люди?
— Да, — ответила Надин.
Женщина обняла Надин и разрыдалась. Надин поддержала ее. Джо стоял возле небольшого грузовика, держа в одной руке гитару, а палец другой во рту. Потом он подошел к Ларри и взглянул на него. Ларри взял его за руку. Так они и стояли оба, безмолвно наблюдая за женщинами. Вот так они познакомились с Люси Суэнн.
Она с радостью согласилась идти с ними, когда они Рассказали ей о своих планах и о тех причинах, почему они верят, что там должны быть хотя бы двое людей, а возможно, и больше. В магазине спорттоваров Ларри выбрал для нее рюкзак, а Надин отправилась с Люси к ней домой помочь собрать вещи… две смены одежды, нижнее белье, еще одни туфли, плащ. И фотографии ее покойного мужа и дочери.
В ту ночь они остановились в городке под названием Куичи, на границе штата Вермонт. Люси Суэнн рассказала свою историю, короткую и простую, не слишком отличающуюся от всего того, что им еще предстояло услышать от других. Горе и шок привели ее на грань сумасшествия.
Ее муж заболел двадцать пятого июня, а дочь на следующий день. Она, как могла, ухаживала за ними, ожидая, что и она сама свалится от хрипа, как называли страшную болезнь в этом уголке Новой Англии. К двадцать седьмому числу, когда ее муж находился в коме, городок уже был отрезан от внешнего мира. Телевидение почти не принималось. Люди умирали как мухи. На предыдущей неделе они наблюдали за передвижением войск по шоссе, но никому не было дела до такого маленького местечка, как Энфилд, штат Нью-Гэмпшир. Рано утром двадцать восьмого июня ее муж умер. К двадцать девятому дочери немного полегчало, а к вечеру внезапно стало хуже. Умерла она часам к одиннадцати. А к третьему июля все в городе, кроме нее и старика по имени Билл Дэддс, умерли. Билл был болен, сказала Люси, но он, казалось, одолел болезнь. А потом утром в День Независимости она обнаружила Билла мертвым на Мейн-стрит, вздутого и почерневшего, как и все остальные.
— Я похоронила своих и Билла тоже, — рассказывала она, когда они сидели у потрескивающего костра. — На это ушел целый день, но я, как положено, предала их тела земле. А потом подумала, что мне лучше отправиться в Конкорд, где живут мои родители. Но я просто… никак не могла отважиться на это. — Она просительно взглянула на них. — Неужели все настолько плохо? Как вы думаете, они живы?
— Нет, — ответил Ларри. — Иммунитет наверняка не передается по наследству. Моя мать… — Он отвел взгляд и стал смотреть в костер.
— Вез и я, мы вынуждены были пожениться, — сказала Люси. — Это было летом после окончания средней школы — в 1984-м. Мои родители не хотели, чтобы я выходила замуж за него. Они хотели, чтобы я уехала до рождения ребенка, а потом отдала его в приют. Но я не согласилась. Мама сказала, что все это кончится разводом, а отец заметил, что Вез нестоящая партия, и переубедить его было невозможно. И я просто сказала: «Все это может быть и так, но мы посмотрим, как все оно получится». Я просто хотела воспользоваться случаем. Понимаете?
— Да, — ответила Надин. Она сидела рядом с Люси, с состраданием глядя на нее.
— У нас был такой хорошенький домик, и я никогда не думала, что все может закончиться вот так, — со вздохом-полурыданием произнесла Люси. — Мы действительно очень хорошо ладили друг с другом, все трое. И скорее всего Марси, а не я, угомонила Веза. Он видел, как всходит солнце, и показывал это ребенку. Он видел…
— Не надо, — сказала Надин. — Все это было раньше.
«И снова это слово, — подумал Ларри. — Такое маленькое слово из двух слогов».
— Да, теперь все прошло. Думаю, я привыкну к одиночеству. И я уже начала привыкать, пока меня не стали мучить кошмары.
Ларри вздернул голову:
— Кошмары?
Надин смотрела на Джо. Мгновение назад мальчик клевал носом перед костром, а теперь смотрел на Люси сверкающими глазами.
— Страшные сны, кошмары, — сказала Люси. — Они не всегда одинаковые. Чаще всего меня преследует какой-то мужчина, и я никак не могу разобрать, как он выглядит, потому что весь он завернут во что-то наподобие плаща. И он всегда остается в тени. — Она вздрогнула. — Дошло до того, что я боюсь засыпать. Но теперь, возможно, я…
— Чер-р-р-р-ный мужчина! — неожиданно выкрикнул Джо с таким напором, что все вздрогнули. Он вскочил на ноги, вскинув руки, как миниатюрный Бела Лагоши, и сжав кулаки. — Чер-р-р-ный мужчина! Кошмары! Преследует! Преследует меня! Преследует меня! — Он присел рядом с Надин, с опаской уставившись в темноту.
Воцарилась тяжелая тишина.
— Это безумие, — сказал Ларри, а потом замолчал. Все они смотрели на него. Неожиданно темнота показалась почти непроглядной, и Люси снова выглядела испуганной.
Он заставил себя продолжить:
— Люси, тебе когда-нибудь снилось… ну, место в Небраске?
— Однажды мне снилась старая негритянка, — ответила Люси, — но этот сон был очень коротким. Она сказала что-то типа: «Ты пришла ко мне». А потом я снова оказалась в Энфилде и тот… тот ужасный человек преследовал меня. А потом я проснулась.
Ларри так долго смотрел на нее, что Люси покраснела и смущенно опустила глаза.
Он посмотрел на Джо.
— Джо, тебе когда-нибудь снилось… гм… поле? Старая женщина? Гитара?
Джо только смотрел на него, выглядывая из-под руки Надин.
— Оставь его в покое, ты только расстраиваешь его, — попросила Надин, но голос и у нее был смущенный и расстроенный.
Но Ларри, подумав немного, продолжал:
— Дом, Джо? Дом с маленьким крыльцом?
Ему показалось, что он подметил огонек в глазах Джо.
— Прекрати, Ларри! — сказала Надин.
— Качели, Джо? Качели, сделанные из колеса?
Неожиданно Джо вздрогнул. Он вытащил палец изо рта. Надин пыталась удержать его, но Джо вырвался из ее рук.
— Качели! — ликующе воскликнул Джо. — Качели! Качели! — Он отбежал от костра, а затем показал сначала на Надин, потом на Ларри. — Она! Ты! Много!
— Много? — спросил Ларри, но Джо снова затих.
Люси Суэнн выглядела ошеломленной.
— Качели, — сказала она. — Я тоже помню это. — Она посмотрела на Ларри. — Почему всем нам снится один и тот же сон? Может быть, кто-то воздействует на нас?
— Не знаю. — Ларри взглянул на Надин. — Тебе тоже снится это?
— Мне ничего не снится, — резко ответила она и тут же опустила глаза. Он подумал: «Ты лжешь. Но почему?» 
— Надин, если тебе… — начал он.
— Я же сказала тебе, мне ничего не снится ! — резко, почти истерично выкрикнула Надин. — Неужели ты не можешь оставить меня в покое? Ты что, хочешь заставить меня говорить силой?
Она встала и ушла, почти убежала от костра. Люси неуверенно посмотрела ей вслед, а потом тоже встала.
— Я пойду за ней.
— Да, так будет лучше. Джо, останься со мной, хорошо?
— Хорошо, — откликнулся Джо и стал расстегивать футляр, в котором лежала гитара.
Минут через десять Люси вернулась вместе с Надин. Ларри заметил, что обе они плакали, но теперь, казалось, были уже в хорошем настроении.
— Извини, — обратилась Надин к Ларри. — Так всегда, когда я расстраиваюсь. И это выходит таким вот смешным образом.
— Да все нормально.
Тема сна больше не возникала. Они сидели и слушали, как Джо проигрывал свой репертуар. Теперь он играл уже довольно хорошо, одновременно что-то мурлыкая себе под нос.
Потом они заснули — Ларри на одном краю, Надин на другом, Джо и Люси посередине.
Сначала Ларри снился темный человек, стоящий на высоком месте, а потом старая негритянка, сидящая на пороге своей лачуги. Только в этом сне он знал, что темнокожий подходит, пробираясь сквозь поле, пролагая сквозь посевы свою собственную кривую дорожку. Ужасающая ухмылка зияла на его лице, он все ближе и ближе подходил к нему.
Ларри проснулся посреди ночи, задыхаясь. Грудь его стеснило от страха. Все остальные спали как убитые. Непостижимым образом он многое понял из этого сна. Темный человек шел не с пустыми руками. На его руках, как обвинение, лежало разлагающееся тело Риты Блэкмур, теперь уже окоченевшее и раздутое, с кожей, разодранной ласками и хорьками. Немое обвинение, которое должно быть брошено к его ногам, чтобы все узнали о его преступлении, молчаливое обвинение в том, что он вовсе не хороший парень, что что-то было оставлено вне его, не докошено, не додато, что он был всегда проигрывающим, что он был только берущим.
Наконец Ларри снова заснул и открыл глаза только в семь часов, замерзший, голодный, горя желанием принять ванну. Ему ничего не снилось.
— О Господи, — опустошенно сказала Надин. Ларри, взглянув на нее, увидел отчаяние, глубокое до слез. Лицо ее было бледным, замечательные глаза затуманились, потемнели.
Было четверть восьмого, 19 июля, тени удлинялись. Они ехали весь день, останавливаясь только на пятиминутный отдых, обед занял у них меньше получаса. Никто из них не жаловался, хотя после шестичасовой беспрерывной езды даже у Ларри тело ныло и ломило, пронзаемое тысячью иголок.
Теперь они стояли все вместе перед железным забором. Внизу раскинулся городок Стовингтон, не так уж и изменившийся с тех пор, как Стью Редмен видел его в последние дни своего пребывания в Центре вирусологии. За оградой и газонами, которые некогда содержались в образцовом порядке, а теперь заросли и были усеяны сорванными грозой ветками и листьями, находился сам институт — трехэтажное здание, но большая его часть была спрятана под землей, как подозревал Ларри.
Место было пустынным, молчаливым, вымершим. В центре газона виднелась табличка:
«ЦЕНТР ВИРУСОЛОГИИ СТОВИНГТОНА
ЭТО ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ!
ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ ОТМЕТИТЬСЯ НА ПРОПУСКНИКЕ»
А далее была вторая табличка, именно на нее они и смотрели:
«ШОССЕ № 7 НА РУТЛЕНД
ШОССЕ № 4 НА ШЕЙЛЕРВИЛЛ
ШОССЕ № 29, ПОТОМ № 87
С № 87 НА ЮГ НА № 90
С № 90 НА ЗАПАД
ЗДЕСЬ ВСЕ МЕРТВЫ.
МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ НА ЗАПАД, В НЕБРАСКУ.
ИДИТЕ ПО НАШЕМУ СЛЕДУ.
СЛЕДИТЕ ЗА НАДПИСЯМИ.
ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛАУДЕР
ФРАНСИС ГОЛДСМИТ
СТЮАРТ РЕДМЕН
ГЛЕНДОН ПЭКУОД БЕЙТМЕН
8 ИЮЛЯ 1990 Г.»

— Гарольд, дружище, — пробормотал Ларри. — Не могу дождаться, когда же я пожму твою руку и разопью с тобой баночку пивка… или съем конфетку.
— Ларри! — резко окликнула его Люси.
Надин потеряла сознание.

Глава 45

Она проковыляла на крылечко в двадцать минут одиннадцатого утром двадцатого июля, неся в руках чашку кофе и тост, точно так же как делала это каждый день, с тех пор как градусник, прикрепленный снаружи к оконной раме, показывал выше пятидесяти градусов. Был венец лета, самого лучшего лета, которое только могла припомнить матушка Абигайль начиная с 1955 года, когда умерла ее мать в возрасте девяноста трех лет. Как плохо, что  вокруг больше нет людей, чтобы радоваться летнему теплу, подумала она, осторожно опускаясь в кресло-качалку без ручек. Но разве они когда-нибудь наслаждались этим? Некоторые, конечно, да; влюбленные молодые люди и старики, чьи косточки отлично помнили смертельную хватку зимы. Теперь же большинство молодых и стариков умерло, как и большинство тех, кто находился между этими двумя полярностями. Господь вынес свой суровый приговор человеческой расе.
Кто-то, может, и поспорил бы с этим суровым приговором, но матушка Абигайль не относилась к их числу. Однажды Он уже проделал подобное при помощи воды, а какое-то время спустя Он сделает это при помощи огня. Не ей судить Господа, хотя она и хотела бы, чтобы чаша сия миновала ее. Но когда дело касалось приговора,  она была удовлетворена ответом, данным Господом Моисею из горящего тернового куста, когда Моисей осмелился задать вопрос. «Кто ты  такой? — спросил Моисей, и Господь появился из этого куста: «Я есмь Сущий» — Я Есть,  Кто Я ЕСТЬ. Иначе говоря — Моисей, прекрати совать свой нос, куда не следует.
Она рассмеялась, кивая головой, засунула тост в широкое горло чашки с кофе, пока он не размяк так, что она смогла жевать его. Минуло уже шестнадцать лет с тех пор, как она распрощалась с последним зубом. Беззубой вышла она из лона своей матери, беззубой она и сойдет в могилу. Молли, ее правнучка, и ее муж Джим подарили ей вставные челюсти ко Дню Матери, год спустя, в тот год, когда ей самой уже исполнилось девяносто три года, но протезы натирали ей десны, и теперь она надевала их только тогда, когда знала, что Молли и ее муж собираются навестить ее. Тогда она вынимала протезы из коробочки, тщательно ополаскивала их и надевала. И если у нее оставалось время до прихода Молли и Джима, то корчила рожи в старенькое зеркало, висящее в кухне, и рычала сквозь все эти большие белые фальшивые зубы, ее так и разбирал смех.
Она была очень старой и немощной, но мозги ее соображали по-прежнему отлично. Абигайль Фриментл, так ее звали, родилась в 1882 году, что и подтверждалось свидетельством о рождении. Она перевидала на земле многое за отпущенный на ее долю срок, но не припомнит ничего подобного тому, что произошло за последний месяц. Нет, ничего такого не было прежде, и теперь пришло и ее время стать частью этого, а ей этого не хотелось. Она была слишком старой. Она хотела в покое наслаждаться сменой времен года до тех пор, пока Господь не устанет смотреть на нее и не призовет к себе на небеса. Что же происходит, когда задаешь вопрос Господу? Ответ всегда таков: «Я Есть,  Кто Я ЕСТЬ», и все. Когда Его собственный Сын молился о том, чтобы чаша сия миновала его, Господь даже не ответил… теперь и ее ничем не проведешь. Она была обыкновенной грешницей, и по ночам, когда ветер разгуливал по полю, ей страшно было думать, что Господь видел, как маленькая девочка появилась между материнских ног в начале 1882 года, и сказал Сам Себе: «Я продержу  ее подольше. Она потрудится в 1990 году, переворошив целую кипу календарных листков». 
Ее время на земле подходило к концу, и последняя работа ждала ее на Западе, рядом со Скалистыми горами. Господь послал Моисея взбираться на гору, а Ноя заставил строить ковчег; Он наблюдал, как Его собственного Сына распинали на кресте. Какое Ему дело до того, как сильно боится Абби Фриментл темного человека без лица, того,  который прокрадывается в ее сны?
Она никогда не видела его; ей и не нужно было его видеть. Он был тенью, скользящей по полю в полдень, холодной струей воздуха, птицей, обрушивающейся на нее с провода линии электропередач. Его голос взывал к ней на разный манер, пользуясь всем, что пугало ее — было ли это пиликаньем сверчка под лестницей, говорящего ей, что кто-то любимый скоро умрет; дневной грозой, накатывающейся с запада, как кипящий Армагеддон. Иногда вообще не было никаких звуков, лишь одинокий шум ветра в поле, но она знала, что он  здесь, и это было хуже всего, потому что тогда человек без лица казался только чуть-чуть ниже Самого Господа Бога; в такие мгновения казалось, что она совсем рядом с темным ангелом, безмолвно парящим над Египтом и убивающим первенцев в каждом доме, чьи ворота не вымазаны кровью. Именно это пугало ее больше всего. В своем страхе она снова становилась ребенком и понимала, что пока другие только предчувствуют его и боятся,  ей дано ясное осознание его ужасающей силы и власти.
— Отличный денек! — сказала она и засунула последний кусочек тоста в рот. Раскачиваясь в кресле, она пила кофе. Стоял ясный, просто отличный день, у нее ничего не болело, и она вознесла Господу кроткую молитву, благодаря Его за все, что Он ниспослал ей. Господь велик, Господь милосерден; даже самые маленькие дети могут усвоить эти слова; слова молитвы вбирают в себя весь мир и все, что присуще этому миру, все добро и зло.
— Господь велик, — повторила матушка Абигайль. — Господь милосерден. Благодарю Тебя за солнечный свет. За кофе. За то, что желудок мой работает нормально. Ты был прав, эти дни выкинули шуточку, но, Бог мой, все это кажется мне зловещим. Разве я не такая же, как все? Господь милостив…
Кофе был почти допит. Старая женщина отставила чашку и стала раскачиваться, ее лицо было обращено к небу, как древнее каменное изваяние. Она задремала, затем уснула. Ее сердце, чьи стенки теперь были не толще пергамента, билось ровно, как оно продолжало биться каждую минуту в последние 39 из 360 дней. Она спала безмятежно, как младенец. Казалось, надо было положить руку ей на грудь, чтобы убедиться, что матушка Абигайль вообще дышит.
Но на губах ее играла улыбка.
Конечно, все изменилось с тех пор, когда она была совсем маленькой. Семья Фриментлов приехала в Небраску, когда освободили рабов, и правнучка Абигайль, Молли, цинично смеясь, предполагала, что деньги, на которые отец Абби купил домик, — гроши, заплаченные ему Сэмом Фриментлом из Льюиса, штат Южная Каролина, в виде компенсации за то, что отец и его братья еще восемь лет продолжали работать на хозяина после окончания Гражданской войны, — были «деньгами для очистки совести». Абигайль всегда прикусывала язык, когда Молли говорила это — Молли, Джим и другие были молоды и не понимали ничего, кроме черного и белого, — но мысленно она закатывала глаза и говорила сама себе: «Деньги для очистки совести? Что ж, есть ли деньги чище, чем эти?» 
Итак, семья Фриментлов осела в Хемингфорд Хоум, и Абби, последний ребенок в семье, родилась уже здесь. Отец ее был окружен теми, кто не покупал ничего у негров и не продавал им ничего; он прикупал землю постепенно, чтобы не тревожить тех, кого волновали «эти черные ублюдки, идущие по пути Колумба»; он был первым человеком в округе Полк, применившим севооборот; первым же он опробовал и химические удобрения; а в марте 1902 года к ним домой пришел Гарри Сайтс и сказал, что Джон Фриментл избран в Ассоциацию фермеров. Он был единственным чернокожим, избранным в Ассоциацию, во всем штате Небраска. Этот год стал венцом всему.
Абигайль была убеждена, что любой, обозревая ее жизнь, сможет выбрать один год и сказать: «Вот этот был лучше всех». Казалось, что всеми это ощущается как извечное чередование времен года, когда все приходит вместе, нежное, великолепное, полное чудес, удивительное. И только позже начинаешь размышлять, почему все произошло именно так. Это все равно что одновременно положить в кладовую десяток по-разному пахнущих припасов, в результате чего все они немного пропитываются запахом других ингредиентов: грибы с привкусом ветчины, а ветчина со вкусом грибов; оленина припахивает куропаткой, а куропатка издает слабый аромат огурцов. Потом, в дальнейшей жизни, вы можете желать, чтобы все те прекрасные вещи, которые пришли к вам в тот необыкновенный год, растянулись бы на более долгий срок, чтобы можно было взять по одной из этих золотых вещей и выставить их в середину тех трех лет, о которых вы не можете вспомнить ничего хорошего, но вы знаете, что все вдет так, как и должно идти в этом мире, который создал Господь Бог, а Адам и Ева полуразрушили — все выстирано и вымыто, полы надраены, дети ухожены, одежда почищена; три года ничем не нарушаемой серости, даже фейерверком Пасхи, Четвертого Июля, Дня Благодарения или Рождества. Но нет ответа на то, каким образом Господь реализует Свои представления о том, как все должно быть, и для Абби Фриментл, как и для ее отца, 1902 год стал вершиной всего.
Абби считала, что она единственный человек в семье — не считая отца, — который понимает, какое это великое, почти беспрецедентное событие быть включенным в состав Ассоциации фермеров. Он будет первым негром в Ассоциации штата Небраска, возможно, единственным во всех Соединенных Штатах. Отец не питал никаких иллюзий по поводу того, какую цену заплатит за эту честь он сам и его семья, когда на них обрушится поток насмешек и расовой ненависти от всех этих людей — и председателя Бена Конвея среди остальных, — которым претила сама мысль о возможности подобного. Но он также понимал, что Гарри Сайтс предложил ему нечто большее, чем просто шанс выжить: Гарри дал ему шанс к процветанию в содружестве с другими.
Со вступлением в Ассоциацию придет конец его проблемам при покупке хороших семян. Необходимость везти весь свой урожай в Омаху, чтобы найти там покупателя, тоже отпадет. Это могло означать конец перебранкам из-за прав на воду с Беном Конвеем, который приходил в ярость по поводу таких черномазых, как Джон Фриментл, и таких защитников негров, как Гарри Сайте. Это могло означать и конец обманов со стороны окружного сборщика налогов. Поэтому Джон Фриментл принял приглашение, и его членство в Ассоциации пошло своим путем (как и прибыль), и действительно  последовали жестокие насмешки и шутки по поводу того, каким образом черномазый прокрался к кормушке Ассоциации, и о том, что когда негритянский ребенок попадает в рай и получает там свои черные крылышки, то зовут его летучей мышью, а не ангелом, а Бен Конвей развлекал, знакомых побасенками о том, что единственной причиной того, что Джона Фриментла приняли в Ассоциацию, стало то, что приближался Детский Бал и им понадобился негр для роли орангутанга. Джон Фриментл делал вид, что не слышит всех этих пересудов, а дома он читал из Библии — «Кротость смягчает ярость» и его любимое место, произносимое не с кротостью, а с мрачным ожиданием: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».
Мало-помалу он поладил с соседями. Не со всеми, не с такими яростными ненавистниками, как Бен Конвей и его сводный брат Джордж, не с Арнольдами и Диконами, но но многими другими. В 1903 году члены семьи Фриментлов присутствовали на обеде в гостиной Гарри Сайтса, совсем как белые.
И в 1902 году Абигайль играла на гитаре в доме Ассоциации, и не на концерте негритянской песни, а на смотре талантливых белых, проходившем в конце года. Ее мать насмерть стояла против этого: это был один из тех редких случаев, когда она шла против желания своего мужа открыто, возражая при детях (хотя мальчики тогда уже подбирались к среднему возрасту, а сам Джон уже основательно поседел).
— Я знаю, как все это было, — всхлипывая сказала она. — Ты, и Сайтс, и этот Фрэнк Феннер, вы все это придумали вместе. Все это хорошо для них, Джон Фриментл, но что это взбрело тебе в голову? Они же белые!  Ты выходишь с ними на задний двор и говоришь о пахоте! Ты можешь даже пойти в центр и выпить с ними пива, если этот Нейт Джексон пустит тебя в свой салун. Отлично! Я знаю, что ты занимался этим в последние годы. Я знаю, что ты будешь улыбаться, даже если в твоем сердце будет полыхать огонь боли. Но это совсем другое ! Это твоя собственная дочь!  Что ты скажешь, если она выйдет в своем беленьком платьице, а все они начнут смеяться над ней? Что ты будешь делать, если они закидают ее гнилыми помидорами, как сделали это с Бриком Салливаном, когда он хотел спеть на концерте негритянской песни? И что ты скажешь, когда она придет к тебе перепачканная помидорами и спросит: «Почему, папа? Почему они сделали это, и почему ты позволил  им?»
— Послушай, Ребекка, — ответил Джон. — Думаю, будет лучше, если мы позволим это решить ей и Дэвиду.
Дэвид был ее первым мужем; в 1902 году Абигайль Фриментл стала Абигайль Троттс. Дэвид Троттс был черным рабочим на ферме, расположенной под Валпараисо, и он проходил пешком миль тридцать в одну сторону, когда начал ухаживать за ней. Однажды Джон Фриментл сказал Ребекке, что медведь хорошенько прижал старину Дэвида, и теперь он совсем как младенец. Очень многие смеялись над первым мужем Абигайль и говорили: «Кажется, я знаю, кто носит брюки в этой  семье».
Но Дэвид не был слабаком, он был спокойным и мыслящим человеком. Тогда он сказал Джону и Ребекке Фриментл: «Если Абигайль считает это правильным, то я убежден, что так оно и должно быть». Она благословила его за это и сказала отцу и матери, что намерена идти до конца.
Итак, 27 декабря 1902 года, почти на третьем месяце беременности, она вышла на сцену в гробовой тишине; которая убедила ее в том, что ведущий уже объявил ее имя. Как раз перед ней Гретхен Тайльонс исполняла французский танец, показывая ляжки и нижние юбки, под свист, поощрительные выкрики и топот присутствующих мужчин.
Абигайль стояла, окутанная густым молчанием, зная, каким черным кажется ее лицо и тело на фоне нового белого платья. Сердце бешено колотилось в груди, она думала:«Я забыла все слова, не помню ни единой строчки. Я обещала папе, что не заплачу, что бы ни случилось, и я не стану плакать, но здесь сидит Бен Конвей, и если он выкрикнет «ЧЕРНОМАЗАЯ», я разрыдаюсь. О, почему я вообще пошла на все это? Мама была права, я забыла о своем месте, и я поплачусь за это…» 
Зал был заполнен белыми лицами, обращенными к ней. Не пустовало ни одно место, и еще в конце зала люди стояли двумя рядами. Керосиновые светильники мигали, вспыхивая огоньками пламени. Красный бархатный занавес был раздвинут и перехвачен золочеными шнурами.
Она подумала: «Я, Абигайль Фриментл Троттс, я хорошо пою и играю; я не знала этого, потому что никто не говорил мне об этом». 
И она запела в неподвижной тишине, пальцы ее наигрывали мелодию. Затем Абигайль стала петь «Как я люблю моего Иисуса», а потом «Встречу в Джорджии». Теперь люди раскачивались в такт почти вопреки своему желанию. Некоторые улыбались и отбивали такт ногой. Она исполнила попурри из песен времен Гражданской войны (теперь еще больше улыбок; многие из этих мужчин, ветеранов Республиканской армии, съели не один пуд соли во время службы). Закончила она свое выступление нежной песней, и когда последний аккорд отзвучал в тишине, ставшей теперь задумчивой и печальной, Абигайль подумала: «А теперь, если вам так хочется, можете швырять в меня свои помидоры или что там еще. Я играла и пела как только могла, я действительно сделала это здорово». 
Когда последний аккорд растворился в тишине, та длилась долго, почти бесконечно, как будто все эти сидящие и стоящие в конце зала люди отправились куда-то очень далеко, так далеко, что не могли сразу отыскать дорогу назад. Затем зал взорвался аплодисментами, накатившимися на нее волной, нескончаемой и продолжительной, заставившей Абигайль вспыхнуть, засмущаться. Она вся горела и дрожала. Она увидела мать, откровенно рыдающую, отца и Дэвида, радующихся за нее.
Тогда она попыталась уйти со сцены, но раздались крики: «Еще! Еще!».  И, улыбаясь, она проиграла «Выкапывая картошку». Эта песенка была довольно рискованной, но Абби посчитала, что раз уж Гретхен Тайльонс смогла публично показать свои ножки, значит, и она может спеть песенку несколько фривольного содержания. В конце концов, она же замужняя женщина.

Эх, картошечка моя — недотрожечка, 
Кто копал тебя тайком, понемножечку?… 
Все копал, перебирал да нахваливал, 
А потом копать устал, вот охальник-то! 
Эх, картошечка моя — слезы горькие, 
Эх, беда моя, беда — что в ведерке-то?… 

Было еще шесть куплетов в том же духе (некоторые были даже весьма откровенными), и она спела их все, и в конце каждого из них раздавался гул одобрения. И позже Абби подумала, что если она и сделала что-то неправильное в этот вечер, так спела эту песенку, которая была именно той песней, которую они, возможно, ожидали услышать из уст негритянки.
Абигайль закончила под бурю оваций и новые выкрики «Еще!».  Она снова вышла на сцену и, когда толпа успокоилась, она сказала:
— Большое вам всем спасибо. Надеюсь, вы не сочтете меня навязчивой, если я попрошу позволения спеть еще одну песню, которую я специально разучила, но никак не думала, что исполню ее именно здесь. Но это самая лучшая из известных мне песен, учитывая, что  президент Линкольн и эта страна сделали для меня и моих родных еще до моего рождения.
Теперь присутствующие затихли и слушали очень внимательно. Вся ее семья застыла рядом с левым проходом, как пятно ежевичного сока на белом носовом платке.
— Учитывая то, что произошло тогда в разгар Гражданской войны, — спокойно продолжала Абигайль, — моя семья смогла переехать сюда и жить по соседству с такими прекрасными людьми.
Затем она заиграла и запела «Звездно-полосатый стяг», и все встали и слушали, и снова появились платочки, а когда она допела, гром оваций чуть не снес крышу.
Это был самый знаменательный и значительный день в ее жизни.

Абигайль очнулась около полудня, выпрямилась, щурясь от солнечного света, — старая женщина в возрасте ста восьми лет. Затекшая спина ныла, теперь она будет болеть весь день, — уж в этом-то матушка Абигайль разбиралась.
— Отличный день, — произнесла старушка и осторожно поднялась. Она стала спускаться по ступенькам крыльца, осторожно держась за расшатанные перила и морщась от боли в спине и покалывания в ногах. Теперь кровообращение у нее было не то, что раньше… да и как оно могло остаться неизменным? Время от времени Абигайль приказывала себе не засыпать в кресле. Но она все равно задремывала, и сразу все прошлые события вставали перед ней, и это было чудесно, уж намного лучше, чем смотреть телевизор, но зато какую цену ей приходилось платить, просыпаясь… Она могла читать себе нотации сколько угодно, но она была как старая собака, которая так и норовит поудобнее умоститься подле камина. Как только матушка устраивалась на солнышке, то сразу же засыпала, и ничего тут не поделаешь. И с этим она уже больше не спорила.
Старушка спустилась по лестнице, остановилась, чтобы «дать ногам возможность догнать себя», затем отхаркалась и сплюнула на землю. Наконец, почувствовав себя как обычно (не считая боли в спине), она медленно направилась в туалет, сооруженный ее внуком Витфором позади дома еще в 1931 году. Она вошла внутрь, плотно закрыла дверь и накинула крючок, будто снаружи разгуливали целые толпы народа, а не пара дроздов, и уселась. Через мгновение она стала мочиться, удовлетворенно вздохнув. В старости приходит еще одно, о чем никто и не подумает рассказать (или, может быть, никто просто не прислушивается к этому?) — перестаешь понимать, когда хочется писать. Такое впечатление, вроде бы ты растерял внизу в мочевом пузыре всякую чувствительность и, если не быть внимательным, ты узнаешь об этом только тогда, когда уже нужно менять одежду. Не в привычке Абигайль было ходить грязной, поэтому она отправлялась посидеть здесь шесть или семь раз за день, а ночью ставила горшок под кровать. Муж ее правнучки, Джим, однажды сказал ей, что она как собака, которая не может пропустить ни одного телеграфного столба, чтобы не отсалютовать ему струйкой, и Абигайль смеялась так, что слезы брызнули у нее из глаз и потекли по щекам. Джим работал рекламным агентом в Чикаго и всегда так изящно шутил… по крайней мере, был таким раньше. Абигайль предполагала, что он умер, как и многие другие. Молли тоже. Благослови их, Господи, теперь они уже радом с Иисусом.
В последний год Молли и Джим были почти единственными, кто приезжал навестить ее. Остальные, казалось, забыли, что она вообще существует, но Абигайль вполне могла понять это. Она пережила свое время. Она напоминала динозавра, которому давно уже пора скинуть мясо с костей и занять свое место в музее (или на кладбище). Абигайль могла понять их нежелание навестить ее,  но она никак не могла понять, почему они не хотят навестить землю.  Осталось не так уж и много, нет, всего несколько акров из огромного пространства. Однако это по-прежнему принадлежало им; это была их земля.  Но черное население, кажется, больше не волновала земля. Действительно, были такие, которые, казалось, стыдились ее. Они уехали пробивать себе дорогу в городах, и большинство из них, такие как Джим, например, действительно неплохо устраивались… но как у нее болело сердце от мысли, что все эти чернокожие отвернулись от земли!
Молли и Джим хотели устроить ей современный туалет с унитазом два года назад и обиделись, когда она отказалась. Она попыталась объяснить им причины отказа так, чтобы они поняли, но единственное, что могла сказать Молли, было следующим: «Матушка Абигайль, тебе уже сто шесть лет. Как, ты думаешь, я чувствую себя, зная, что тебе приходится сидеть на корточках, а на улице всего десять градусов тепла? Разве ты не знаешь, что холод вреден тебе?»
— Когда Господь захочет, тогда Он и призовет меня, — ответила Абигайль. Она вязала в тот момент, и они, конечно, подумали, что смотрит она на свое вязанье и не заметит, как они закатили глаза.
Есть вещи, которые невозможно менять. Похоже, это еще одно, чего не знает молодежь. В 1982 году, когда матушке Абигайль исполнилось сто лет, Кэти и Дэвид предложили купить ей телевизор, и она приняла этот подарок. Телевизор был чудесной машиной для времяпрепровождения, особенно когда живешь в одиночестве. Но когда Кристофер и Сюзи приехали и сказали, что они хотят провести в ее домик водопровод, она отказалась, точно так же как ранее отклонила предложение Молли и Джима соорудить у нее смывной туалет. Они спорили и доказывали, что ее выкопанный колодец обмельчал и что он совсем пересохнет, если выдастся еще одно такое же засушливое лето, как в 1988 году. Все это было так, но она продолжала стоять на своем. Они подумали, что старая женщина свихнулась, что она слой за слоем лишалась разума, как слой за слоем сходит краска с пола, но сама Абигайль считала, что разум ее действует отлично, как и всегда.
Она поднялась со стульчака, притрусила известью очко туалета и медленно выбралась на солнечный свет. Она содержала туалет в чистоте, но все равно это было одно из тех старых, неуютных мест, которое, как ни старайся, оставалось весьма убогим.
Как будто голос Бога стал нашептывать ей в ухо, когда Крис и Сюзи предложили ей подсоединиться к городскому водопроводу… голос Господа прозвучал снова, когда Молли и Джим предложили ей этот фарфоровый трон с ручкой смыва на боку. Господь действительно  разговаривает с людьми; разве Он не разговаривал с Ноем о ковчеге, о том, какова должна быть его длина и вместимость? Конечно же, он обсуждал с ним все подробности. И Абигайль верила, что и с ней Он разговаривает, но не из пылающего куста или огненного шара, а спокойным, тихим голосом, говорящим: «Абигайль, тебе понадобится твой ручной насос, качающий воду. Можешь наслаждаться электричеством сколько хочешь, Абби, но держи свои керосиновые лампы в полном порядке, а фитили в готовности. И холодный погреб поддерживай так же, как делала это твоя мать. И помни, не позволяй молодежи уговорить тебя согласиться на что-нибудь, что, как ты знаешь, будет против Моей воли, Абби. Они твои дети, но я твой Отец ».
Она остановилась посередине двора, вглядываясь в море растущей кукурузы, которое разбивала только грунтовая дорога, тянущаяся на север. Через три мили от ее дома грунтовка переходила в гудронированное шоссе. Урожай кукурузы в этом году должен быть отличным. Плохо, что некому будет убирать его. Печально было думать, что в этот сентябрь красные комбайны так и останутся стоять в гаражах, грустно, что люди не будут с любовью и радостью трудиться на этой земле. Тоскливо от мысли, что впервые за последние сто восемь лет она не будет наблюдать за тем временем, когда лето в Хемингфорд Хоум перейдет в языческую бесшабашную осень. Абигайль с пронзительной нежностью и любовью принимала это лето, потому что оно было ее последним летом — старая женщина ясно чувствовала это. И не здесь она обретет вечный покой, а где-то далеко на западе, в неизвестной стороне. И это было горько.
Матушка Абигайль прошаркала к качелям, уселась на колесо и стала раскачиваться. Это было старое колесо от трактора, подвешенное здесь ее братом Лукасом в 1922 году. Время от времени меняли веревку, но не само колесо. Теперь оно во многих местах было протертым, обнажая ткань под слоем резины, с заметным углублением посередине, продавленным не одним поколением юных попочек, раскачивавшихся на нем. Под колесом была глубокая канавка в земле, трава давно уже оставила всяческие усилия пробиться здесь, а на толстой ветви, к которой была привязана веревка, давно уже облезла кора, обнажая белую кость дерева. Качели поскрипывали, медленно раскачиваясь, и на этот раз матушка Абигайль заговорила вслух.
— Прошу тебя, Господи, пока еще есть возможность, отведи от меня чашу сию, если Ты можешь. Я так стара, и я боюсь, я так хочу лечь в землю родного края. Я готова отправиться прямо сейчас, если Ты хочешь этого. Воля Твоя будет исполнена, Господи, но Абби всего-навсего уставшая, еле передвигающая ноги старуха-негритянка. Да исполнится воля Твоя.
Ни единого звука, только поскрипывание веревки о ветку и карканье ворон, доносящееся с кукурузного поля. Абигайль прислонила свой морщинистый лоб к морщинистой коре яблони, давным-давно посаженной ее отцом, и горько заплакала.

В ту ночь ей снилось, что она снова поднимается на сцену зала Ассоциации фермеров, молоденькая и хорошенькая Абигайль, на третьем месяце беременности, темное украшение из Эфиопии выделяется на ее кипенно-белом платье. Держа гитару за гриф, она поднимается, поднимается в абсолютной тишине, мысли ее прыгают, как безумные, но над всем господствует одна мысль: «Я, Абигайль Фриментл Троттс, и я хорошо играю и отлично пою. Я не уверена в этом, потому что никто не говорил мне об этом». 
Во сне она медленно поворачивается, ко всем этим белым лицам, сияющим, как луны, она обращается лицом к ярко освещенному залу, к смутному свечению окон, к красному бархатному занавесу, перехваченному золочеными шнурами.
Абигайль цепко держится за одну и ту же мысль и начинает играть «Камень веков». Она играет, раздается ее голос, не нервный и взвинченный, а такой, каким он бывает, когда она поет сама для себя — богатый и сочный, как сам этот свет, и она думает: «Я выиграю у них. С помощью Господа я одержу над ними победу. О мой народ, если ты умираешь от жажды, разве я не высеку воду из камня? Я одержу победу, и Дэвид будет гордиться мной, и мама и папа тоже будут гордиться мной, да и сама я буду гордиться своим поступком, я достану музыку с небес, я добуду воду из камня…» 
И именно в этот момент она впервые увидела его.  Он стоял в дальнем углу, позади всех кресел, скрестив руки на груди. На нем были джинсы и линялая куртка с пуговицами на карманах. На ногах пыльные ботинки со скошенными каблуками, обувь, говорящая о том, что в ней прошагали много миль по грязи и пыли. Лоб его был белым, как свет, к щекам прилила кровь радости и торжества, глаза сверкали голубыми бриллиантами, вспыхивая внутренней радостью и весельем, как будто Отпрыск Сатаны завладел работой Криса Крингла. Презрительная усмешка обнажала зубы, превращаясь в злобный оскал. Зубы были белыми, острыми, ровными, как зубы ласки. Он поднял руки. Обе они были сжаты в кулаки, такие же плотные и твердые, как наросты на яблонях. Ухмылка осталась, торжествующая, идущая из самых его глубин. Из сжатых кулаков закапали капельки крови.
Слова выветрились у Абигайль из головы. Пальцы ее забыли, как надо играть; замер нестройный аккорд, повисла тишина.
— Господи! Господи! — выкрикнула она, но Господь отвернул Свой лик. 
Тогда, с пылающим лицом и сверкающими поросячьими глазками встал Бен Конвей.
— Черномазая сука! —  выкрикнул он. — Что делает эта черная сука на нашей сцене? Никогда еще черномазая дрянь не доставала музыку с небес! И никакая черная мразь не добывала воду из камня! 
Раздались крики яростного согласия. Люди ринулись вперед. Она увидела, как ее муж встал и попытался подняться на сцену. Чей-то кулак заехал ему по губам, откидывая Дэвида назад.
— Оттесните этих грязных ниггеров в конец зала! —  завопил Билл Арнольд, и кто-то толкнул Ребекку Фриментл на стену. Кто-то еще — кажется, Чет Дикон — обмотал красный бархатный занавес вокруг Ребекки, а потом обвязал золоченым шнурком. Он орал:
— Гляньте-ка! Вырядившаяся обезьяна! Разряженная обезьяна! 
Другие бросились к тому месту, где находился Чет Дикон, и все они стали пинать сопротивляющуюся женщину, замотанную в бархат.
— Мама! —  выкрикнула Абигайль.
Гитара вырвалась из ее одеревеневших пальцев и разбилась, упав на сцену, звеня лопнувшими струнами.
Она бешено взглянула на темного мужчину в конце зала, но его машина уже была пущена в ход и набирала обороты; теперь он отправился в какое-то другое место.
— Мама! —  снова выкрикнула она, а затем грубые руки стали стягивать ее со сцены, они забрались ей под платье, лапали ее, щупали, щипали. Кто-то резко, чуть не вывихнув, дернул ее за руку и положил на что-то твердое и горячее.
Голос Бена Конвея прямо ей в ухо:
— Как тебе нравится МОЙ камень веков, черномазая потаскуха? 
В комнате все смешалось. Она видела, как ее отец пытается пробиться к матери, и она увидела белую руку, опускающую бутылку на спинку стула. Раздался звон удара, а затем рваное горло бутылки, вспыхивающее в мягком сиянии керосиновых ламп, вонзилось в лицо ее отца. Она видела, как его выпуклые глаза лопнули, словно виноградины.
Она застонала, и ее мощный крик, казалось, разбил комнату на части, погрузив все в темноту, и снова она была матушкой Абигайль, в возрасте ста восьми лет, слишком старая, Господи, слишком старая (но да исполнится воля Твоя), и она шла по кукурузному полю, мистическому кукурузному полю, не высокому, но простирающемуся на много миль вокруг, затерявшаяся в этом серебряном от лунного света и черном от тени поле. Абигайль слышала, как летний ветерок перешептывается со стеблями, она вдыхала живой запах роста, как вдыхала его всю свою долгую-долгую жизнь (очень часто она Думала, что это растение — кукуруза — ближе всего к жизни, и запах ее был запахом самой жизни, зарождения жизни, и Абигайль трижды выходила замуж и похоронила трех своих мужей: Дэвида Троттса, Генри Хардести и Нейта Брукса. Она принимала в постели трех мужчин, принимала их так, как женщина может принять мужчину, и всегда мысль об этом доставляла ей острое наслаждение: «Бог мой, как мне правится быть сексуальной с моим мужчиной, и как мне нравится, что он желает меня, когда он дает мне то, что дает, чем наполняет меня»  — и иногда на вершине наслаждения она думала о кукурузе, о нежном растении с неглубокими, но широко раскидывающимися корнями, она думала о плоти, а потом о кукурузе, когда все кончалось, и ее муж лежал рядом с ней, запах любви наполнял комнату, запах страсти мужчины, выпущенной в нее, запах соков, созданных ею, чтобы смягчить ему путь, и это был запах зреющей кукурузы, мягкий и нежный, благословенный запах.
И все же Абигайль была испугана и стыдилась такой интимной близости с землей, летом и растущей жизнью, потому что она не была одна. Он  был здесь, рядом с ней, в двух рядках справа или слева от нее, пробираясь позади пли чуть-чуть впереди. Его пыльные ботинки вонзались в плоть земли, причиняя ей боль. Темный мужчина был здесь, он усмехался в ночи, как грозовая молния.
А затем он заговорил, впервые заговорил вслух, и она увидела его тень, отбрасываемую в лунном сиянии, высокую, сгорбленную, гротескную, падающую на рядок, по которому она шла. Его голос напоминал ночной ветер, стонущий среди высохших стеблей кукурузы в октябре, как шуршание самих этих остатков стеблей, когда кажется, что они сами рассказывают о своей кончине. Это был очень вкрадчивый голос. Это был голос рока, погибели, смерти:
— Твоя жизнь в моих руках, старуха-мать. Если ты молишься Богу, попроси Его, чтобы Он забрал тебя прежде, чем ты услышишь мои шаги позади себя. Не тебе доставать музыку с небес, не тебе добывать воду из камня, запомни: твоя жизнь в моих руках. 
А потом она проснулась, проснулась за час до рассвета, и сначала ей показалось, что она описалась в постель, но это была только ночная сырость. Ее высохшее тело содрогалось, каждая клеточка молила об отдыхе.
— Господи Милостивый, пусть минует меня чаша сия. 
Господь не ответил ей. Только ранний утре нн ий ветерок легонько постукивал в рассохшийся оконный переплет. Матушка Абигайль встала, развела огонь в старенькой печурке и поставила на плиту кофейник.
В следующие дни ей предстояло много работы, потому что она ожидала гостей. Хотелось ей спать, или нет, уставала она или нет, но она не была человеком, пренебрегающим компанией, и не собиралась становиться таковым. Но делать все лучше медленно, иначе она может забыть что-то — она о многом забывала теперь — или перепутать.
Первое — нужно было сходить в курятник Адди Ричардсон, а это было очень далеко, четыре или пять миль. Она поймала себя на мысли, уж не собирается ли Бог послать ей орла, чтобы пролететь эти четыре мили, или направить к ней Илию на его огненной колеснице, чтобы подбросить ее по пути.
— Богохульствуешь, — осуждающе сказала она сама себе. — Господь даст силу, а не такси.
Когда были вымыты ее несколько тарелок, она надела башмаки и взяла палку. Даже теперь старая женщина редко пользовалась ею, но сегодня та понадобится матушке Абигайль. Четыре мили туда, четыре мили обратно. Лет в шестнадцать она могла бы порхнуть, туда и пробежать обратный путь, но эта благословенные шестнадцать остались далеко позади.
Старушка пустилась в дорогу в восемь утра, надеясь добраться до фермы Ричардсонов к полудню и переждать там самые жаркие часы. Потом она найдет в себе силы забить несколько кур, а в сумерках отправится обратно. Она не вернется домой до наступления темноты, и от этой мысли матушка Абигайль вспомнила о своем сне, но тот темный человек был еще очень далеко. Ее же гости были намного ближе.
Шла она очень медленно, даже медленнее, чем (так она чувствовала) могла идти, потому что даже в полдевятого утра солнце было уже жарким и мощным. Абигайль не сильно потела — на ее костях осталось не так уж много плота, которая могла бы испускать влагу, — но когда она добралась до почтового ящика. Гуделлов, ей понадобился отдых. Она присела в тени дерева и съела несколько фиников. И следа нет ни орла, ни колесницы. Матушка Абигайль хихикнула, затем поднялась, стряхнула крошки с подола своего платья и отправилась дальше. Да, никакого такси. Господь помогает тем, кто сам помогает себе. Но все равно она чувствовала, как все ее суставы ноют, она знала, какой концерт они устроят ей сегодня ночью.
Старушка все сильнее налегала на палку, хотя и боль в запястье начинала давать о себе знать. Ее башмаки, отделанные желтой кожей, покрылись пылью. Лучи солнца падали прямо на нее, и по мере того, как время шло, тень ее становилась все короче и короче. В это утро матушка Абигайль увидела больше диких животных, чем за всю свою жизнь: лису, енота, дикобраза. Повсюду были вороны, они каркали, кружили в небе. Если бы она слышала, как Стью Редмен и Глен Бейтмен обсуждали причудливость — им это казалось причудливостью, — с которой супергрипп уничтожал одни виды животных, оставляя другие в покое, она рассмеялась бы. Он уничтожил домашних животных и оставил диких, это же так просто и ясно. Некоторые виды домашних животных были сохранены, но и это было общим правилом — болезнь унесла людей и их лучших друзей. Грипп уничтожил собак, но не тронул волков. Потому что волки были дикими, а собаки нет.
Огненный шнур боли вонзился в ее бедра, под колени, в лодыжки, в запястья, которыми она опиралась на палку. Она шла и разговаривала со своим Господом, иногда мысленно, иногда вслух, не видя в этом особой разницы. Матушка Абигайль снова стала вспоминать свое прошлое. Конечно, 1902 год был самым лучшим. После этого время, казалось, ускорило свой бег, страницы некоего огромного календаря переворачивались без остановки. Жизнь тела прошла так быстро… как же оно могло так устать от жизни?
У нее было пятеро детей от Дэвида Троттса, одна из них, Мейбл, поперхнувшись кусочком яблока, умерла на заднем дворе старого дома. Абби развешивала белье, завернула за дом и увидела ребенка, лежащего на спине, вцепившегося в горло и посиневшего от удушья. Она наконец-то вытащила этот кусок яблока, но к тому времени маленькая Мейбл была уже застывшей и холодной, единственная девочка, рожденная ею, и единственный ее ребенок, умерший от несчастного случая.
Теперь матушка Абигайль отдыхала в тени забора фермы Науглерсов, а в двухстах ярдах впереди грунтовая дорога уступала место гудронированному шоссе — это было то место, в котором Фриментл-роуд переходила в Полк Каунти-роуд. От жары над шоссе поднималось марево, а над горизонтом словно разливалась ртуть, сверкающая, как вода в миражах. В жаркий день всегда видна эта ртуть на самом горизонте, но невозможно добраться до нее. Или, по крайней мере, она  никогда не добиралась.
Дэвид умер в 1913 году от простуды, не слишком-то отличающейся от этой, которая унесла столько жизней. В 1916 году, когда ей было тридцать четыре, Абигайль вышла замуж за Генри Хардести, чернокожего фермера из округа Уилер на севере. Он специально приезжал, чтобы сделать ей предложение. Генри был вдовцом с семью детьми на руках. Все они, кроме двоих, уже выросли и разъехались кто куда. Генри был на семь лет старше Абигайль. Он подарил ей двух мальчиков, пока его трактор не опрокинулся и не убил его в конце лета 1925 года.
Через год после этого она вышла замуж за Нейта Бруса, и люди сплетничали по этому поводу — о да, люди сплетничали, как они любили почесать языками, вроде бы им больше нечего было делать. Нейт был наемным работником на ферме Генри Хардести, и он стал для нее хорошим мужем. Возможно, не таким нежным и мягким, как Дэвид, и уж, конечно, не таким упрямым, как Генри, но все же хорошим мужчиной, который чаще всего поступал так, как она говорила ему. Когда женщина переходила определенный возрастной рубеж, приятно было осознавать, кто  держит все в своих руках.
Шесть ее сыновей подарили ей урожай из тридцати двух внуков. А те, в свою очередь, насколько ей было известно, собрали урожай из девяноста одного правнука, а ко времени эпидемии супергриппа у нее уже появилось три праправнука. Их было бы еще больше, если бы девчонки не применяли противозачаточные таблетки. Казалось, что для них секс был всего лишь еще одной игрой. Абигайль испытывала к ним чувство жалости, но никогда не говорила об этом. Это было делом Господа судить, совершают ли они грех, принимая эти таблетки (и уж никак не того сутулого старика из Ватикана — матушка Абигайль всю свою жизнь принадлежала к методистской церкви и гордилась тем, что никогда не связывалась с этими католиками, в чьих жилах текла рыбья кровь), но Абигайль прекрасно знала, что именно они теряют: экстаз, приходящий, когда ты стоишь на самом пороге Долины Теней, экстаз, который приходит, когда ты полностью отдаешь себя мужчине и Богу, когда ты говоришь, что Его воля будет исполнена, и Воля  исполняется: конечный экстаз любви при встрече с Господом, когда мужчина и женщина открывают для себя древний грех Адама и Евы, только теперь уже омытый и освященный Кровью Агнца.
О, какой хороший день…
Ей хотелось пить, старушка хотела очутиться дома в своем любимом кресле-качалке, она желала, чтобы ее оставили в покое. Теперь она уже видела сверкающую под солнцем крышу курятника слева от себя. Еще миля, не больше. Была половина одиннадцатого, не так уж и плохо для такой старой развалины. Она позволит себе подремать, пока вечер не принесет прохладу. В этом нет никакого греха. Особенно в ее возрасте. Абигайль брела по обочине, ее башмаки покрылись толстым слоем дорожной пыли.
Что ж, у нее было много детей, чтобы благословить ее старость, а это уже кое-что. Были такие, как, например, Линда и ее не стоящий доброго слова торгаш муж, которые не навещали ее совсем, но были и такие, как Молли и Джим, Кэти и Дэвид, достаточно, чтобы перевесить тысячи Линд и их ничтожных мужей-торгашей, стучащиеся из двери в дверь в надежде продать свои безделушки. Последний из ее братьев, Люк, умер в 1949 году, в возрасте восьмидесяти с чем-то лет, а последний из ее детей, Сэмюел, в 1974-м, в возрасте пятидесяти четырех. Она пережила всех своих детей, а ведь так не должно было быть, но все выглядело так, будто у Господа были свои собственные планы на ее счет.
В 1982 году, когда Абигайль исполнилось сто лет, ее фото поместили в омахской газете и прислали телерепортера отснять о ней репортаж. «Чему вы приписываете свое долголетие?» — спросил её паренек и был разочарован ее отрывистым, лаконичным ответом: «Богу». Они хотели услышать о том, что она питалась медом, воздерживалась от жареной свинины или о том, что она держала ноги выше головы во время сна. Но ничего подобного она не делала, так зачем же лгать? Господь дает жизнь, и Он же забирает ее по собственному желанию.
Кэти и Дэвид подарили ей телевизор, чтобы она смогла посмотреть на себя, и она получила письмо от президента Рейгана (самого уже далеко не в юном возрасте) с поздравлением по поводу ее «столь преклонного возраста», как бы подтверждая тот факт, что не зря она столько лет голосовала за республиканцев. А за кого же ей еще было голосовать? Рузвельт и вся его команда были коммунистами. И когда она перевалила за вековой рубеж, городок Хемингфорд Хоум отменил ей налоги «навечно» по тому же самому случаю, по какому поздравил ее и Рональд Рейган. Ей вручили документ, подтверждающий, что она самый старый житель Небраски, как будто это было то, ради чего растут маленькие дети. Отмена налогов — это здорово, даже если все остальное глупости чистейшей воды, — если бы они не сделали этого, она потеряла бы и тот клочок земли, который у нее остался. Большую часть земли она потеряла уже давным-давно; состояние Фриментлов и мощь Ассоциации фермеров достигли наивысших пределов в тот волшебный 1902 год и с тех пор пошли под уклон. Осталось всего только четыре акра. Остальное было отобрано либо в счет налогов, либо продано в счет погашения долга… и большинство продаж было совершено ее собственными сыновьями, и ей стыдно было признаться в этом.
В прошлом году она получила бумагу из какой-то нью-йоркской фирмы, называющейся «Американское гериатрическое общество». В бумаге говорилось, что она занимает шестое место среди старейших жителей Америки и третье среди женщин. Самый старый из ныне живущих — некий мужчина из Санта-Розы, штат Калифорния. Этому приятелю из Санта-Розы было сто двадцать два года. Матушка Абигайль попросила Джима вставить это письмо в рамочку и прибить на стену рядом с письмом президента. Джим исполнил ее просьбу только в феврале нынешнего года. Теперь, подумав об этом, она вспомнила, что именно тоща в последний раз видела Джима и Молли.
Абигайль добралась до фермы Ричардсонов. Почти лишившись сил, она прислонилась к ограде и с тоской посмотрела на дом. Внутри должно быть прохладно, прохладно и хорошо. Она чувствовала, что может простоять прислоненной целую вечность. Но прежде ей нужно кое-что сделать. Очень много животных погибло от этой болезни — лошади, собаки, крысы, — и ей нужно было выяснить, входили ли куры в это число. Было бы иронией судьбы, если бы оказалось, что она проделала весь этот долгий и утомительный путь ради мертвой птицы.
Она побрела к курятнику, пристроенному к сараю, и остановилась, услышав доносящееся изнутри кудахтанье. А через мгновение раздался раздраженный крик петуха.
— Отлично, — пробормотала старушка. — Очень хорошо.
Она уже разворачивалась, когда увидела тело, распластавшееся на охапке дров с рукой, схватившейся за горло. Это был Билл Ричардсон, свояк Адди. Тело его было истерзано дикими животными.
— Бедняга, — пробормотала Абигайль, — Бедный, несчастный человек. Сонмы ангелов будут петь тебе погребальные песни, Билли Ричардсон.
Она направилась к прохладному, манящему дому. Казалось, что до него еще целые мили пути, хотя на самом деле нужно было только пересечь двор. Абигайль не была уверена, что сможет сделать это: она теряла последние силы.
— Да будет исполнена воля Господня, — сказала она и пошла вперед.

Солнце светило в окно гостиной, в которой матушка Абигайль прилегла и заснула, едва сбросив башмаки. Очень долго она никак не могла понять, почему так ярко светит солнце; такое же же чувство было и у Ларри Андервуда, когда он проснулся у каменной стены в Нью-Гэмпшире.
Старушка села, при этом каждая клеточка ее натруженного тела застонала.
— Боже Милостивый, я же проспала весь день и всю ночь!
Если это так, то как же сильно она устала. У нее так занемели ноги, что понадобилось почти десять минут, чтобы встать с кровати и спуститься вниз, в ванную; и еще десять минут, чтобы обуться. Ходьба превратилась в пытку, но она знала, что ей необходимо расхаживаться. Если она не сделает этого, то онемение поселится в ней жгучей болью тысячи иголок.
Прихрамывая, матушка Абигайль отправилась к курятнику, вошла внутрь, морщась от жары, запаха фекалий и летающего пуха. Снабжение водой здесь было автоматическим, она подавалась из артезианского колодца Ричардсона самотечным насосом, но большая часть корма уже была съедена, да и от жары много птиц погибло. Самые слабые голодали уже давным-давно или были заклеваны до смерти и лежали на загаженном полу, словно маленькие комочки тающего снега.
Большинство выживших птиц с приходом старушки забило крыльями, но те, которые высиживали яйца, только мигали, наблюдая за ее продвижениями, глупыми птичьими глазками. Было так много болезней, уносящих кур на тот свет, и Абигайль боялась, что супергрипп убьет их, но птицы выглядели вполне здоровыми. Господь позаботился об этом.
Абигайль выбрала трех самых жирных и завернула им головы под крыло. Птицы немедленно заснули. Старушка положила их в сумку, но поняла, что слишком слаба, чтобы поднять ее. Ей пришлось волочить сумку по полу.
Остальные куры внимательно наблюдали за ней со своих насестов, пока старуха не ушла, а потом снова принялись кудахтать — видимо, жалуясь на плохой корм.
Было уже почти десять часов утра. Матушка Абигайль присела на скамью поразмыслить. Ее первоначальное решение вернуться домой в сумерки по-прежнему казалось наилучшим. Она потеряет день, но госта ее еще в дороге. Она сможет использовать этот день на то, чтобы позаботиться о курах и отдохнуть.
Теперь ее тело немного лучше слушалось ее, а в груди зарождалось незнакомое, но довольно приятное чувство беспокойства. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это был… она была голодна. В это утро она действительно была голодна,  слава Богу, а сколько времени прошло уже с тех пор, как она ела только лишь в силу привычки? Последнее время она была всего лишь как истопник паровоза, подбрасывающий уголь в топку, не больше. Но когда она отрубит головы трем курицам, то посмотрит, что там осталось у Адди в кладовке, и, благодарение Господу, она насладится  найденным. Видишь, говорила она сама себе, Богу лучше знать. Это благословенное подтверждение, Абигайль, подтверждение. Это знак.
Задыхаясь, она подтащила сумку к бревну, стоящему между дровяным сараем и загоном для скота. Внутри дровяного сарая она нашла топорик, висящий на колышке, сняла его и снова вышла во двор.
— А теперь, Господи, — сказала матушка Абигайль, стоя над сумкой и глядя в безоблачное летнее небо, — ты дал мне силы дойти сюда, и я верю, что Ты дашь мне силы вернуться назад. Твой пророк Исайя говорит, что если мужчина или женщина верят во Всевышнего, то они могут взлететь на небо на крыльях орла. Я не слишком много знаю об орлах, Господи, кроме того, что это самые хищные птицы с отличным зрением, но вот здесь в моей сумке лежат три курицы, я бы хотела отрубить им головы, но так, чтобы сделать это не своими собственными руками. Да свершится воля Твоя. Аминь.
Старушка приподняла сумку и встряхнула содержимое. Одна из кур до сих пор держала голову под крылом и спала. Две другие лениво трепыхались. В сумке было темно, и куры, видно, считали, что наступила ночь. Глупее куриц были только нью-йоркские демократы.
Абигайль достала первую курицу и положила ее на колун, прежде чем та догадалась, что ее ожидает. Собрав все силы, старая женщина опустила топорик, морщась, как обычно, когда лезвие, несущее смерть, глухо ударилось о дерево. Куриная голова упала в пыль. Обезглавленная птица, разбрызгивая кровь, заметалась по двору Ричардсонов, дико размахивая крыльями. Немного погодя несчастная пища поняла, что мертва, и бездыханно распласталась в пыли. Куры-несушки и нью-йоркские демократы, Боже мой, Боже мой.
Матушка Абигайль доделала работу до конца, и все ее беспокойство по поводу того, что у нее что-нибудь не получится или она поранит сама себя, оказались напрасными. Господь услышал ее молитву. Три отличные курицы, теперь ей оставалось добраться с ними до дома.
Она сложила тушки в сумку и повесила топорик на место. Затем отправилась в дом в поисках съестного.

Она задремала, пережидая дневную жару, и ей приснилось, что гости ее почти совсем рядом; они были на юге от Йорка, ехали в пикапе. Их было шестеро. Один из них глухонемой. Но все равно очень сильный мальчик. Он был одним из тех, с кем ей необходимо поговорить.
Старушка проснулась в половине четвертого, тело немного затекло, но все равно она чувствовала себя отдохнувшей и свежей, Следующие два с половиной часа она потрошила кур, отдыхая, когда пальцы начинали слишком сильно ныть, а затем снова принималась за работу. Во время работы она пела гимны — «Семь врат города (Аллилуйя Господу)», «Доверься и повинуйся» и ее любимый «В саду Эдема».
Когда она разделалась с последней курицей, каждый палец ее рук невыносимо ныл, а дневной свет приобретал ту спокойную золотистую окраску, которая означала приближение сумерек. Теперь уже конец июля, а значит, дни становятся короче.
Старая негритянка вошла в дом и снова перекусила. Хлеб засох, но не заплесневел — никакая плесень не посмеет сунуть свое зеленое обличье на кухню Адди Ричардсон, — и еще Абигайль нашла полбаночки арахисового масла. Она съела бутерброд и сделала еще один, положив его в карман платья на тот случай, если проголодается в дороге.
Было уже двадцать минут седьмого. Взяв сумку, Абигайль вышла из дома и осторожно спустилась по ступеням крыльца.
Тяжко вздохнув, она произнесла:
— Я ухожу, Господи. Возвращаюсь домой. Я пойду медленно, не думаю, что доберусь раньше полуночи, но Книга говорит, что страх — это не ужас полуночи и не томленье полудня. Я выполняю Твою волю как только могу. Пойдем со мной, пожалуйста. Ради всего святого. Аминь.
К тому времени, когда она дошла до того места, где шоссе переходило в грунтовую дорогу, стояла уже кромешная тьма. Звенели цикады, где-то в низине надрывались лягушки. В небе висела огромная красная луна, но она изменит свой цвет, как только поднимется выше.
Старушка присела отдохнуть и съесть половину бутерброда с ореховым маслом (она бы смазала его еще и черносмородиновым желе, чтобы скрасить не слишком приятный вкус, но Адди держала все свои припасы в потребе, а туда вело слишком много ступеней). Сумка лежала рядом с ней. Все тело матушки Абигайль болело, казалось, что силы вот-вот покинут ее, а ведь ей еще идти мили две с половиной… но она чувствовала странное возбуждение. Сколько уже прошло лет с тех пор, когда она в последний раз выходила в темень ночи под покрывало из звезд? Они сияли ярко, как и всегда, и если удача будет сопутствовать ей, то она увидит падающую звезду и загадает желание. Теплая ночь, звезды, луна, только что поднявшая свой прекрасный красный лик над горизонтом, все это снова навеяло воспоминания о ее девичестве, со всеми его мечтаниями и чаяниями, желаниями, возвышенной уязвимостью, стоящей на грани мистерии. О да, она была когда-то девочкой. Были люди, не верившие в это, такие, которые не могли бы поверить и в то, что огромная секвойя когда-то была тоненьким зеленым росточком. Но к тому времени матушка Абигайль уже была девушкой, ее детские ночные страхи немного поблекли, а взрослые страхи, приходящие по ночам, когда все вокруг безмолвствует и можно услышать внутренний голос души, эти страхи были еще впереди. В этот краткий промежуток ночь была благоухающей загадкой, временем, когда, глядя в звездное небо и прислушиваясь к ветерку, приносящему такие пьянящие запахи, ощущаешь себя приближенным к биению сердца самой Вселенной, любви и жизни. Кажется, что вечно будешь молодым, и что… Твоя жизнь в моих руках. 
Вдруг последовал резкий рывок сумки, заставивший подпрыгнуть ее сердце.
— Привет! — выкрикнула старушка надтреснутым, дрожащим старушечьим голосом и подтянула сумку к себе.
Раздалось тихое рычание. По дороге, по самой обочине кралась огромная коричневая ласка. В ее глазах, уставившихся на старушку, отражался кровавый диск луны. К ласке присоединялись другие зверьки, их становилось все больше и больше.
Абигайль взглянула на другую сторону дороги и увидела, что дорога просто кишит всяким зверьем. На нее уставились десятки злобных, выжидающих глаз. Они почуяли запах кур из сумки. «Как же могло собраться такое несметное количество вокруг меня?» — подумала матушка Абигайль со все возрастающим страхом. Однажды в детстве ее покусала ласка; Абби залезла под крыльцо Большого Дома, чтобы достать красный резиновый мяч, закатившийся туда, и что-то, показавшееся Абби огромной пастью иголок, впилось ей в руку. Не сама боль, а внезапная агрессия, агония, ворвавшаяся в обычный ход вещей, заставили ее закричать. Она отдернула руку, а ласка повисла на ней, коричневый мех зверька был закапан кровью, туловище ее раскачивалось из стороны в сторону, как гибкая змея. Абигайль кричала, размахивая рукой, но ласка не отцеплялась: казалось, она стала неотъемлемой частью девочки.
Ее братья, Мики и Мэтью, тоже были во дворе; отец стоял на крыльце, перелистывая каталог заказов. Все они бросились к ней, и на секунду застыли от вида Абигайль, которой тогда было двенадцать лет, мечущейся по двору, и ласки, свисавшей с ее руки, как меховая накидка, и дрыгающей задними лапами, ища опору в воздухе. Кровь фонтаном разбрызгивалась по платью, ногам и туфлям девочки.
Именно отец Абигайль первым пришел в себя. Выдернув полено из поленницы, он закричал: «Стой спокойно, Абби!»  Его голос, голос непререкаемого приказа, пробился сквозь кружение и бормотание паники в ее уме, когда уже ничего другое не могло помочь. Она замерла, и полено полетело со свистом, боль пронзила ее руку до самого плеча (девочка была уверена, что у нее сломалась кость), и тогда это коричневое Нечто, вызвавшее такую боль и удивление — в течение нескольких ужасных мгновений эти два чувства слились в одно неразделимое целое, — оказалось на земле, мех слежался от ее крови, и, когда Мики, подпрыгнув, приземлился на обе нот, раздался ужасный предсмертный хрустящий звук, напоминающий звук разгрызаемого леденца, и если зверек не испустил дух раньше, то теперь был мертв наверняка. Абигайль не потеряла сознание, но разразилась истошными, истеричными рыданиями.
И тут с бледным, испуганным лицом подбежал Ричард, старший брат. Они с отцом обменялись взглядами.
— Никогда в жизни не видел, чтобы ласка вытворяла что-либо подобное, — заметил Джон Фриментл, обнимая рыдающую дочь за плечи. — Слава Богу, что этого не видела твоя мать.
— Возможно, эта ласка бе… — начал было Ричард.
— Закрой-ка лучше рот, — выпалил отец, прежде чем Ричард успел продолжить. Голос его был одновременно испуганным и дрожащим от гнева. И Ричард действительно  закрыл рот — захлопнул его так быстро и с такой силой, что Абби услышала щелчок, А затем отец обратился к ней;
— Давай-ка пойдем к насосу, Абигайль, дорогая, и смоем всю эту грязь.
И только через год Люк поведал ей, что же ее отец не хотел, чтобы Ричард произнес вслух: что ласка, вне всякого сомнения, должна была быть бешеной, раз уж она сотворила такое, и если бы это было правдой, то она, Абигайль, умерла бы страшной смертью, это было бы одной из самых ужасных пыток, известных человечеству; но ласка не была бешеной, рана затянулась, не оставив следа. Но все равно с того дня и поныне Абигайль боялась этих зверьков так, как некоторые люди боятся крыс и пауков. Вот если бы грипп забрал их,  а не собак! Но этого не произошло, и она была…
Твоя жизнь в моих руках. 
Один из зверьков бросился вперед и резко рванул сумку.
— Эй! — выкрикнула старушка. Ласка отпрыгнула назад, казалось, она скалилась, клочок материи свисал из ее пасти. 
Он  послал их — темный человек.
Ужас охватил ее. Теперь вокруг собралось уже не менее сотни хищников, серые, коричневые, черные, все они принюхивались к курам, лежащим в сумке. Они заполонили обе стороны дороги, прыгая друг на друга, желая добыть то, что унюхали.
Мне придется отдать добычу. Все было напрасно. Если я не отдам им кур, от разорвут меня на куски. Все было зря. 
В темноте разума Абигайль возникла злорадная ухмылка темноликого, она видела его сжатые кулаки, из которых сочилась кровь.
Еще один рывок сумки. И еще один.
Ласки с противоположной стороны дороги теперь подкрадывались к ней, извиваясь брюхами в пыли. Их маленькие, злобные глазки сверкали, как льдинки в лунном свете.
Но кто верит в Меня, смотрите, он не погибнет… ведь Я поставил на нем Мою отметину, Мой знак, и ничто не прикоснется к нему… он Мой, сказал Господь… 
Абигайль остановилась, все еще дрожа от страха, но теперь уже уверенная в том, что ей необходимо сделать.
— Убирайтесь прочь! — выкрикнула старушка. — Правильно, это куры, но они предназначены для моих гостей! А теперь прочь  все!
И они отступили. Казалось, в их маленьких глазках промелькнуло беспокойство. И внезапно они исчезли, растворились, как тающий дым. «Чудо», —  подумала матушка Абигайль, и благоговение и благодарность Господу наполнили все ее существо. Затем, совсем неожиданно, она похолодела.
Где-то далеко на западе, за Скалистыми горами, которых не было видно даже на горизонте, она почувствовала, как глаз — некий сверкающий Глаз — внезапно открылся и, разыскивая, повернулся к ней. Так же четко, как если бы он говорил вслух, она услышала:
— Кто здесь? Это ты, старуха? 
— Он знает, что я здесь, — прошептала она в ночи. — Помоги мне, Господи. Помоги мне сейчас, помоги всем нам.
Волоча сумку, она снова пошла к дому.

Они появились два дня спустя, 24 июля. Она не успела сделать все приготовления, как собиралась; снова матушка Абигайль чувствовала себя полностью разбитой и истощенной, способной только еле-еле передвигаться, испытывая боль во всем тепе, она с трудом даже набирала воду из колодца. Она проспала почти весь день после эпопеи с курами и борьбы с полчищем ласк. Ей снилось, что она находится в прохладном месте высоко в горах, где-то посередине Скалистых гор, на запад от шоссе № 6, серпантином вьющегося между высокими скалистыми стенами, затенявшими этот провал весь день, куда солнце заглядывало только на полчаса с одиннадцати сорока пяти до двенадцати пятнадцати. В ее сне стояла кромешная тьма — ни сияния луны, ни проблеска звезды. Где-то завывали волки. Внезапно в этом мраке открылся Глаз, устрашающе поворачиваясь из стороны в сторону, в то время как ветер тоскливо завывал в соснах и голубых горных елях. Это был он, и он искал ее.
Матушка Абигайль очнулась после этого продолжительного, томительного сна менее отдохнувшей, чем когда ложилась, и снова она молила Господа освободить ее или, по крайней мере, изменить направление, которое Он предназначил для нее.
На юг, север или восток, Господи, и я покину Хемингфорд Хоум, вознося Тебе молитвы. Но только не на запад, только не к тому темному человеку. Скалистых гор недостаточно, чтобы разделить нас и его. Пусть лучше между нами станут Анды. 
Но какая разница. Позже или раньше, когда этот человек почувствует в себе достаточно сил, он отправится на поиски тех, кто будет противостоять ему. Если не в этом году, то в следующем. Собаки исчезли, их унес грипп, но высоко в горах остались волки, готовые услужить Отпрыску Сатаны.
И не только волки готовы были служить ему.

Утром того дня, когда прибыли ее гости, матушка Абигайль начала растапливать печь в семь утра. Господь ниспослал ей прохладный, облачный день, первый за несколько недель. К вечеру, скорее всего, пойдет дождь. По крайней мере, бедро, сломанное ею в 1958 году, предсказывало дождь.
Сначала матушка испекла пироги, положив в них консервированную начинку, хранящуюся на полках ее кладовой, свежий ревень и клубнику из сада. Клубника, слава Богу, только что поспела, и приятно было сознавать, что она не пропадет зря. От самого факта, что она готовит еду, матушка почувствовала себя намного лучше, потому что куховарила всю свою жизнь. Черничный пирог, два с ревенем и клубникой и один яблочный. Ароматы стряпни наполнили утреннюю кухню. Абигайль разложила пироги охлаждаться на подоконники — так она делала всю свою жизнь.
Она замесила самое воздушное тесто, какое только могла, хотя без свежих яиц сделать это было крайне трудно — ведь были же яйца в курятнике, и некого винить, кроме самой себя. С яйцами или без оных, но к полудню маленькая кухонька с покатым полом, покрытым поблекшим линолеумом, наполнилась запахом жареных кур. Они отлично прожарились, поэтому старушка с удовлетворением поплелась на крыльцо, используя смятую газету в качестве опахала.
Куры получились именно такими, что лучшего и желать нельзя. Один из этих парней сорвет дюжины две сахарных початков кукурузы, так что они отлично поедят на воздухе.
Положив кур на бумажное полотенце, она вышла на заднее крыльцо с гитарой, уселась и начала играть. Она спела все свои любимые гимны, ее высокий дрожащий голос парил в неподвижном воздухе.

Наш путь опасен и тернист, 
Род человеческий страдает, 
И только тот, кто сердцем чист, 
На Иисуса уповает. 
Сын Человеческий, приди, 
Людей от скверны огради! 

Музыка показалась ей настолько прекрасной (хотя слух у нее упал до такой степени, что она никогда не была уверена, хорошо ли настроена ее гитара), что матушка Абигайль сыграла еще одни гимн, и еще один, и еще.
Матушка начала было наигрывать «Мы отправляемся к Сиону», когда услышала звук мотора, приближающийся с севера по Полк Каунти-роуд. Она перестала петь, но ее пальцы машинально перебирали струны гитары, пока она прислушивалась, склонив голову набок. Приехали, да, Господи, они отыскали дорогу, и теперь она уже видела пенистый шлейф пыли, поднимаемый грузовичком, когда тот поехал по грунтовой дороге и остановился перед воротами у ее домика. Огромное, приветственное волнение наполнило все ее существо, матушка Абигайль обрадовалась, что надела свое лучшее платье. Она зажала гитару коленями и прищурила глаза, хотя солнца по-прежнему не было.
Теперь гул мотора стал громче, а через мгновение, в просвете…
Да, она увидела машину — старенький «шевроле», фермерский грузовичок-пикап, ехал очень медленно. Кабина была полна: судя по всему, там находилось четверо (она, несмотря на свои сто восемь лет, по-прежнему хорошо видела вдаль), а еще трое в кузове, они стояли, вглядываясь в дорогу поверх кабины. Матушка увидела худого светловолосого мужчину, рыженькую девушку, а посередине… да, это был он, мальчик, который только учился быть мужчиной. Темные волосы, овальное лицо, высокий лоб. Он увидел ее, сидящую на пороге, и стал неистово размахивать рукой. Через мгновение и светловолосый повторил его жест. Рыженькая девушка только смотрела. Матушка Абигайль подняла руку и помахала в ответ.
— Слава Господу, что он привел их сюда, — хрипло пробормотала она, Теплые ручейки слез покатались по ее щекам. — Господь мой, благодарю тебя за это.
Пикап, громыхая и поскрипывая завернул во двор. За рулем сидел мужчина в соломенной шляпе с голубым бархатным околышем и пером, воткнутым за ткань.
— И-и-и-и-хо! —  выкрикнул он и замахал рукой. — Здравствуй, матушка! Нику казалось, что ты можешь быть здесь, здесь ты и оказалась! И-и-и-и-хо! —  Он нажал на сигнал. Рядом с ним сидел мужчина под пятьдесят, женщина того же возраста и маленькая девчушка в красном вельветовом комбинезоне. Девчушка стеснительно размахивала ручкой, большой палец второй руки был засунут в ротик.
Паренек с повязкой на глазу и темными волосами — Ник — выпрыгнул их кузова грузовичка даже раньше, чем тот полностью остановился. Ему удалось удержать равновесие, он выпрямился, а затем медленно направился к ней. Лицо его было серьезным, но здоровый глаз светился радостью. Он остановился на ступеньках крыльца, а затем зачарованно огляделся вокруг… на двор, на дом, на старое дерево с подвешенными на него качелями с сиденьем из старого колеса. Но больше всего он вглядывался в нее.
— Здравствуй, Ник, — сказала она. — Я рада видеть тебя. Благослови тебя Бог.
Ник улыбнулся, теперь уже с трудом сдерживая слезы. Он поднялся к ней по ступеням и взял ее за руки. Матушка Абигайль подставила ему свою морщинистую щеку, и Ник нежно поцеловал ее. Позади них пикап, наконец, остановился, и все вышли во двор. Мужчина, сидевший за рулем, держал девочку в красном комбинезоне, ее правая нога была в гипсе. Ручка ребенка крепко обнимала загорелую шею водителя. Рядом с ним стояла пятидесятилетняя женщина, за ней рыженькая и светловолосый паренек с бородкой. «Нет, не мальчик, — подумала матушка Абигайль, — просто он умственно отсталый». Последним стоял мужчина, ехавший в кабине. Он протирал стекла очков в стальной оправе.
Ник вопросительно смотрел на нее, и старая женщина кивнула головой.
— Ты все правильно сделал, — сказала она. — Господь привел тебя, и матушка Абигайль собирается накормить тебя.
— Добро пожаловать всем!  — добавила она, повышая голос, — Мы не можем оставаться здесь слишком долго, но, прежде чем отправиться в путь, мы отдохнем, преломим вместе хлеб и немного познакомимся друг с другом.
Малышка из своего надежного укрытия поинтересовалась:
— А правда, что вы самая старая женщина в мире?
Матушка Абигайль уперлась рукой в бедро и рассмеялась:
— Может быть, и так, детка. Может быть.

Она попросила их расстелить ее красную скатерть под яблоней, и две женщины, Оливия и Джун, накрыли на стол, пока мужчины ходили за кукурузой. Та варилась не так уж долго, и, хотя у матушки Абигайль не было настоящего масла, зато соли и сливочного маргарина вполне хватало.
Во время еды почти никто не говорил — раздавался лишь звук жующих челюстей и возгласы одобрения и удовольствия. У матушки повеселело на сердце при виде так хорошо управляющихся с пищей людей, и эти люди отдали ей должное. Они сделали ее путешествие на ферму Ричардсонов и борьбу с ласками более чем стоящими. Не то чтобы они были по-настоящему голодны, но если человек целый месяц ест только из банок с консервами, то у него вырабатывается устойчивое пристрастие к чему-либо свежеприготовленному. Сама матушка съела три кусочка курицы, початок кукурузы и небольшой кусок пирога с клубникой и ревенем. Когда все было съедено, она чувствовала себя набитой, как подушка.
Когда все уселись поудобнее и кофе был налит в чашки, водитель — фермер с открытым и честным лицом по имени Ральф Бретнер — сказал ей:
— Это была божественная пища, мэм. Не могу припомнить, когда еще я ел такую вкуснятину. Огромное спасибо.
Остальные согласно забормотали. Ник улыбнулся и закивал головой.
Девчушка спросила:
— Можно я саду к тебе на колени, бабушка?
— Думаю, ты слишком тяжелая, милая, — заметила пожилая женщина, Оливия Уокер.
— Чепуха, — ответила Абигайль. — День, когда я не смогу подержать ребенка на коленях, будет днем, когда меня завернут в саван. Иди сюда, Джина.
Ральф поднес и усадил девочку.
— Когда станет тяжело, скажите мне. — Он пощекотал щечку девочки перышком со шляпы. Малышка прикрыла лицо руками и захихикала:
— Не щекочи меня, Ральф! Не надо щекотать меня.
— Не беспокойся, — ласково ответил Ральф. — Я так наелся, что не в состоянии щекотать кого-нибудь слишком долго. — Он снова уселся.
— Что случилось с твоей ножкой, Джина? — спросила матушка Абигайль.
— Я сломала ее, когда упала с сарая, — ответила Джина. — Дик перевязал ее. Ральф говорит, что Дик спас мне жизнь, — Девочка послала воздушный поцелуй мужчине в очках в стальной оправе. Тот слегка покраснел, закашлялся и улыбнулся.
Ник, Том Каллен и Ральф наткнулись на Дика Эллиса, шедшего по обочине дороги с рюкзаком на спине, когда пересекали Канзас. Дик был ветеринаром. На следующий день, проезжая через маленький городок под названием Линдсборг, они остановились пообедать и услышали слабые крики, доносящиеся из южной часта города. Если бы ветер дул в другую сторону, они бы вообще никогда ничего не услышали.
— Слава Богу, — благодушно произнесла матушка Абигайль, ероша волосы девчушки.
Целые три недели Джина жила одна. Два дня назад она играла на сеновале в сарае своего дяди, когда прогнившие доски рухнули, и девочка провалилась вниз, пролетев сорок футов. Копна сена смягчила ее падение, но она скатилась с нее и сломала ногу. Сначала Дик Эллис был настроен весьма пессимистично по поводу ее шансов на выздоровление. Он сделал ей местную анестезию, чтобы совместить кость; Джина очень сильно похудела, да и общее состояние девочки было настолько ослабленным, что он боялся, как бы это не убило ее (ключевые слова в этом разговоре произносились по буквам, в то время как девочка рассеянно играла с пуговицами платья матушки Абигайль).
Джина качнулась назад с неожиданной для всех скоростью. Ее постоянно тянуло к Ральфу и его забавной шляпе. Громко, но как-то застенчиво Эллис сказал, что самым ужасным было то, что рядом с девочкой никого не было.
— Конечно, — согласилась Абигайль. — Если бы вы не нашли ее, она бы просто скончалась.
Джина зевнула, глаза у нее были осоловелые, сонные.
— Давайте я возьму ее, — произнесла Оливия Уокер.
— Отнеси ее в маленькую комнату в конце коридора, — сказала Абигайль. — Можешь спать с ней, если хочешь. А эта другая девушка… как ты говоришь тебя зовут, милочка? У меня просто вылетело из головы.
— Джун Бринкмейер, — ответила рыженькая.
— Ты можешь спать со мной, Джун, если, конечно, не возражаешь. Кровать недостаточно просторна для двоих, и я не думаю, что тебе так уж хочется спать с такой старой вешалкой, как я, но можно снять матрац с чердака, если его еще не сожрала моль. Один из наших мужчин поможет тебе.
— Конечно, — тут же вызвался Ральф.
Оливия унесла уже засыпающую Джину в кровать. Кухня, переполненная людьми больше, чем за многие годы, погружалась в сумерки. Кряхтя, матушка Абигайль поднялась на ноги и зажгла три керосиновые лампы, поставив одну из них на стол, вторую на плиту (железная печка теперь остывала, потрескивая), а третью на подоконник веранды. Темнота отступила прочь.
— Возможно, старинные времена самые лучшие, — внезапно произнес Дик, и все посмотрели на него. Он покраснел и снова закашлялся, но Абигайль только засмеялась.
— Я хочу сказать, — несколько напористо продолжил Дик, — что первая домашняя еда, съеденная мною с… с тринадцатого июня, кажется так. День, когда отключилось электричество. И потом, я же готовил сам. То, что у меня получалось, с трудом можно назвать, домашней стряпней. Моя жена, теперь уже… она была отличной поварихой. Она… — Он замолчал.
Вернулась Оливия.
— Моментально заснула, — сообщила она. — Девочка очень устала.
— Вы сами пекли хлеб? — спросил Дик матушку Абигайль.
— Конечно. Всегда. Конечно, это не дрожжевой хлеб, дрожжи уже закончились. Но есть ведь и другие сорта.
— Я так соскучился по хлебу, — просто и откровенно сказал он. — Элен… моя жена… обычно она пекла хлеб два раза в неделю. Теперь, кажется, это единственное, что мне нужно. Данте мне три кусочка хлеба, немного клубничного джема, и, мне кажется, я смогу умереть счастливым.
— Том Каллен устал, — внезапно произнес Том, — Б-О-Ж-Е, как я устал. — Он зевнул так, что у него хрустнули челюсти.
— Ты можешь устроиться на ночлег в сарае, — сказала Абигайль, — Там немного затхло, зато сухо.
Несколько секунд они прислушивались к монотонному шуршанию дождя, который шел уже почти целый час. В одиночестве это был бы очень тоскливый звук. В компании же он был приятным, таинственным, сближающим и сплачивающим их всех вместе. Вода, бормоча в оцинкованных водостоках, стекала в дождевую бочку, которую Абби до сих пор держала около дома. Откуда-то издалека — скорее всего, из Айовы — доносились раскаты грома.
— Надеюсь, у вас есть все необходимое для ночлега? — спросила матушка Абигайль.
— Все, что нужно, — ответил Ральф. — Мы справимся сами. Пойдем, Том. — Он встал.
— Как ты думаешь, — остановила его Абигайль, — может быть, вы с Ником задержитесь немного со мной, Ральф?
Ник сидел за столом, напротив всех, в противоположном углу от ее кресла-качалки. «Можно подумать, — размышляла она, — что если человек не может говорить, значит, он обязательно потеряется в комнате, набитой людьми, что он просто исчезнет из вида». Но было в Нике нечто такое, что опровергло это расхожее мнение. Он сидел очень тихо и спокойно, следя за ходом беседы, его лицо реагировало на каждое произнесенное слово. Это лицо было открытым и умным, но слишком скрытным для такого молодого человека. Во время беседы матушка Абигайль несколько раз замечала, как люди смотрят на него, будто Ник мог подтвердить то, что он или она сказали. Они прекрасно понимали его. И несколько раз она подметила, что он встревоженно и озабоченно всматривается через окно в ночную темень.
— Вы можете помочь мне достать этот матрац? — вежливо спросила Джун.
— Мы с Ником сделаем это, — вставая, произнес Ральф.
— Я не могу отправиться в этот сарай один, — сказал Том. — Клянусь, нет!
— Я пойду с тобой, — откликнулся Дик. — Мы возьмем с собой лампу и соорудим постель — Он встал. — Еще раз спасибо, мэм. Не могу выразить, насколько все было вкусно.
Остальные хором присоединились к его словам благодарности. Ник и Ральф принесли матрас, оказавшийся почти целым. Том и Дик (нуждающиеся только в Гарри, чтобы дополнить троицу, подумала матушка Абигайль) отправились в сарай. Вскоре Ник, Ральф и матушка Абигайль остались в кухне одни.
— Не возражаете, если я закурю, мэм? — спросил Ральф.
— Нет, если ты не станешь сбивать пепел на пол. В буфете позади тебя есть пепельница.
Ральф пошел за пепельницей, а матушка Абигайль тем временем рассматривала Ника. На нем была рубашка цвета хаки, голубые джинсы и выцветшая куртка мастерового. Было в нем нечто такое, отчего ей казалось, что она знала его раньше или знала его всегда. Глядя на него, она чувствовала то спокойное знание и некую завершенность, как будто этот момент был уготован самой судьбой. Как будто теперь, в самом конце ее жизни, снова рядом с ней ее отец, Джон Фриментл, высокий, черный и гордый, но теперь в образе этого юного белокожего глухонемого, глядевшего на нее сверкающим выразительным глазом на очень скрытном лице.
Абигайль выглянула в окно и увидела, что свет фонарика переместился на окно сарая и осветил часть двора. Она подумала, до сих пор ли в сарае пахнет коровами. Вот уже года три она не заглядывала в сарай. Не было нужды. Ее последняя корова, Дэзи, была продана в 1975 году, но в 1987 году сарай все еще сохранял коровий дух. Возможно, и до этого дня. Неважно; есть запахи намного хуже.
— Мэм?
Она оглянулась. Теперь Ральф сидел рядом с Ником, держа в руках листок из блокнота и подставляя его поближе к свету лампы. На коленях у Ника лежали блокнот и шариковая ручка. Он все так же пристально смотрел на нее.
— Ник говорит… — Ральф откашлялся, почувствовав неловкость.
— Продолжай.
— В его записке сказано, что ему трудно читать по вашим губам, потому что…
— Кажется, я догадываюсь почему, — прервала она. — Не страшно.
Она встала и порылась в комоде. На второй полочке стояла пластиковая баночка, а в ней в некоей жидкости, как медицинские экспонаты, плавали две вставные челюсти.
Она выловила их и прополоскала в воде.
— Видит Бог, как я их не люблю, — раздраженно заметила она, вставляя протезы. — Нам необходимо поговорить, — продолжила она. — Вы двое здесь вожаки, и нам надо кое-что обсудить и выяснить.
— Ну, — ответил Ральф, — только не я. Я всю жизнь был простым рабочим и фермером. В моей голове больше путаницы, чем ясных мыслей. Ник, вот кто, я думаю, главный.
— Это правда? — спросила она, глядя на Ника.
Ник что-то быстро написал, а Ральф читал это вслух, пока тот продолжал писать; «Да, это была моя мысль отправиться сюда. А насчет главенства я не знаю».
— Мы встретили Джун и Оливию в девяноста милях южнее, — сказал Ральф. — Позавчера, ведь так, Ник? И уже тогда мы направлялись к вам, матушка. Женщины тоже шли на север. Как и Дик. Мы просто объединились.
— А вы встречали других людей? — спросила она.
«Нет, — написал Ник. — Но у меня такое чувство — как и у Ральфа, — что есть другие люди, которые прячутся и следят за нами. Возможно, боятся. Никак не могут оправиться после шока от трагедии».
Абигайль согласно кивнула.
«Дик сказал, что за день до того, как он присоединился к нам, он слышал шум мотоцикла откуда-то с юга. Значит, вокруг есть и другие люди. Я думаю, они пугаются, видя такую группу людей, собравшихся вместе».
— Почему ты пришел сюда? — Ее глаза, спрятанные в лучах морщинок, внимательно и остро смотрели на него.
Ник написал: «Вы мне снились. Дик Эллис говорит, что и ему однажды снился такой сон. А малышка Джина называла вас бабушкой задолго до того, как мы приехали сюда. Она описывала ваш дом. И качели из колеса».
— Благослови ребенка, Господи, — рассеянно произнесла Абигайль. Она взглянула на Ральфа, — А ты?
— Раз или два я видел вас во сне, мэм, — ответил Ральф. Он облизнул губы. — Но чаще мне снился только… только тот другой приятель.
— Какой другой приятель?
Ник написал. Обвел кружком написанное. И передал написанное прямо ей в руки. Матушка Абигайль не очень хорошо видела вблизи без очков, но это она смогла прочитать. Написано было крупными буквами, как те четыре слова, начертанные Господом на стене дворца Валтасара. А эти два слова, обведенные кружком, заставили ее поежится. Она вспомнила о ласках, крадущихся по шоссе, вырывающих у нее из рук сумку своими острыми, как иглы, смертоносными зубами. Она подумала об открывающемся красном глазе, появляющемся в темноте, смотрящем, выискивающем теперь не только старую женщину, но целую группу мужчин и женщин… и маленькую девочку.
Два слова, взятые в кружок: «Темный человек». 

— Мне указано, — сказала матушка Абигайль, складывая листок, расправляя его, затем снова складывая, не обращая внимания на артритную боль, — что мы отправимся на запад. Во сне мне сообщил это Господь Бог. Я не хотела слушать. Я уже старая женщина, единственное, чего я хочу, это умереть на этом клочке земли. Она была собственностью моей семьи в течение ста двенадцати лет, но мне не суждено умереть здесь, так же как и Моисею было суждено повести в Ханаан сынов Израилевых.
Она замолчала. Двое мужчин сосредоточенно смотрели на нее, освещенную светом лампы, а снаружи продолжал идти дождь, медленно и бесконечно. Гроза прошла стороной. «Господи, — подумала старушка, — эти протезы так давят мне на десны. Я хочу снять их и лечь в постель».
— За два года до этой эпидемии мне начали сниться вещие сны. Я всегда видела сны, и иногда они исполнялись. Пророчество — это дар Господа, но каждый способен на это. Моя бабушка называла это сиянием лампы Господней, иногда просто сиянием. В этих снах я видела себя, идущей на запад. Сначала только с кучкой людей, затем их количество росло и росло. На запад, всегда на запад, пока я не увидела Скалистые горы. Получалось так, что нас уже было очень много, человек двести, даже больше. И там были знаки… нет, не предзнаменования Господни, а обыкновенные дорожные указатели, на каждом из них было написано что-то типа «БОУЛДЕР, КОЛОРАДО, 609 МИЛЬ» или «ДОРОГА ВЕДЕТ В БОУЛДЕР».
Она помолчала.
— Эти сны, они пугали меня. Ни одной душе я не рассказывала о них, вот как я была напугана. Я чувствовала себя так, как, должно быть, чувствовал себя Иов, когда Господь заговорил с ним из центра урагана. Я даже пыталась сделать вид, что это все пустячные сны, глупая старуха, бегущая от Бога, совсем как Енох. Но огромная рыба все равно проглотила нас, видите! И если Господь говорит Абби: «Ты должна рассказать»,  то я так и делаю. Я всегда чувствовала, что кто-то должен прийти ко мне, некто особенный, вот так я и поняла, что это время пришло.
Она взглянула на Ника, который внимательно следил за ней своим единственным глазом сквозь дым сигареты Ральфа Брентнера.
— Я сразу узнала тебя, как только увидела, — сказала она. — Это ты, Ник. Господь прикоснулся своим пальцем к твоему сердцу. Но у Него есть и другие пальцы, есть еще и другие люди, они тоже уже в пути, слава Господу. Он тоже дотронулся до них пальцем. Я тоже видела его  во сне, он уже теперь разыскивает нас. Господь простил мне слабость духа, ведь я прокляла этого человека. — Она расплакалась и встала, чтобы выпить воды и успокоиться. Слезы были человеческой слабостью.
Когда она вернулась, Ник что-то писал. Потом он вырвал листок из своего блокнота и передал его Ральфу.
«Я не знаю ничего об участии Бога, но я уверен, что что-то совершается. Все встреченные мною двигались на север. Как будто вы были ответом на все вопросы. Вам снились другие? Дик? Джун или Оливия? А может быть, девочка?»
— Нет, не эта люди, другие. Мужчина, который не очень любит говорить. Беременная женщина. Мужчина приблизительно твоего возраста, который идет ко мне со своей гитарой. И ты, Ник.
«Вы считаете, что нам следует отправиться в Боулдер?»
Матушка Абигайль ответила:
— Это то, чего от нас ожидают. 
Ник бесцельно полистал свой блокнот, а затем написал: «Что вам известно о темном человеке? Вы знаете, кто он?»
— Я знаю, что он собой представляет, но не кто он. Он самый настоящий дьявол во плоти. Все остальные — просто маленькие чертенята. Магазинные воришки, сексуальные маньяки и люди, привыкшие пускать в ход кулаки. Но он соберет их. Он уже собирает свое войско. Он собирает их быстрее, чем это делаем мы. Прежде чем он будет готов к атаке, он соберет вокруг себя много приверженцев. Не только дьяволов, похожих на него, но слабых… одиноких… и тех, кто изгнал Господа из своего сердца.
«Возможно, он не существует на самом деле, — написал Ник. — Может, он просто… — Ник погрыз кончик ручки, размышляя. Наконец он добавил: — … испуганная, худшая часть нас самих. Возможно, нам снится то, что мы боимся совершить».
Читая эти строчки вслух, Ральф нахмурился, но Абигайль сразу же поняла, что хотел сказать Ник. Это напоминало то, о чем говорили современные проповедники, появившиеся на земле за последние двадцать лет. Они говорили, что Сатана не существует в реальности. Существует дьявол, возможно, он возник из первородного греха, но он живет во всех нас, и изгнать его так же невозможно, как и извлечь содержимое яйца, не разбив скорлупы. Согласно интерпретации этих современных проповедников, Сатана превращался в головоломку из тысячи картинок — и каждый человек, будь то мужчина, женщина или ребенок, добавляли по своему маленькому фрагменту, чтобы составить целое. Да, в этом было нечто разумное и оно звучало так современно, но проблема заключалась в том, что это было неправдой. И если позволить Нику размышлять в подобном духе, то темный человек сожрет его со всеми потрохами.
Матушка Абигайль сказала:
— Я снилась тебе. Но разве я не реальна?
Ник согласно кивнул.
— И ты снился мне. Разве ты не существуешь на самом деле? Слава Богу, ты сидишь передо мной, держа на коленях блокнот. Этот другой человек реален так же, как и ты, Ник. — Да он  реален. — Она вспомнила о стае ласк и о красном глазе, открывшемся в темноте. И когда она снова заговорила, голос у нее был хриплый и глухой. — Он не Сатана, — сказала она, — но он и Сатана знают о существовании друг друга и давно уже поддерживают связь.
«Библия не говорит о том, что произошло с Ноем и его семьей после потопа. Но я не удивлюсь, если узнаю об ужасной борьбе за души этих несчастных людей — за их души, их тела, их образ мысли.  И я не удивлюсь, если то же самое происходит и с нами».
— Сейчас он западнее Скалистых гор, но рано или поздно он отправится на восток. Может быть, и не в этом году, но как только все будет готово. И нам предстоит встретиться с ним.
Ник взволнованно качал головой.
— Да, — спокойно произнесла Абигайль. — Вот увидишь. Самые горькие дни еще впереди. Смерть и ужас, предательство и слезы. И не все из нас останутся в живых, чтобы узнать исход битвы.
— Мне это не нравится, — пробормотал Ральф. — Разве и без этого парня, о котором говорите вы с Ником, мало неприятностей? Разве у нас мало других проблем, ведь нет ни врачей, ни электричества, вообще ничего нет. Зачем нам вмешиваться во все это?
— Не знаю. Это дело Господа. Он ничего не объясняет таким, как Абигайль Фриментл.
— Если это Его дело, — ответил Ральф, — то почему же, хотел бы я знать, Он удаляется на покой и перекладывает свои проблемы на плечи молодых и слабых?
«Если темный человек на западе, — написал Ник, — то, может быть, нам лучше собрать свои пожитки и двинуться на восток?»
Старушка спокойно покачала головой.
— Ник, все служит Господу. Тебе не кажется, что темный мужчина тоже служит Ему? Так оно и есть, неважно, насколько таинственны могут быть Его цели. Темный мужчина будет преследовать тебя, куда бы ты ни убежал, потому что он служит целям Господа, а Господь хочет, чтобы ты проучил его. Я не вижу смысла в побеге от воли Всемогущего Бога. Мужчина или женщина, пытающиеся сделать это, заканчивают свою жизнь в пасти зверя.
Ник быстро писал. Ральф, следивший за его рукой, потер кончик носа и пожалел, что вообще прочел написанное. Таким стареньким леди не следует знать то, что написал Ник. Ей это покажется богохульством, и она раскричится так, что проснутся все вокруг.
— Что. он говорит? — спросила Абигайль.
— Он говорит… — Ральф откашлялся, перышко, заткнутое за околышек шляпы, закачалось, — Он говорит, что не вериг в Бога — Слово было сказано, он с несчастным видом разглядывал свои ботинки, ожидая взрыва.
Но старушка только рассмеялась и подошла к Нику. Она похлопала его по руке.
— Господь с тобой, Ник, ведь это не имеет никакого значения. Он  верит в тебя. 

Они провели в доме Абигайль Фриментл весь следующий день, и это был самый счастливый день с того времени, как бушующий супергрипп утих, словно опадающие воды с горы Арарат. К утру дождь перестал, и уже к девяти часам небо напоминало фреску, расписанную солнцем и перистыми облаками. Мокрые стебли кукурузы сверкали, как огромные изумруды. Было прохладнее, чем во все предыдущие дни.
Все утро Том Каллен бегал по кукурузному полю, раскинув руки в стороны, распугивая стайки ворон. Довольная Джина Маккон, сидя на земле рядом с качелями, играла картонными куколками, найденными матушкой Абигайль в нижнем ящике комода. Немного раньше они с Томом играли машинками, взятыми Томом в городишке Мэй в Оклахоме. Том довольно охотно выполнял все, что Джина говорила ему.
Дик Эллис, ветеринар, застенчиво подошел к матушке Абигайль и спросил ее, держал ли кто-нибудь в окрестности поросят.
— Стоунеры всегда держали свиней, — ответила она. Старушка сидела на крыльце в своем любимом кресле-качалке, перебирая струны гитары и наблюдая за тем, как Джина играет во дворе, выставив вперед ногу в гипсе.
— Как вы думаете, может быть, некоторые из них еще живы?
— Можно пойти и проверить. Все возможно, А может быть, свиньи разрушили перегородки и вырвались на свободу, — Глаза матушки Абигайль сверкали. — Возможно также,  я знаю приятеля, который прошлой ночью мечтал о свиных отбивных.
— Возможно, и так, — согласился Дик.
— Ты когда-нибудь резал свинью?
— Нет, мэм, — широко улыбаясь, ответил он. — Никогда никого я не резал. Я всегда был приверженцем ненасилия.
— Думаешь, вы с Ральфом потершие над собой женщину-командующего?
— Конечно, — ответил он.
А минут через двадцать они втроем отправились в дорогу. Абигайль ехала в кабине «шевроле» между двумя мужчинами, зажав в руках палку. На ферме Стоунеров они нашли двух годовалых поросят, здоровых и вполне упитанных. Скорее всего, когда закончился корм, они принялись за своих более слабых и менее удачливых сородичей.
Ральф подвесил цепь в сарае Реджа Стоунера, а Дик, следуя указаниям Абигайль, накинул веревку на заднюю ногу одного из поросят. Визжащий и извивающийся, он был доставлен в сарай и подвешен вниз головой на цепях.
Ральф вышел из дома, держа в руках нож для разделки мяса с лезвием длиной фута в три («это не нож, это просто штык какой-то, слава Господу», — подумала Абби).
— Видите ли, я не знаю, смогу ли сделать это, — сказал он.
— Ну что ж, тогда давай его сюда, — сказала Абигайль, протягивая руку. Ральф с сомнением взглянул на Дика. Дик пожал плечами. Ральф передал нож.
— Господи, — произнесла Абигайль, — мы благодарим Тебя за щедрость даров твоих. Благодарим за эту свинью, которая накормит нас. Аминь. Отойдите подальше, мальчики, свинья забрызгает вас кровью.
Она перерезала горло поросенку одним мастерским ударом — некоторые вещи невозможно забыть — неважно, сколько лет вам исполнилось, — а затем быстро отступила назад.
— Ты развел огонь? — спросила она Дика. — Хороший огонь во дворе?
— Да, мэм, — с уважением ответил Дик, не в силах отвести глаз от поросенка.
— Ты принес щетки? — спросила она Ральфа.
Ральф показал два огромных скребка.
— Что ж, тогда вы оттащите тушу вниз и положите ее на угли. Когда щетина немного подпалится, этими щетками хорошенько все соскребите. А после этого вы сможете освежевать Мистера Борова, как перезревший банан.
Их обоих не очень-то радовала подобная перспектива.
— Живенько, — поторапливала старушка. — Нельзя же есть его прямо так. Сначала его необходимо раздеть.
Ральф и Дик Эллис переглянулись, вздохнули и стали опускать тушу с цепей. Часам к трем они справились со всеми делами, а к четырем уже вернулись в домишко Абигайль, везя с собой огромные запасы мяса. И на ужин в этот день были свиные отбивные. Никто из мужчин не ел очень хорошо, но сама Абигайль съела два кусочка, наслаждаясь тем, как хрустит корочка, разминаемая ее деснами. Ничто не сравнимо со вкусом свежего мяса.
Уже перевалило за десять вечера. Джина спала, а Том Каллен дремал в кресле-качалке матушки Абигайль на веранде. Безмолвные зарницы освещали небо где-то далеко на западе. Остальные взрослые собрались в кухне — все, кроме Ника, который отправился на прогулку. Абигайль знала, над чем ломает голову мальчик, и ее сердце болело за него.
— Скажите, вам ведь не на самом деле сто восемь лет, правда? — спросил Ральф, вспомнив нечто, сказанное ею этим утром, когда они отправлялись в экспедицию за поросятиной.
— Подожди-ка здесь, — ответила Абигайль — Я кое-что покажу вам, уважаемый. — Она вышла в спальню, достала с верхней полки шкафа оправленное в рамку письмо президента Рейгана, вернулась назад и положила свое сокровище ему на колени. — Прочитай это,  сынок, — с гордостью попросила она.
Ральф начал читать:
— … по случаю Вашего столетнего юбилея… одной из семидесяти двух столетних жителей Соединенных Штатов… пятой старейшей республиканке США… поздравления и наилучшие пожелания от президента Рональда Рейгана, 14 января 1982 года, — Он, широко раскрыв глаза, взглянул на нее. — А я еще писал в пол… — Он замолчал, покраснел и сконфузился. — Простите, мэм.
— Сколько же вы повидали! — восхитилась Оливия.
— Ничто не сравнится с тем, что я перенесла за последний месяц. — Абигайль вздохнула. — Или с тем, что мне еще предстоит пережить и увидеть.
Открылась дверь, и в кухню вошел Ник — разговор затих, как будто все они просто коротали время, ожидая его. По его лицу старушка поняла, что он принял решение, и ей показалось, что она знает, какое именно. Он передал ей записку, написанную им на веранде, когда он остановился рядом с Томом. Старушка вытянула руку с запиской подальше, чтобы прочитать ее.
«Нам нужно отправиться в Боулдер завтра», — написал Ник.
Матушка Абигайль оторвала взгляд от записки, посмотрела Нику в лицо и медленно кивнула. Она протянула записку Джун Бринкмейер, а та, в свою очередь, передала ее Оливии.
— Думаю, так мы и должны поступить, — серьезно сказала матушка Абигайль. — Я не хочу этого так же, как ты, но так будет лучше. Что повлияло на твое решение?
Он пожал плечами и почти гневно указал на нее.
— Пусть будет так, — сказала Абигайль. — Моя судьба в руках Господа.
Ник подумал: «Как бы я хотел, чтобы и моя была там же». 
На следующее утро, 26 июля, после краткого совещания Дик и Ральф отправились в Колумбус.
— Мне бы не хотелось расставаться с машиной, — сказал Ральф, — но если все действительно так, как ты говоришь, Ник, будь по-твоему.
Ник написал: «Возвращайтесь как можно скорее».
Ральф хохотнул и оглядел двор. Джун и Оливия стирали белье в большом корыте со стиральной доской. Том пугал на поле ворон — занятие, которому он мог с наслаждением предаваться часами. Джина играла его машинками. Старая женщина дремала в кресле-качалке, негромко похрапывая.
— Тебе так и не терпится сунуть голову в пасть льва, Ники.
Ник написал: «Разве есть другое место, куда мы можем отправиться?»
— Это правда. Какой смысл болтаться без цели. Появляется ощущение бесполезности. Человек чувствует себя отвратительно, пока не отыщет цель, ты замечал это?
Ник кивнул.
— Ладно, — Ральф похлопал Ника по плечу и отвернулся, — Дик, ты готов ехать?
Том Каллен выбежал из поля, кукурузные рыльца прилипли к его брюкам, рубашке и белокурым волосам.
— И я тоже! Том Каллен тоже хочет ехать! Клянусь!
— Тогда поехали, — ответил Ральф. — Вот, посмотри, кукурузные рыльца просто облепили тебя, а ты так и не поймал ни одной вороны! Дай-ка я отряхну тебя.
Глупо улыбаясь, Том позволил Ральфу отряхнуть рубашку и брюки. Для Тома, отметил Ник, эти последние две недели, возможно, были самыми счастливыми в его жизни. Он был с людьми, которые принимали и хотели его. А почему бы и нет? Возможно, он и недоразвитый, но он был сравнительной редкостью в этом новом мире — живым человеческим существом.
Ник следил за грузовиком, пока тот не скрылся из вида, затем, войдя в сарай, отыскал там старенький ящик и банку с краской. Он выломал из ящика одну планку и прибил к ней кусок доски, оторванной от забора. Затем вынес получившуюся табличку и краску во двор и аккуратно стал что-то писать, пока Джина с интересом заглядывала ему через плечо.
— Что там написано? — спросила она.
— Там написано: «Мы отправились в Боулдер, штат Колорадо. Едем по второстепенным дорогам, чтобы избежать заторов на шоссе. Ловите сигналы по 14-му каналу», — прочитала Оливия.
— Что все это значит? — спросила подошедшая Джун. Она взяла Джину на руки, и они смотрели, как Ник аккуратно помещает надпись так, чтобы ее было видно с грунтовой дороги, переходящей в подъездную дорожку к дому матушки Абигайль. Он поглубже вбил палку в землю. Теперь только ураган мог снести табличку. Конечно, в этой части земли бывали  сильные ураганы; он вспомнил о том, который чуть не стоил им с Томом жизни, и об ужасе, испытанном ими в погребе.
Он написал записку и передал ее Джун.
«Среди вещей, которые Дик и Ральф должны привезти из Колумбуса, будет коротковолновый радиопередатчик. Кто-то должен постоянно ловить 14-й канал».
— О! — сказала Оливия. — Очень умно.
Ник важно похлопал себя по лбу, затем улыбнулся.
Обе женщины принялись развешивать белье. Джина вернулась к своим машинкам, прихрамывая на больную ногу. Ник пересек двор, поднялся по ступенькам крыльца и уселся рядом с дремлющей женщиной. Окидывая взглядом кукурузное поле, он стал думать о том, что же будет с ними дальше.
Если все действительно так, как ты говоришь, Ник, пусть будет по-твоему. 
Они превратили его в лидера. Они сделали это, но он даже не понимал, почему случилось именно так. Невозможно получить приказ от глухонемого; все это напоминало неуместную шутку. Дик должен был стать их лидером. Его же собственное место было среди помощников — третий слева, без всяких знаков отличия, узнаваемый только собственной матерью. Но с того времени как они встретили Ральфа Брентнера, бесцельно едущего на машине по дорогам Америки, началось это,  когда, сказав что-то, они бросали взгляд на Ника, как бы ища у него одобрения или поддержки. Туман тоски и ностальгии тех нескольких дней, между Шойо и городком Мэй, еще до Тома, еще до появившейся ответственности, стал рассеиваться. Было легко забыть о том, насколько он был одинок, о страхе перед тем, что могут означать его постоянные ночные кошмары, перед тем, что он сходит с ума. Легко вспоминается то время, когда нужно было заботиться только о себе самом, — простой, рядовой, третий слева, незаметная пешка во всей этой горькой игре.
Я узнала тебя, как только увидела, Ник. Господь прикоснулся пальцем к твоему сердцу… 
Нет, я не принимаю этого. Я также не принимаю этого Бога, в данном случае. Пусть старуха носится со своим Богом. Бог так же необходим старушкам, как коробки с чаем фирмы «Липтон». Он же сам должен сконцентрироваться только на одной вещи, продвигаясь к цели шаг за шагом. Довести их до Боулдера, а там посмотрим, что будет дальше. Старуха сказала, что темный мужчина — реальный человек, не просто психологический символ, а он, Ник, также не хотел верить в это… но где-то в глубине сердца он верил этому. Сердцем он верил каждому ее слову, и это пугало его. Он не хотел быть их лидером.
Это ты, Ник. 
Его плечо сжала рука. Ник вздрогнул от неожиданности, потом обернулся. Если старушка и спала, то теперь она окончательно проснулась. Матушка Абигайль улыбалась, глядя на него сверху вниз, сидя в своем кресле-качалке без ручек.
— Я вот сидела здесь и вспомнила Великую Депрессию, — сказала она. — Знаешь, когда-то мой отец владел всей этой землей, которая простирается на мили вокруг. Это правда. И я играла на гитаре и пела в зале Ассоциации фермеров в тысяча девятьсот втором году. Очень давно, Ник. Очень, очень давно.
Ник кивнул.
— Это были хорошие дни, Ник, — большая их часть. Но ничто не продолжается вечно. Только любовь к Богу. Мой отец умер, и землю поделили между его сыновьями и моим первым мужем, шестьдесят акров, не так уж и много. Знаешь, этот дом стоял на этой части шестидесяти акров. Четыре акра — все, что осталось. Теперь, мне кажется, я моту снова предъявил, права на все это, но все равно это будет уже не то.
Ник погладил ее костлявую руку, и она тяжело вздохнула.
— Братья не всегда ладили друг с другом; очень часто возникали раздоры по пустякам. Вспомни-ка Каина и Авеля! Каждый хотел быть главным, и никто не хотел просто работать в поле! Пришел 1931 год, банк потребовал возвращения кредитов. И тогда они все собрались вместе, но было уже слишком поздно. К 1945 году все, кроме моих шестидесяти акров, а это до сорока или пятидесяти, где теперь дом Гуделлов, было потеряно.
Она вытащила носовой платок из кармана платья и промокнула глаза, медленно и задумчиво.
— В конце концов, осталась только я, без денег, вообще без всего. И каждый раз, когда наступало время платить налоги, у нас отрезали землю, чтобы уплатить долги, и я ходила смотреть на ту часть земли, которая уже не являлась моей, и я оплакивала ее так же, как оплакиваю и теперь. Каждый год понемногу в счет налогов, вот как все это происходило. Немного там, чуть-чуть сям. Я сдавала в аренду то, что осталось, но этого никогда не хватало, чтобы уплатить эти дурацкие налоги. Когда же мне исполнилось сто лет, мне отменили налоги навечно. Да, они сделали это, когда забрали все, кроме этой полоски земли. Благородно с их стороны, ведь так?
Ник осторожно сжал ладонь старушки и взглянул ей в лицо.
— О Ник, — вздохнула матушка Абигайль. — Я дала пристанище ненависти к Господу в своем сердце. Каждый мужчина и каждая женщина, которые любят Его, в такой же степени и ненавидят Его, потому что Он — жестокий Бог, ревнивый Бог, такой вот Он Есть, и в этом мире Он, возможно, вознаграждает за верное служение Ему болью, в то время как слуги дьявола разъезжают по дорогам на «кадиллаках». Даже радость служения Ему — это горькая радость. Я исполняю Его волю, но бренная часть меня проклинает Его в глубине сердца. «Абби, — сказал мне Господь, — впереди тебя ждет работа. Поэтому я оставлю тебя в живых, пока твоя плоть не ссохнется на твоих костях. Я позволю увидеть тебе смерть всех твоих детей, ты переживешь их всех и еще долго будешь ходить по земле. Ты увидишь, как тают владения твоего отца. А в самом конце, твоей наградой будет поход с незнакомыми тебе людьми, ты покинешь все, что любила больше всего, и ты умрешь в чужой земле, так и не увидев плодов своего труда. Это Моя воля, Абби», — сказал Он, и я ответила: «Хорошо, Господи. Твоя воля будет исполнена», — но в глубине души я обвиняла Его и вопрошала: «Почему? Почему? Почему?» И единственный ответ, который я получила, был таков: «Где была ты, когда Я сотворил этот мир?»
Слезы струились по ее сморщенным щекам, увлажняя лиф платья, и Ник с удивлением подумал, как это в таких высохших старушках может быть столько слез.
— Помоги мне, Ник, — сказала матушка Абигайль. — Я хочу только одного: все сделать правильно.
Ник крепко сжал ее ладонь. Позади них засмеялась Джина, вертя одну из машинок в луче солнца, заставляя ее сверкать.
Дик и Ральф вернулись к полудню. Дик сидел за рулем новенького фургона «додж», а Ральф вел красную машину технической помощи, оснащенную скребковой доской, как у бульдозера, спереди, и краном с крюком, свисающим сзади. Том, стоя в машине, размахивал руками. Они подъехали к крыльцу, и Дик вышел из фургона.
— Мы достали отличный коротковолновый радиопередатчик, — сообщил он Нику. — Принимает сорок станций. Мне кажется, Ральф просто влюбился в него.
Ник усмехнулся. Подошли женщины и стали рассматривать машины. Матушка Абигайль заметила, как бережно Ральф подвел Джун к машине, чтобы та могла осмотреть радио и одобрила его действия. У женщины отличные бедра, подумала Абигайль, между ними расположена отличная входная дверь. Она сможет дать столько новых жизней, сколько захочет.
— Итак, когда мы выезжаем? — спросил Ральф.
Ник написал: «Как только поедим. Вы включали радио?»
— Да, — ответил Ральф. — Оно проработало всю обратную дорогу. Ужасные шумы; есть специальная кнопка, понижающая шум, но она, кажется, не очень хорошо работает. Но знаешь, могу поклясться, что я что-то слышал, несмотря на все помехи. Очень далеко. Может быть, это вовсе и не голоса. Но я скажу правду, Ник, я не очень-то волновался по этому поводу. Как и об этих снах.
Он замолчал.
— Ладно, — сказала Оливия, нарушая тишину. — Пойду что-нибудь приготовлю. Надеюсь, никто не станет возражать против свинины второй день подряд.
Никто не возражал. И к часу дня все необходимые для дорога вещи — даже кресло-качалка и гитара матушки Абигайль — были уложены в фургон, и они отправились в путь. Теперь уже грузовик техпомощи ехал впереди, чтобы в случае необходимости убрать препятствие с дороги. Матушку Абигайль усадили на переднее сиденье «доджа», державшего путь на запад по шоссе № 30. Матушка Абигайль не плакала. Верная спутница — пажа — покоилась между ее колен, Со слезами было покончено. Она была поставлена в центр воли Господа, и Его воля будет исполнена. Воля Господа свершится, но Абигайль подумала о том красном Глазе, открывшемся в черном сердце ночи, и испугалась.

Глава 46

Стоял поздний вечер 27 июля. Они расположились на месте, которое, как утверждала надпись, теперь уже наполовину уничтоженная летними дождями, было ярмаркой Канкл. Сам же Канкл, штат Огайо, распростерся южнее них. Здесь разразился пожар, и половина Канкла сгорела. Стью предположил, что пожар, возможно, был вызван ударом молнии. Гарольд, конечно же, стал спорить с ним. Все эти дни, если Стью говорил, что пожарная машина красная, Гарольд Лаудер приводил цифры и факты, утверждая, что большинство из них зеленого цвета.
Франни вздохнула и укрылась поплотнее. Никак не удавалось заснуть, Она боялась своих снов.
Слева от нее стояли в ряд пять мотоциклов, лунный свет поблескивал на их хромированных выхлопных трубах. Как будто группа «Ангелов ада» выбрала именно это место для остановки в ночи. Хотя, как она предполагала, вряд ли «Ангелы» стали бы марать руки о такие детские игрушки, как их «хонды» и «ямахи». Они ездили на «боровах»… или это просто, она почерпнула из старого Интернационально-Американского эпоса о мотоциклистах, который она смотрела по телевидению? «Дикие ангелы», «Дьявольские ангелы», «Ангелы ада на колесах».  Когда она ходила в среднюю школу, во всех придорожных забегаловках висели огромные плакаты с изображением мотоциклов. «Уэлл драйв-ин», «Сэнфорд драйв-ин», «Саут-Портленд твин», платишь деньги и делаешь выбор. А теперь капут, всем этим забегаловкам пришел капут, не говоря уже об «Ангелах ада» и старом добром Интернационально-Американском эпосе.
«Запиши это в свой дневник, Франни», — сказала она сама себе и перевернулась на другой бок. Не сегодня. Сегодня она будет спать, несмотря на все ночные кошмары.
В двадцати шагах от того места, где она лежала, виднелись другие спящие, закутанные в спальные мешки, как «Ангелы ада» после бурной попойки, после которой все, как в том фильме, свалились с ног, кроме Питера Фонды и Нэнси Синатра. Гарольд, Стью, Глен Бейтмен, Марк Брэддок, Перион Маккартни. Принять соминекс и спать… 
Но не соминекс действовал на них, а целый гран веронала. Это придумал Стью, когда сны стали просто невыносимыми, и все они начали страдать от раздвоения сознания, и им стало невозможно жить с этим. Прежде чем сообщить об этом остальным, Стью отвел Гарольда в сторону, потому что польстить Гарольду можно было только тем, что серьезно спросить о его мнении, и потому что Гарольд действительно разбирался  во многих вещах. Отлично, что он знал много, но это было и довольно пугающе, как будто с ними путешествовал некий божок пятого разряда — более или менее всеведущий, но эмоционально нестабильный, в любое время готовый развалиться на части. В Олбани Гарольд раздобыл для себя второй пистолет, там же, в Олбани, они встретили Марка и Перион, и теперь Гарольд носил на поясе два скрещенных пистолета, как новоявленный Джонни Рито. Франни переживала за Гарольда, он начинал пугать ее. Она стала подумывать, уж не свихнется ли Гарольд однажды ночью и не начнет ли палить сдуру из своих пистолетов. Она часто ловила себя на воспоминаниях о том дне, когда наткнулась на Гарольда позади его дома, когда была разрушена вся его эмоциональная защита, когда он подстригал лужайку, одетый в одни только плавки, и плакал.
Франни догадывалась, как именно Стью обсуждал свою идею с Гарольдом — очень тихо, почти заговорщицки: «Гарольд, эти сны становятся неприятной проблемой. Я кое-что придумал, но я не знаю, как лучше это сделать… слабое седативное… но доза должна быть небольшой. Небольшая передозировка, и никто не проснется. Что ты посоветуешь?» 
Гарольд предложил гран веронала, доступного в любой аптеке, а если это нарушит цикл сна, то они уменьшат дозу до трех четвертых грана, а если и этого окажется много, то до половины. Стью подошел также к Глену, чтобы выслушать независимое мнение, и опыт был поставлен. При четверти грана кошмары снова стали беспокоить их, и они остановились на половине грана.
По крайней мере, все остальные.
Франни брала свою таблетку, но прятала ее в ладони. Она не знала, как веронал может повлиять на ребенка, она не хотела испытывать судьбу. Говорят, что даже аспирин может изменить состав хромосом. Поэтому она страдала от ночных кошмаров — страдала,  какое точное слово. Из всех снов господствовал один, если все иные и отличались один от другого, то рано или поздно они сливались в этот один. Она находилась в своем доме в Оганквите, и темный человек преследовал ее. Вверх и вниз по темным коридорам, гнался по гостиной ее матери, в которой часы продолжали отбивать время… она смогла бы убежать от него, она знала это, если бы не носила с собой тело. Это было тело ее отца, завернутое в простыню, и если она уронит его, то темный человек что-то сделает с ним, совершит некое святотатство. Поэтому она убегала, зная, что он приближается все ближе и ближе, и, в конце концов, его рука тяжело опускалась на ее плечо, его горячая, противная рука. Она уже лишалась чувств, тело отца выскальзывало из ее рук, она поворачивалась, готовая сказать: «Возьми его, делай что хочешь, мне все равно, только не гоняйся за мной больше». 
И вот он, одетый в нечто темное, напоминающее монашеское одеяние, видна только его злорадная усмешка. В одной руке он держал петлю, в другой — изогнутую вешалку. И именно в этот момент ужас поражал ее, как стиснутый кулак, и она вырывалась из цепких объятий сна, все ее тело было покрыто холодным потом, сердце бешено колотилось в груди. Она хотела только одного — больше никогда не заснуть.
Потому что он хотел не мертвое тело ее отца; он хотел живого ребенка, носимого ею в утробе.
Франни снова заворочалась. Если она скоро не заснет, то и вправду достанет свой дневник и сделает в нем запись. Франни вела записи с 5 июля. В какой-то степени она делала это для ребенка. Это было предзнаменованием судьбы — то, что ребенок будет жить. Она хотела, чтобы этот будущий человек узнал, как все это произошло. Как болезнь пришла в городок под названием Оганквит, как уехали они с Гарольдом, что стало с ними. Она хотела, чтобы ребенок знал, как все это было.
Луна светила достаточно ярко, чтобы можно было писать, а двух или трех исписанных страниц всегда было достаточно, чтобы навеять на нее дремоту. Не слишком-то лестно для ее литературных талантов, предполагала Франни. Но сначала она попробует заснуть просто так.
Она закрыла глаза.
И стала думать о Гарольде.
Ситуация могла бы стать менее напряженной с появлением Марка и Перион, если бы эти двое не подружились еще раньше. Перион было тридцать три, она была на одиннадцать лет старше Марка, но в новом мире это не имело большого значения. Они нашли друг друга, они искали друг друга, и они намеревались никогда не разлучаться друг с другом. Перион призналась Франни, что они пытались сделать ребенка. «Слава Богу, что раньше я принимала таблетки, а не поставила себе спираль, — сказала Пери. — Скажи на милость, как бы я теперь удалила ее?»
Франни чуть не рассказала ей о ребенке, носимом под сердцем (теперь ему шел уже четвертый месяц), но что-то удержало ее. Она боялась, что это может только ухудшить, и так неважную ситуацию.
Итак, теперь их было шестеро вместо четверых (Глен категорически отказался вести мотоцикл и ездил позади Стью или Гарольда), но с появлением еще одной женщины ситуация не изменилась.
А что же с тобой,  Франни? Чего хочешь ты? 
Если уж она вынуждена  существовать в мире, подобном этому, думала Франни, с биологическими часами внутри, с заводом еще на шесть месяцев, то она хотела бы, чтобы ее мужчиной был кто-то типа Стью Редмена — нет, не кто-то типа него. Она хотела именно его.  Вот оно, произнесенное четко и ясно.
Вместе с исчезнувшей цивилизацией слетели весь лоск и блестящая мишура с двигателя человеческого общества. Глен Бейтмен очень часто касался этой темы, и всегда казалось, что это чрезвычайно нравится Гарольду.
Женское равноправие, решила Франни (думая, что раз уж ей нужно стать откровенной, то она будет откровенной до конца), было не больше (но и не меньше) чем просто результатом технологического общества. Женщинам повезло с их телом. Они были меньше. Они были созданы быть более слабыми. Мужчина не мог воспроизвести себе подобного, но женщина могла — даже дета знают об этом. А беременная женщина — вообще очень уязвима. Цивилизация создала некий защитный зонтик, провозгласив равенство полов. «Освобождение»  — этим одним словом сказано все. До создания цивилизации с ее щадящей системой защиты и милосердия, женщины были рабынями. Давайте не будем приукрашивать: рабыни, вот кем были мы, подумала Франни. Затем царству дьявола пришел конец. И Женское Кредо, которое следовало бы начертать на стенах офисов женских журналов, стало таковым:

«Огромное вам спасибо, Мужчины, за железные дороги. Благодарим вас, Мужчины, за изобретение автомобилей и за истребление краснокожих индейцев, которые, возможно, думали, что им стоит пожить в Америке немного дольше, так как они все-таки были здесь коренными жителями. Спасибо вам, Мужчины, за больницы, полицию, школы. А теперь мы хотели бы иметь право голоса и право устраивать жизнь по-своему, самим решать свою судьбу. Когда-то мы были движимым имуществом, но теперь это устарело. Дни нашего рабства должны закончиться; мы хотим рабства не более, чем пересечь Атлантический океан в утлом суденышке под парусами. К тому же в свободе больше прекрасного, чем в рабстве. Мы не боимся летать. Благодарим вас, Мужчины». 

И что тут возразить? Ничего. Красные могут ворчать по поводу сжигаемых бюстгальтеров, реакционеры могут играть в интеллектуальные игры, но истина может только улыбаться. Теперь же все это изменилось. В течение нескольких недель изменилось все — насколько сильно, только время покажет. Но ночи остались прежними, и в этой ночи она знала, что ей необходим мужчина. О Господи, как же сильно она нуждалась в мужчине!
И дело было даже не в самосохранении и не в защите ребенка. Ее влекло к Стью, особенно после Джесса Райдера. Стью был спокойным, умелым, но больше всего он был, как сказал бы ее отец, «двадцатью фунтами добра в десятифунтовом мешке».
И она нравилась ему. Франни прекрасно понимала это, знала это с того самого момента, когда они впервые обедали вместе в пустом ресторанчике в день Четвертого июля. На мгновение — всего лишь на секунду — их глаза встретились — и между ними пробежала некая искра, это было как удар током. Франни считала, что Стью тоже понимает, но он ждал ее, позволял ей самой принять решение тогда, когда этого захочет она сама. Сначала она была с Гарольдом, она была его движимым имуществом. Вонючая, прогнившая мужская идея, но Франни боялась, что этот мир снова станет принадлежать мужчинам, по крайней мере какое-то время.
Если бы только был кто-то еще, кто-то помимо Гарольда, но его не было, и она боялась, что не сможет ждать слишком долго. Она вспомнила тот день, когда Гарольд, очень неуклюже, попытался заняться с ней любовью, пытаясь сделать свое право собственника полным и неопровержимым. Сколько с тех пор прошло времени? Недели две? Кажется, намного больше. Все прошлое теперь кажется таким далеким. Оно тянется, как размякшая ириска. Из-за ее беспокойства, что же делать с Гарольдом, и ее страха, что тот может сделать, если она сойдется со Стюартом, а главное, из-за страха перед снами она никогда не сможет заснуть.
Вот так размышляя, Франни провалилась в сон.

Когда Франни проснулась, было еще темно. Кто-то тряс ее за плечо.
Она бормотала что-то, протестуя, — сон ее был освежающим, без сновидений, впервые за целую неделю, — но потом Франни неохотно выплыла из него, думая, что уже утро и пора отправляться в путь. Но почему они хотят ехать в темноте? Когда она села, то увидела, что луна еще стоит в небе.
Гарольд будил ее, и Гарольд был напуган.
— Гарольд? Что-то случилось?
Она увидела, что Стью тоже встал. И Глен Бейтмен.
Перион стояла на коленях около того места, где они вечером разводили костер.
— Марк, — сказал Гарольд. — Он заболел.
— Заболел? — переспросила Франни, а с другой стороны потухшего костра раздался женский стон. Оттуда, где стояла на коленях Перион и где находились двое мужчин. Франни почувствовала, как ужас поднимается внутри нее черной колонной. Болезнь была тем, чего они боялись больше всего.
— Это не… грипп, ведь так, Гарольд? — потому что, если Марк свалился от запоздавших шагов Мертвой Хватки, это означало, что и всем им может грозить то же самое. Возможно, вирус все еще бродит вокруг них. Возможно, он мутировал. Чтобы получше полакомиться тобой, дорогая.
— Нет, это не грипп. Совсем не похоже. Фран, вчера вечером ты ела консервированные устрицы? Или, может быть, в обед?
Франни попыталась вспомнить, но ум ее все еще был затуманен сном.
— Да, я ела их и в обед, и в ужин, — ответила она. — Вкус у них был отличный. Я люблю устрицы. Это пищевое отравление? Да?
— Фран, я просто спрашиваю. Никто из нас не знает,  что это. Ведь среди нас нет доктора. Как ты себя чувствуешь? Ты здорова?
— Вполне, только хочу спать.
Но она уже не хотела спать. Сон прошел. Еще один стон долетел с другого края лагеря, как будто Марк обвинял ее в том, что она так хорошо чувствует себя, в то время как ему совсем плохо.
Гарольд сказал:
— Глен считает, что это аппендицит.
— Что? 
Гарольд только горько улыбнулся и кивнул.
Франни встала и подошла к остальным, собравшимся вместе. Гарольд тенью следовал за ней.
— Нужно помочь ему, — сказала Перион. Механически, как будто повторяла это уже тысячи раз.
Взгляд женщины беспрестанно метался, переходя с одного на другого, глаза были настолько переполнены страхом и беспомощностью, что Франни снова почувствовала себя виноватой. Ее мысли эгоистично вернулись к ребенку, которого она носила, и Франни попыталась отбросить их. Уместные или неуместные, но мысли не хотели уходить. «Уходи от него!  — кричала некая часть ее. — Отойди сейчас же, возможно, он заражен!»  Франни взглянула на Глена, который побледнел и как-то сразу постарел в свете фонаря.
— Гарольд говорит, вы считаете, что у него аппендицит? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Глен. Голос его был растерянным и испуганным. — Определенно имеются некоторые симптомы; по словам Марка, живот у него твердый и вздутый, болезненный при прикосновении…
— Нужно помочь ему, — снова повторила Перион и разрыдалась.
Глен прикоснулся к животу, потом к полуприкрытым и тусклым глазам Марка и попытался раздвинуть веки. Марк застонал. Глен моментально отдернул руку, как будто положил ее на раскаленную плиту, и перевел взгляд со Стью на Гарольда, затем снова на Стью, почти не скрывая охватившей его паники.
— Что можете предложить, джентльмены?
Гарольд стоял, у него конвульсивно дергался кадык, как будто что-то застряло в горле, мешая ему дышать. Наконец он выдавил из себя:
— Нужно дать ему аспирин.
Перион, которая сквозь слезы смотрела на Марка, метнула взгляд на Гарольда.
— Аспирин? — спросила она тоном разъяренного удивления. — Аспирин?!  — Теперь уже она выкрикнула это слово. — Это  самое лучшее, что ты можешь предложить, несмотря на всю свою ученость и всезнайство?! Аспирин?! 
Гарольд засунул руки в карманы и участливо посмотрел на нее, понимая и принимая ее гнев.
Стью очень спокойно сказал:
— Но Гарольд прав, Перион. Аспирин самое лучшее, что мы можем предпринять в данный момент. Который сейчас час?
— Вы не знаете,  что делать! — закричала Перион. — Почему бы вам не сознаться в этом?
— Без четверти три, — ответила Франни.
— А что, если он умрет… —  Перион откинула прядь темно-каштановых волос с лица, опухшего от слез.
— Оставь их в покое, Пери, — глухим, утомленным голосом попросил Марк. — Они сделают все возможное. Если и дальше боли будут такими же сильными, думаю, мне лучше умереть. Дайте мне аспирин. Хоть что-нибудь.
— Я принесу, — сказал Гарольд, горя желанием уйти. — У меня в рюкзаке есть таблетки. Сильнодействующий экседрин, — добавил он, как бы в надежде на одобрение, и ушел, чуть не упав, так сильно он спешил.
— Мы должны помочь ему, — произнесла Перион, цитируя саму себя.
Стью отвел Глена и Франни в сторону.
— Есть какие-нибудь идеи по этому поводу? — тихо спросил он. — Я  лично ничего не могу придумать. Перион прямо-таки взбесилась от слов Гарольда, но мысль об аспирине была лучше, чем все то, о чем думал я.
— Просто она очень расстроена, вот и все, — сказала Франни.
Глен вздохнул:
— Может быть, это только кишечник. Мы же все время питаемся всухомятку. Возможно, ему нужно хорошенько освободиться, и все пройдет.
Франни покачала головой:
— Мне так не кажется. У него не поднялась бы температура, если бы это был только кишечник. Не думаю, что у него от этого так бы раздуло живот.
От одной мысли о раздутом животе Франни стало дурно. Она не могла вспомнить, когда (кроме тех моментов, когда ее мучили ночные кошмары) она была так же сильно испугана. Как сказал Гарольд? У нас нет врача. Насколько точно. Как это ужасно точно. Господи, все пришло к ней одновременно, обрушилось на нее. Как страшно они одиноки. Как страшно далеки теперь система связи, забытая сеть безопасности. Франни перевела взгляд с напряженного лица Глена на Стюарта. Она увидела, что оба глубоко задумались, но ответа не было ни у одного из них.
Позади них снова застонал Марк, и Перион повторила его вскрик, как будто чувствовала его боль. В какой-то степени, подумала Франни, так оно и было.
— Что же мы будем делать? — беспомощно спросила Франни.
Она подумала о своем ребенке, и снова и снова перед ней встал не дающий покоя вопрос: «А что, если понадобится кесарево сечение? Что, если понадобится делать кесарево? Что, если…» 
Позади нее Марк снова взвыл, как некий дикий шаман, и она ненавидела его в этот  момент.
В дрожащей темноте они беспомощно смотрели друг на друга.

Из дневника Франни Голдсмит  
6 июля 1990 г.  
После непродолжительных уговоров мистер Бейтмен согласился пойти с нами. Он сказал, что после всех его статей («я писал их, используя громкие слова, так что никто и не догадается, насколько они просты по своей сути», — сказал он) и двадцати нудных лет преподавания социологии он решил, что не может отвергнуть выпавшую ему возможность.
Стюарт захотел узнать, какую возможность Глен имеет в виду.
— Я думаю, что и так все ясно, — заметил Гарольд в своей НЕВЫНОСИМО РАЗДРАЖИТЕЛЬНОЙ манере (иногда Гарольд бывал очень милым, но он мог быть и настоящим злюкой,  а сегодня он был именно таковым). — Мистер Бейтмен…
— Пожалуйста, называй меня Гленом, — очень спокойно сказал он, но по тому, как Гарольд взглянул на него, можно было подумать, что тот обвинил его в некоей социальной болезни.
— Глен, как социолог, в первую очередь видит возможность лично изучить формирование нового общества, так я считаю. Он хочет проверить, насколько теория совпадает с практикой. 
Чтобы длинный рассказ сделать короче, скажу, что Глен (которого с этого места я так и буду называть, раз ему нравится такое обращение) согласился, мол, отчасти так оно и есть, но добавил:
— У меня есть также определенные теории, которые я записал, и я надеюсь проследить, подтвердятся они или нет. Я не считаю, что человек, восставший из пепла супергриппа, будет таким же, как и человек, вышедший из истоков Нила с кольцом в носу и с женщиной, которую он таскает за волосы. Это одна из моих мыслей.
Стью в своей обычной спокойной манере заметил:
— Это потому, что все лежит вокруг, ожидая, чтобы его снова подобрали. — Он был таким хмурым, произнося эти слова, что я удивилась и даже Гарольд как-то странно посмотрел на него.
Но Глен просто кивнул и сказал:
— Это правильно. Технологическое общество ушло с поля, образно говоря, но оно оставило после себя баскетбольные мячи. Придет кто-то, кто помнит правила игры, и научит оставшихся. Довольно-таки изящно, не правда ли? Я должен буду записать это позднее.
(Но я записала это позже сама — на тот случай, если он позабудет. Кто знает?)
Итак, Гарольд сказал:
— Вы говорите так, будто считаете, что все начнется снова — гонка вооружений, загрязнение окружающей среды и так далее. Это еще одна из ваших теорий? Или вывод из предыдущих?
— Не совсем так, — начал было Глен, но, прежде чем успел что-то добавить, Гарольд подбросил собственную кость. Я не смогу пересказать все слово в слово, потому что, волнуясь, Гарольд говорит слишком быстро, но то, что  он говорил было важнее того, как  он это делал, даже если он и был не слишком высокого мнения о других людях. Он все же не считал их такими  уж непроходимыми тупицами. Он высказал мысль, что в данное время должны быть выработаны определенные законы. Никто не должен иметь преимущества в обладании ядерным оружием и всеми такими прочими вещами. Я действительно  помню одно, сказанное им, потому что это был очень живой образ: «Только лишь потому, что Гордиев узел был разрублен для нас, нет никаких причин снова завязывать его».
Я понимаю, что он только искал повода для спора — одной из причин, делавшей Гарольда не очень приятным в общении, была та радость, с которой он выказывал свою эрудицию (конечно, он действительно много знает, невозможно отнять это у него. Гарольд просто вундеркинд), — но Глен только ответил: «Время покажет, ведь так?»
Все это закончилось около часа назад, а теперь я сижу в спальне наверху, рядом со мной на полу лежит собака. Отличная собака! Здесь довольно-таки уютно, напоминает мне мой дом, но я пытаюсь поменьше думать о доме, потому что от этого мне хочется плакать. Знаю, это звучит довольно глупо, но мне действительно хочется, чтобы кто-то согрел со мной эту постель. У меня даже есть кое-кто на примете.
Выбрось это из  головы, Франни!
Итак, завтра утром мы отправляемся в Стовингтон, и я знаю, что Стью не очень-то нравится эта идея. Он боится этого места. Мне очень  нравится Стью. Ах, если бы Гарольд хоть немного лучше относился к нему! Гарольд только обостряет обстановку, но, я думаю, что виной всему его непримиримый характер.
Глен решил оставить здесь Кина. Ему очень грустно делать это, хотя у собаки не будет особых проблем с добычей пропитания. И все же делать нечего, если только мы не найдем мотоцикл с коляской, но и тогда бедная собака может испугаться и выпрыгнуть. Пораниться или разбиться насмерть.
В любом случае завтра мы выезжаем.
Не забыть:  У «Техасских рейнджеров» (бейсбольная команда) был подающий мячи по имени Нолан Райан, который проделывал на поле просто невозможные вещи. И еще были такие телекомедии со вставками смеха — это была запись, звучавшая в смешных местах, предполагалось, что так интереснее смотреть. Люди привыкли покупать, замороженные торты и пирога в супермаркетах, их нужно было только разморозить и съесть. Лично я больше всего любила клубничный торт Сары Ли.
7 июля 1990 г. 
Не могу писать очень долго. Весь день ехали на мотоцикле. Зад у меня теперь как гамбургер, а спина будто побита камнями. Прошлой ночью мне опять снился тот ужасный сон. Гарольду тоже снился тот? Мужчина? и это чертовски расстроило его, потому что он не может объяснить, как это нам обоим может сниться один и тот же сон.
Стью говорит, что ему продолжает сниться сон о Небраске и о старой негритянке, живущей там. Она продолжает говорить, что он обязан навестить ее. Стью считает, что она живет в городке под названием Холланд Хоум, или Хоумтаун, или что-то вроде этого. Говорит, что он может разыскать ее. Гарольд смеется над ним и пускается в пространные разглагольствования о том, что сны — это психо-фрейдистские проявления того, о чем мы не смеем даже подумать, когда не спим. Стью злился, мне кажется, но сдерживался. Я так боюсь, что эта неприязнь между ними может перейти в открытую вражду. Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ!
И все же Стью сказал: «А как же насчет того, что вам с Франни приснился один и тот же сон?» Гарольд пробормотал что-то насчет совпадения и замял тему.
Стью сообщил Глену и мне, что он хочет, чтобы после Стовингтона мы отправились в Небраску. Глен пожал плечами и сказал: «А почему бы и нет? Куда-то же нам нужно ехать».
Гарольд, конечно, станет возражать, хотя бы из принципа. Черт тебя побери, Гарольд, когда ты, наконец, повзрослеешь!
Не забыть:  В начале 80-х была нехватка бензина, потому что все жители Америки ездили на чем-нибудь, мы истратили большую часть наших топливных ресурсов, и арабы просто-таки схватили нас за горло. У арабов было столько денег, что они буквально не могли их потратить. Была также рок-н-рольная группа, называвшаяся «Ху», которая иногда заканчивала свои представления, разбивая гитары и усилители вдребезги. Это называлось «заметный уход».
8 июля 1990 г. 
Уже поздно, и я снова устала, но попытаюсь записать как можно больше, прежде чем мои веки начнут СЛИПАТЬСЯ. Около часа назад Гарольд дописал свою очередную табличку (с меньшим успехом, должна сказать) и установил ее на лужайке перед Стовингтонским заведением. Стью помогал ему и при этом сохранял полное спокойствие, несмотря на все старания Гарольда вывести его из равновесия.
Я пыталась подготовить себя к разочарованию. У меня и мысли не было, что Стью обманывает нас, и я действительно считаю, что и Гарольд никогда не допускал такой возможности. Поэтому я была уверена, что все они там умерли, но все равно это так расстроило меня, что я расплакалась. Я просто не могла сдержаться.
Но не я одна была расстроена. Когда Стью увидел это место, он смертельно побледнел. На нем была сорочка с короткими рукавами, и я увидела, что у него появилась гусиная кожа. Его глаза, обычно голубые, стали пронзительно-серыми, как океан в непогоду.
Он показал на третий этаж и сказал:
— Там была моя комната.
Гарольд повернулся к нему, и я увидела, что он готов к одному из патентованных Хитромудрых Комментариев Гарольда Лаудера, но, увидев выражение лица Стью, даже он заткнулся. Считаю, что с его стороны это было мудрым решением.
Немного погодя Гарольд предложил:
— Что ж, давайте зайдем внутрь, посмотрим.
— Зачем тебе это нужно? — спросил Стью, и в его голосе проскользнули истеричные нотки. Чувствовалось, что он сдерживается из последних сил. Это испугало меня, по большей части из-за того, что обычно он холоден как лед.
— Стюарт… — начал было Глен, но Стью перебил его.
— Зачем? Разве вы не видите, что это мертвое место? Ни людей, ни солдат, ничего. Поверьте, — сказал он, — если бы они были здесь, то уже выбежали бы к нам. И нас бы закрыли в этих белых комнатах, как подопытных трахнутых кроликов. — Затем он взглянул на меня и сказал: — Извини, Фран, я не хотел так выражаться. Просто я очень расстроился. 
— Что ж, тогда я пойду туда, — сказал Гарольд. — Кто идет со мной?
Но я-то видела, что, даже пытаясь быть ВЕЛИКИМ и МУДРЫМ, Гарольд и сам был напуган.
Глен проговорил, что он может пойти, и Стью сказал:
— Ты тоже пойди, Фран. Посмотри. Удостоверься сама.
Я хотела сказать, что останусь с ним, потому что он кажется таким напряженным (и потому что я действительно не хотела идти туда), но тогда еще больше обострились бы отношения с Гарольдом, поэтому я согласилась.
Если мы — я и Глен — и сомневались в истории Стью, мы сразу же отбросили все сомнения, как только открыли дверь. Запах. Точно такой же запах преследовал нас в тех городах, через которые нам приходилось проезжать, запах сшивших помидоров, и, о Господи, я снова  плакала — ну разве это справедливо, когда люди не просто умирают, но еще и воняют так?
Вот я второй раз за день ОТЛИЧНО НАРЕВЕЛАСЬ, но, что бы ни случилось с Малышкой Фран Голдсмит, Нашей Девчушкой-Попрыгушкой, привыкшей грызть ногти и сплевывать на ковер, — ха-ха, как говорит пословица. Что ж, обещаю, сегодня больше не будет слез.
Мы все же вошли внутрь — думаю, из болезненного любопытства. Не знаю, как там другие, но мне хотелось посмотреть ту комнату, в которой, как заключенного, держали Стью. Но не только запах — в здании было так холодно  после уличной жары. Много гранита, мрамора, а может быть, действительно фантастическая изоляция. На втором этаже было теплее, но этот ужасный запах… и холод… как в могиле.
Там было так муторошно, как в доме с привидениями, — мы, все трое, сбились вместе, как овцы, и я была рада, что взяла с собой ружье, хотя оно только 22-го калибра. Звук наших шагов эхом возвращался к нам, как будто кто-то крался за нами, и я снова вспомнила о том сне, в котором мне являлся темный мужчина в балахоне. Неудивительно, что Стью не захотел идти с нами.
Наконец мы наткнулись на лестницу и поднялись на второй этаж. Ничего, кроме кабинетов… и нескольких тел. Третий этаж был оборудован под больницу, но во всех комнатах были герметически закрывающиеся двери и специальные окошечки для наблюдения. Здесь было много  тел — и в комнатах, и в коридоре. Очень мало женщин. Может быть, в самом конце они пытались эвакуировать их? Многое мы так никогда и не узнаем. Да и зачем нам это знать?
В самом конце коридора мы наткнулись на комнату, дверь которой была распахнута. Внутри лежал мертвый мужчина, но он не был пациентом (они  были одеты в белые больничные пижамы), и уж он-то умер не от гриппа. Он лежал в огромной луже засохшей крови, казалось, он пытался выползти из комнаты, в которой он и умер. Там же находился сломанный стул, все было разбросано, как будто здесь дрались.
Глен очень долго оглядывался по сторонам, а затем произнес:
— Думаю, нам лучше ничего не рассказывать Стью об этой комнате. В ней он слишком близко находился к смерти.
Я смотрела на скорчившееся тело мертвого мужчины и чувствовала себя более испуганной, чем когда-либо.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Гарольд, даже он  как-то притих. Это было одно из тех редких мгновений, когда Гарольд не играл на публику.
— Я считаю, что этот джентльмен пришел сюда, чтобы убить Стюарта, — ответил Глен, — но Стью каким-то образом опередил его.
— Но почему? — спросила я. — Почему они хотели убить Стью, если он был иммунен? Какой  смысл был убивать его!
Глен посмотрел на меня, взгляд его пугал. Глаза его были почти мертвы.
— Это  не важно, Фран, — произнес он- Здравый смысл не имеет ничего общего с этим местом, судя по всему. Существует определенный менталитет — верить в то, что неудачи нужно скрывать. Они верят в это с такой искренностью и фанатизмом, с какой члены некоторых религиозных сект веруют в божественное происхождение Иисуса. Потому что для некоторых людей необходимость сокрытия, даже если события вырвались из-под контроля, остается превыше всего. Это наводит меня на мысль о том, сколько же человек с иммунитетом к этой болезни они все же убили в Атланте, Сан-Франциско, Тонопа, хотя грипп не убил их самих  и не положил конец этой резне. Этот козел? Я рад, что он мертв. Мне очень жаль Стью, которому, возможно, до конца жизни в кошмарных снах будет сниться этот человек.
И знаете, что после этого сделал Глен Бейтмен? Этот хороший человек, рисующий плохие картины? Он подошел и пнул мертвого мужчину прямо в лицо. Гарольд даже захрипел, как будто это именно его пнули. Затем Глен снова занес свою ногу.
— Нет! — завопил Гарольд, но Глен все равно пнул мертвеца. Потом он обернулся, вытирая рот тыльной стороной ладони, но наконец-то его глаза потеряли то ужасное выражение, как у дохлой рыбы.
— Пойдемте, — сказал Глен, — надо поскорее выйти отсюда. Стью был прав. Это мертвое место.
Итак, мы вышли. Стью сидел, опираясь спиной о железные ворота в высокой стене, окружающей здание, и я захотела… о, продолжай, Франни, если ты не можешь признаться в этом даже своему дневнику, кому же тоща ты сможешь  сказать? Я захотела подбежать к нему, поцеловать и сказать, что мне стыдно за всех нас, что мы не поверили ему. Стыдно за то, что мы так много говорили о том, как трудно было нам,  когда разразилась эта эпидемия, а он едва выдавил из себя слово, в то время как этот мужчина едва не убил его.
О Боже, я влюбилась в него. Думаю, что со мной произошла самая, потрясающая в мире катастрофа. Если бы не Гарольд, я бы не упустила такой шанс.
Так или иначе (всегда существует это «так или иначе», даже теперь, когда у меня так ноют пальцы, что, кажется, вот-вот отвалятся), но именно тогда Стью впервые сказал нам, что он хочет отправиться в Небраску, что он хочет проверить свой сон. У него было упрямое, несколько смущенное выражение лица, как будто он знал, что ему придется вырвать немного покровительственного дерьма из рук Гарольда, но Гарольд был настолько взвинчен после нашего «путешествия» в это заведение в Стовингтоне, что не смог оказать ничего большего, чем просто словесное сопротивление. И даже оно прекратилось, когда Глен очень сдержанно признался, что прошлой ночью ему тоже снилась старуха.
— Конечно, это могло произойти только потому, что Стью рассказал нам о его  сне, — сказал он, немного покраснев, — но сон был  на удивление идентичным.
Гарольд ответил, что сон снился именно по этой причине, но туг Стью сказал:
— Минуточку, Гарольд, — у меня появилась идея.
Его идея заключалась в том, чтобы все мы взяли по листку бумаги и записали все, что сможем вспомнить из виденного во сне за последнюю неделю, а затем сравнить записи. Это был вполне научный подход, поэтому Гарольд не стал возражать.
Что ж, единственный сон, который преследовал меня, я уже записала раньше, и я не хотела бы повторяться. Я только скажу, что записала его, включая то, что касается тела моего отца, но исключив все, что касается ребенка.
Когда мы сравнили записи, результат оказался просто ошеломляющим.
Гарольду, мне и Стью, всем нам, снился «темный человек», как я назвала его. Стью и я представляли его как мужчину в монашеском одеянии, без определенных видимых черт — его лицо всегда оставалось в тени. В записи Гарольда говорилось, что этот мужчина всегда стоял в темном проеме двери, маня его «как сводник». Иногда он видел только его ноги и сверкание глаз — «как глаза ласки», так Гарольд описал это.
Сны Глена и Стью о старой женщине были очень похожи, и точек соприкосновения было очень много. В любом случае, оба они пришли к согласию, что живет она в округе Полк, штат Небраска, хотя и не могли сойтись в точном названии городка — Стью говорил, что это Хемингфорд Хоум, Глен же утверждал, что городок называется Хемингуэй Хоум. Но достаточно близко. Кажется, оба они считают, что смогут отыскать это место. (Запомни, дневник: я считаю, что это Хемингфорд Хоум.)
Глен сказал: «Это действительно удивительно. Такое впечатление, что все мы участвуем в некоем сложном психическом эксперименте». Гарольд, конечно, бурчал, но вид у него был такой, будто ему дали достаточно пищи для размышлений. Он согласился поехать только лишь на том основании, что «должны же мы ехать хоть куда-то». Мы выехали утром. Я была испугана, взволнована, но больше всего была рада убраться подальше из Стовингтона, который был мертвым местом. И потом я предпочитала эту старушку темному мужчине.
Не забыть : «Виси свободно» — значило не расстраиваться. «Класс» или «тип-ток» — означало, что все хорошо. «Без пота» — означало, что вы не беспокоитесь ни о чем. «Оторваться» — это хорошо провести время, и многие люди носили футболки с надписью ВСЕ ДЕРЬМО, так оно и было… так оно и есть. «Я на мази» — было совсем новым выражением (я услышала его впервые только в этом году), которое означало, что все идет очень хорошо. «Берлога» — старое британское выражение, было заменено на «конуру», что означало место, в котором вы жили до того, как разразился супергрипп. Было очень невежливо сказать: «Я рою твою берлогу». Глупо, правда? Но такова была жизнь.

Было уже за полдень.
Перион забылась тревожным сном рядом с Марком, которого они осторожно перенесли в тень два часа назад. Он то приходил в сознание, то снова терял его, и для всех было легче, когда Марк впадал в забытье. Остаток ночи он отчаянно боролся с болью, но после рассвета сдался и, когда он находился в сознании, от его криков у всех в жилах стыла кровь. Они только беспомощно смотрели друг на друга, Есть никому не хотелось.
— Это аппендицит, — сказал Глен. — Считаю, не осталось никаких сомнений на этот счет.
— Может быть, нам следует попробовать… ну, прооперировать его, — сказал Гарольд. Он смотрел на Глена. — Я не думаю, что вы…
— Мы убьем его, — мрачно ответил Глен. — И ты знаешь это, Гарольд. Даже если нам удастся разрезать его так, что он не истечет кровью до смерти, мы не отличим аппендикс от поджелудочной железы. Знаешь, там же нет никаких надписей, обозначающих органы.
— Но мы убьем его, если не сделаем этого, — возразил Гарольд.
— Ты  хочешь попробовать? — язвительно спросил Глен. — Иногда ты поражаешь меня, Гарольд.
— Не вижу, чтобы вы  придумали что-то стоящее в данной ситуации, — вспыхнув, отреагировал Гарольд.
— Прекратите, — прервал их Стью, — Что хорошего делаете вы оба? По крайней мере, пока кто-то из вас собирается вспороть его. Но об этом не может быть и речи.
— Стью! —  почти выдохнула Франни.
— Что? — спросил он и пожал плечами, — Ближайшая больница находится в Моми. Нам не удастся довезти его туда. Не думаю, что мы сможем донести его даже до дорога.
— Конечно, ты прав, — пробормотал Глен, потирая рукой заросшую щетиной щеку. — Извини, Гарольд. Я так расстроен. Я знал, что такое могло случиться, — простите, обязательно  случилось бы, — но я знал это только чисто теоретически. Здесь все совсем по-другому, не так, как в старом, уютном кабинете.
Гарольд пробормотал что-то в ответ и отошел, глубоко засунув руки в карманы. Он был похож на угрюмого десятилетнего переростка.
— Почему мы не можем перевезти его? — растерянно спросила Франни, переводя взгляд с Глена на Стью и обратно.
— Из-за того, что теперь его аппендикс уже сильно раздался, — ответил Глен. — Если он лопнет, то выбросит в организм такое количество яда, каким можно убить десятерых.
Стью кивнул:
— Перитонит.
У Франни помутилось в голове. Аппендицит? Это было пустяком в былые дни. Пустяком.  Иногда, если вы оказывались в больнице по поводу воспаления желчного пузыря, вам заодно удаляли и аппендикс, раз уж вас все равно разрезали. Она вспомнила, как одному из ее школьных приятелей, Чарли Биггерсу, которого все называли Бигги, удалили аппендикс во время летних каникул после пятого класса. Он пролежал в больнице всего два или три дня. Операция по поводу аппендицита было пустяком, говоря медицинским языком.
Точно так же, как и рождение ребенка.
— Но если вы не станете его тревожить, — спросила она, — не лопнет ли он все равно?
Стью и Глен, смущенно переглянувшись, ничего не ответили.
— Тогда вы действительно такие плохие, как говорит Гарольд! — ожесточенно выкрикнула она. — Вы просто обязаны сделать что-нибудь,  даже если это придется сделать с помощью обыкновенного ножа! Вы просто обязаны! 
— Почему мы?  — зло спросил Глен. — А почему не ты?  Никто из нас даже не держал в руках медицинских книг!
— Но вы… он… это не должно случиться вот так! Считается, что удаление аппендикса — это пустяк! 
— Возможно, раньше так и было, но теперь все изменилось, — ответил Глен, но Франни, рыдая, уже убежала от них.
Она вернулась часам к трем, пристыженная своим поведением, готовая извиниться. Но ни Глена, ни Стью не было в лагере. Гарольд уныло сидел на поваленном дереве. Перион, скрестив ноги, сидела рядом с Марком, промокая ему пот с лица полотенцем. Она была бледна, но взяла себя в руки.
— Франни! — позвал Гарольд, подняв голову и заметно обрадовавшись.
— Привет, Гарольд! — Франни подошла к Пери, — Как он?
— Спит, — ответила Перион, но Марк не спал; даже Франни заметила это. Он был без сознания.
— А куда подевались остальные, Пери? Ты знаешь?
Ответил ей Гарольд. Он подошел вслед за ней, и Франни почувствовала, что он хочет прикоснуться к ее волосам или положить руку ей на плечо. Но ей не хотелось этого. Гарольд стал раздражать ее.
— Они отправились в Канкл. Поискать кабинет врача.
— Они считают, что смогут найти там какие-нибудь медицинские книги, — сказала Пери. — И какие-нибудь… инструменты. — Она вздохнула, в горле у нее захрипело. Пери снова стала прикладывать ко лбу Марка влажное полотенце.
— Всем нам так жаль, — стеснительно произнес Гарольд. — Знаю, звучит это дерьмово, но это правда.
Пери взглянула на Гарольда с вымученной улыбкой.
— Я знаю, — сказала она. — Спасибо. В этом нет ничьей вины. Конечно, если только нет Бога. Если же Бог все же есть, значит, это Его  вина. И когда я увижу Его, то изо всех сил пну Его прямо в живот.
У Перион было грубое лицо и крепкое тело крестьянки, Франни, которая прежде всего подмечала все наиболее привлекательное в людях (у Гарольда, например, были красивые руки), заметила, что волосы Пери, слегка рыжеватого оттенка, были просто великолепны, а ее темные глаза цвета индиго прекрасны и умны. Пери рассказала им, что изучала антропологию в университете, принимала участие в политическом движении, включая борьбу за права женщин и за равные права жертв СПИДа. Она никогда не была замужем. Марк, как однажды призналась она Франни, был для нее настолько хорош, чего она никогда не ожидала от мужчины. Другие, которых она знала раньше, либо игнорировали ее, либо огульно называли, как и других девчонок, «поросенком» или «телкой». Пери признала, что Марк мог бы принадлежать к той группе мужчин, которые игнорировали ее, если бы условия не изменились, но теперь все по-другому. Они встретились в Олбани, где Перион проводила лето с родителями, в последний день июня и после непродолжительной беседы решили выбраться из города, прежде чем все эти вирусы, гнездящиеся в разлагающихся тепах, не сделают с ними то, что не удалось супергриппу.
Итак, они уехали, а в следующую ночь стали любовниками, скорее от давящего чувства одиночества, чем от настоящего влечения (все это были девичьи разговоры, и Франни даже не записала их в дневник). Он был таким хорошим с ней, призналась Пери своей наперснице нежным и несколько удивленным тоном простой женщины, обнаружившей порядочного мужчину в таком жестоком мире. С каждым днем она все больше любила его.
И теперь вот это.
— Забавно, — сказала Перион. — Все здесь, кроме Стью и Гарольда, окончили колледж; и ты, и Гарольд, конечно, закончили бы, если бы все шло своим чередом.
— Да, думаю, что это правда, — согласился Гарольд.
Пери повернулась к Марку и снова принялась промокать ему лоб с такой любовью и нежностью, что Франни это напомнило цветную иллюстрацию в их семейной Библии — трое женщин готовят тело Иисуса к захоронению, умащивая его маслами и благовониями.
— Франни изучала английский, Глен был преподавателем социологии, Марк писал работу по истории Америки, ты, Гарольд, тоже стал бы изучать английский, готовясь к писательской карьере. Мы могли бы собираться вместе и вести интересные беседы, Да, так оно и было бы, не правда ли?
— Да, — согласился Гарольд. Его голос, обычно такой пронзительный, звучал еле слышно.
— Обучение свободным искусствам учит думать — где-то я читала об этом. Жестокость, которую познаешь позже, вторична по отношению к этому. Самое важное, что ты усваиваешь в школе, это как быстрее всего прибавлять и вычитать.
— Это хорошо, — сказал Гарольд. — Мне понравилось.
Теперь его рука действительно  опустилась на плечо Франни. Она не сбросила ее, но все равно ей было неприятно осознавать его присутствие.
— Но это не  хорошо, — яростно возразила Пери, и удивленный Гарольд убрал руку с плеча Франни. Она сразу же почувствовала себя намного лучше.
— Нет? — довольно робко переспросил Гарольд.
— Он умирает!  — негромко, беспомощно и зло выпалила Пери, — Он умирает, потому что все мы тратили свое время на обучение тому, как бы получше забалтыватъ друг друга. О, я могу столько рассказать вам о жителях Новой Гвинеи, а Гарольд объяснит литературные приемы, используемые современными английскими поэтами, но разве этим можно помочь Марку?
— Если бы среди нас был медик… — попыталась было начать Франни.
— Да, если бы. Но его среди нас нет. У нас нет даже автомеханика или кого-нибудь, кто учился бы в сельскохозяйственном колледже и хотя бы раз видел,  как ветеринар лечит корову или лошадь. — Пери посмотрела на них, ее глаза цвета индиго стали еще темнее. — Несмотря на всю мою любовь к вам, думаю, что с этой точки зрения я поменяла бы всех вас на одного Мистера Костоправа. Все вы даже боитесь прикоснуться к нему, хотя и осознаете, что случится с ним, если не сделать этого. И я такая же — и я не исключение.
— По крайней мере, двое… — Франни замолчала. Она уже хотела было сказать: «По крайней мере, двое мужчин отправились»,  но затем эта фраза показалась ей неудачной, ведь Гарольд остался здесь. — По крайней мере, Стью и Глен отправились на поиски. Это хоть что-то, не так ли?
Пери вздохнула.
— Да — это хоть что-то. Но ведь это было решением Стью? Единственный из нас, кто наконец-то решил, что хоть что-то попробовать все же лучше, чем просто стоять, заламывая руки. — Перион взглянула на Франни. — Стью рассказывал, чем он зарабатывал на жизнь раньше?
— Он работал на заводе, — быстро ответила Франни, не заметив, как нахмурились брови Гарольда. — Он вставлял схемы в электронные калькуляторы. Думаю, можно сказать, что он был компьютерным техником.
— Ха! — воскликнул Гарольд и кисло улыбнулся.
— Он единственный из нас, кто понимает суть происходящего, — сказала Перион, — То, что намереваются сделать Стью и мистер Бейтмен, убьет Марка. Я почти уверена в этом, но все-таки будет лучше, если он умрет, пока кто-то пытается помочь ему, чем если он умрет, пока мы будем молча смотреть на него… как будто он собака, сбитая машиной.
Ни Франни, ни Гарольд не нашли что ответить. Они стояли позади Перион и смотрели на бледное, застывшее лицо Марка. Немного погодя Гарольд положил свою потную руку на плечо Франни. Ей захотелось закричать.
Стью и Глен вернулись без четверти четыре. Они ездили на одном мотоцикле. К багажнику был привязан черный саквояж врача с инструментами и несколько огромных черных книг.
— Мы попробуем, — Это все, что сказал Стью.
Перион посмотрела на него. Лицо ее было бледным и измученным, а голос спокойным.
— Попробуем? Спасибо. Мы оба хотим этого, — сказала она.
— Стью? — позвала Перион.
Было десять минут пятого. Стью стоял на коленях на резиновой простыне, расстеленной под деревом. Пот ручьями стекал по его лицу. Глаза его сверкали. Франни держала перед ним открытую книгу, перелистывая страницы с цветными фотографиями, когда Стью поднимал глаза и кивал ей. Рядом с ним, ужасно бледный, Глен Бейтмен держал катушку белых ниток. Между ними расположился чемоданчик со стальными инструментами. Весь он был забрызган кровью.
— Вот он! — выкрикнул Стью. Голос его прозвучал неожиданно высоко и ликующе. Глаза его превратились в две щелки. — Вот он, маленький подонок! Вот! Прямо здесь!
— Стью? — окликнула его Перион.
— Франни, покажи мне еще ту картинку! Быстрее! Быстрее!
— Ты сможешь вырезать? — спросил Глен. — Господи, мистер Восточный Техас, ты действительно считаешь, что сможешь сделать это?
Гарольда не было рядом. Он ушел раньше, прикрыв рот рукой. Последние пятнадцать минут он стоял спиной к ним возле зарослей кустарника. Теперь он обернулся, его круглое красное лицо светилось надеждой.
— Не знаю, — ответил Стью, — но все возможно. Я попробую.
Он уставился на цветную вклейку, которую Франни показывала ему. Его руки были покрыты кровью, будто на них надели красные перчатки.
— Стью? — опять позвала Перион.
— Вот он, — прошептал Стью. — Глаза его горели фантастически ярким огнем. — Аппендикс. Вот он. Он… вытри мне лоб, Франни. Господи, пот льется с меня, как со свиньи… спасибо… Господи, мне бы не хотелось еще больше разрезать его… но, Боже, я сделал это. Сделал.
— Стью? — вновь прозвучал умоляющий голос Перион.
— Подай мне ножницы, Глен. Нет, не те. Маленькие.
— Стью? 
Наконец он посмотрел на нее.
— Тебе не надо ничего делать. — Голос Перион был спокойным и мягким. — Он мертв.
Стью смотрел на женщину, его прищуренные глаза постепенно расширялись.
Она кивнула:
— Около двух минут назад. Но спасибо тебе. Спасибо тебе за попытку.
Стью смотрел на нее.
— Ты уверена? — наконец прошептал он.
Перион снова кивнула. Безмолвные слезы стекали по ее лицу.
Стью отвернулся, уронив маленький скальпель, который он держал в руке, и прикрыл руками глаза жестом полного отчаяния. Глен уже встал и пошел прочь, не оглядываясь, ссутулившись, словно под тяжким грузом.
Франни обняла Стью и прижала его к себе.
— Вот так, — сказал он. Он повторял это снова и снова таким бесцветным голосом, что это испугало ее. — Вот так. Все кончено. Вот так. Вот так.
— Ты сделал все, что мог, — сказала Франни и прижала его еще крепче, как будто он мог улететь.
— Вот так, — снова повторил Стью.
Франни обнимала его. Несмотря на все ее размышления в течение последних трех с половиной недель, несмотря на ее «сокрушительное крушение», она не сделала ни одного движения, которое могло бы открыть ее чувства. Она была почти болезненно осторожна, скрывая свои ощущения. Отношения с Гарольдом и так были на грани взрыва. И даже теперь она скрывала все. Ее объятия не были любовными. Просто один уцелевший прильнул к другому. Стью, кажется, понимал это. Он поднял руки и крепко обнял ее за плечи, оставляя кровавые отпечатки на ее рубашке цвета хаки, делая ее как бы соучастником некоего преступления. Перион рыдала.
Гарольд Лаудер, которому не было известна разница между объятиями любовников и уцелевших, взирал на Стью и Франни с разгорающейся яростью, подозрением и страхом. Через секунду он ринулся напролом через кусты и не возвращался до поздней ночи.
На следующее утро Франни проснулась очень рано. Кто-то будил ее. «Я открою глаза, и это будет Глен или Гарольд», — сонно подумала она.
Но это был Стью. Уже начинало светать; дневной свет просачивался сквозь утренний туман, словно золото, завернутое в прозрачную ткань. Все остальные спали.
— В чем дело? — спросила Франни, вставая. — Что-то случилось?
— Мне снова снился сон, — сказал Стью. — Не старая женщина, тот… другой. Темный человек. Я испугался, поэтому я…
— Перестань, — сказала она, испугавшись выражения его лица. — Пожалуйста,  скажи, что ты имел в виду?
— Это Перион. Веронал. Она взяла веронал из сумки Глена.
Франни шумно выдохнула.
— О Боже, — сдавленно произнес Стью. — Она мертва, Франни. О Господи, какой ужас.
Франни попыталась заговорить, но не смогла вымолвить и слова.
— Думаю, нам следует разбудить остальных двоих, — отсутствующим тоном произнес Стью. Он потер щеку, заросшую щетиной. Франни еще помнила ее прикосновение к своей щеке, когда обнимала его. Стью смущенно повернулся к ней.
— Когда же это закончится?
Франни мягко ответила:
— Думаю, это не закончится никогда.
Они смотрели на занимающуюся зарю.

Из дневника Франни Голдсмит  
12 июля 1990 г.  
Сегодня вечером мы остановились где-то западнее Гилдерленда, штат Нью-Йорк. Радость от вчерашней встречи с Марком и Перион (правда, хорошие имена?) немного поутихла. Они согласились присоединиться к нам… на самом деле это они первыми предложили себя в попутчики, прежде чем это сделал кто-либо из нас.
Не думаю, что Гарольд вообще предложил бы такое. Известно, какой он. Его несколько оттолкнуло (думаю, и Глена тоже) огромное количество оружия, включая два автомата. Но вообще-то Гарольду просто хотелось затянуть свою старую песню… должен же он сделать заметным свое присутствие.
Думаю, я исписала уже достаточно страниц о ПСИХОЛОГИИ ГАРОЛЬДА, и если ты, дневник, не поймешь его сейчас, то не поймешь уже никогда. Под его чванством, самодовольством и напыщенной высокопарной речью скрывается маленький беззащитный мальчишка. Он никак не может поверить, что все действительно изменилось. Часть его — большая часть, я думаю, — продолжает верить, что все его школьные мучители в один прекрасный день восстанут из своих могил и снова начнут обстреливать его из рогаток или называть Чокнутый Лаудер, как делала его Эми. Иногда мне кажется, что для него было бы лучше (как, возможно, и для меня), если бы мы не встречались в Оганквите. Я часть его старой жизни, когда-то я была лучшей подругой его сестры, и так далее и так далее. Так вот каков итог наших сложных и натянутых отношений с Гарольдом: это может показаться странным, но, зная то, что я знаю теперь, я выбрала бы в друзья Гарольда,  а не Эми, которая была просто помешана на упакованных мальчиках в шикарных машинах и которая была (прости меня, Господи, за то, что я говорю нелицеприятные вещи о мертвых, но это правда) самым великим снобом из Оганквита, каким может быть только постоянный житель заштатного городка. По-своему Гарольд хладнокровен и рассудителен. Но только тоща, когда он не концентрирует всю свою ментальную энергию на том, чтобы показать себя во всей красе. Но, видишь ли, Гарольд никогда не поверит, что кто-то может считать его рассудительным. В какой-то своей части он всегда был таким упрямым  консерватором. Он решил привнести все свои проблемы в этот не такой уж радостный новый мир. С таким же успехом он мог бы упаковать свои неприятности в рюкзак вместе с теми шоколадными конфетами, которые он так любит.
О Гарольд, я просто не знаю.
Не забыть:  Попугаи Жиллетти. «Пожалуйста, не давите Очаровашку». Тампаксы… изобретенные женщиной-гинекологом. «Ночь Живой Смерти ». Бр-р-р! Этот последний из хитов. Все, конец.
14 июля 1990 г. 
Сегодня за завтраком мы очень долго и спокойно разговаривали о наших снах, возможно, задержавшись на этом намного дольше, чем следовало. Мы севернее Батавии, в штате Нью-Йорк.
Вчера Гарольд очень робко и неуверенно (для него) предложил нам начать принимать веронал в очень малых дозах и посмотреть, не сможем ли мы таким образом «прервать цикл ночных кошмаров», как он выразился. Я поддержала его идею, чтобы никто не заподозрил, что со мной что-то не так, но я решила припрятывать свою дозу, потому что не знала, как это может повлиять на моего Одинокого Скитальца (надеюсь, что он Одинокий, но уверена, что смогу выдержать и двойню).
Когда все одобрили предложение насчет веронала, высказался Марк.
— Знаете, — сказал он, — такие вещи не подлежат слишком долгому обдумыванию. Потому что нам всем станет казаться, что мы Моисеи и Иосифы, принимающие телефонные звонки от самого Господа Бога.
— Этот темный человек определенно звонит не из рая, — возразил Стью. — Если это и междугородный звонок, то звонят нам из места, находящегося гораздо ниже.
— Стью таким образом намекает, что Старый Шельмец следит за нами, — сказала я.
— Это такое же хорошее объяснение, как и все остальные, — заметил Глен. Все мы посмотрели на него. — Что ж, — продолжил он несколько оборонительно, как мне показалось, — если посмотреть на это с точки зрения самосохранения, то вполне правдоподобно, что мы являемся связующей нитью в борьбе между адом и раем, ведь так? Если бы после этой эпидемии гриппа выжили только последователи Иисуса, жизнь стала бы слишком приторной.
Марк расхохотался до слез. Я не совсем поняла смысл сказанного, но решила держать рот на замке.
— Что ж, я  считаю, что вся эта проблема смешна до дикости, — вмешался Гарольд. — Все вы просто помешались на Эдгаре Кейтце и переселении душ.
Он произнес фамилию ясновидца не совсем правильно и, когда я поправила его, окинул меня своим ПРОТИВНЫМ ВЫСОКОМЕРНЫМ ВЗГЛЯДОМ ГАРОЛЬДА.
Кто-кто, а Гарольд не относится к тому типу людей, которые расточают свои благодарности, когда поправляют их небольшие ошибки, дневник!
— Когда происходит нечто паранормальное, — сказал Глен, — то единственное объяснение, которое более или менее подходит в данной ситуации и содержит внутреннюю логику, относится только к неософии. Именно поэтому психология и религия всегда шли рука об руку, вплоть до настоящего времени с его химерами.
Гарольд заворчал, но Глен продолжал развивать свою мысль:
— Лично я считаю, что человеческая психика… настолько неотделимая наша часть, что мы очень редко обращаем внимание на нее. Талант заключается в самосохранении, и он бережет себя от того, чтобы быть замеченным.
— Почему? — спросила я.
— Потому что это отрицательный фактор, Фран. Кто-нибудь из вас читал Джеймса Д. JI. Стаунтона, его исследование железнодорожных и авиационных катастроф, написанное еще в 1958 году? Впервые эта работа была опубликована в «Джорнэл оф социолоджи», но газеты часто публиковали выдержки оттуда.
Все мы отрицательно покачали головами.
— А следовало бы почитать, — заметил он. — Джеймс Стаунтон был, как называли его мои студенты двадцать лет назад, «очень башковитым» — прекрасно образованным социологом, изучавшим оккультизм в качестве хобби. Он написал огромное количество статей по этим вопросам, прежде чем перешел в потусторонний мир, чтобы самому убедиться в правильности своих исследований и выводов.
Гарольд фыркнул, но Стью и Марк улыбались. Боюсь, что и я тоже.
— Ну так расскажите нам о самолетах и поездах, — попросила Пери.
— Стаунтон обобщил статистику более пятидесяти авиакатастроф, начиная с 1925 года и более двухсот железнодорожных крушений начиная с 1900 года. Он ввел все данные в компьютер. В основном он устанавливал соотношение трех факторов: количество людей, вовлеченных в катастрофу, число убитых и вместимость  транспортного средства.
— Не понимаю, что он хотел этим доказать, — произнес Стью.
— Чтобы понять это, вы должны усвоить, что он ввел и вторую серию цифр в компьютер — на этот раз уже равное количество самолетов и поездов, которые не  попали в катастрофу.
Марк кивнул:
— Контрольная группа и экспериментальная группа. Это вполне обоснованный подход.
— То, что он выяснил, было вполне просто, но смысл оказался просто поразительным. Позорно, что кому-то приходится пробираться через шестнадцать таблиц, чтобы получить лежащий в основе простой статистический факт.
— Какой факт? — спросила я. 
— Полностью заполненные самолеты и поезда очень редко терпят крушения, — ответил Глен.
— Какое ДЕРЬМО! — почти взвизгнул Гарольд.
— Вовсе нет, — спокойно продолжил Глен. — Это и была теория Стаунтона, а компьютер только подтвердил ее. В случае железнодорожных крушений или авиакатастроф транспорт был заполнен только на 61 %. В случаях же, когда поездка заканчивалась нормально, численность пассажиров превосходила 76 % от полного объема. Эта разница на 15 %, вычисленная компьютером, очень существенна.  Стаунтон подчеркивал, что, с точки зрения статистики, отклонение даже на 3 % может дать пищу для размышлений, и он абсолютно прав. Так вот, Стаунтон утверждал, что люди знали,  какие именно самолеты и поезда потерпят крушения… что они бессознательно предвидели будущее. Скажем, у вашей тетушки Салли ужасно расстроился желудок как раз перед вылетом рейса № 61 из Чикаго в Сан-Диего. А когда самолет разбился в пустыне Невада, каждый скажет: «О, тетушка Салли, эта боль в желудке просто благословение Божие». Но до появления Джеймса Стаунтона никто даже не задумывался над тем фактом, что было еще человек тридцать  с такими же болями в животе… или с головной болью… или просто с тем необычным ощущением в ногах, которое пытается подсказать голове, что нечто должно произойти. 
— Я никогда не поверю в подобное, — качая головой, возразил Гарольд.
— Знаете, — продолжал Глен, — где-то через неделю после того, как я первый раз прочитал статью Стаунтона, самолет компании «Мажестик эйрлайнс» разбился в аэропорту Логана. Все находившиеся на борту погибли. Когда все немного утряслось, я позвонил в офис этой компании в Логан. Я представился репортером из «Манчестер юнионлидер» — небольшая ложь с благими намерениями. Сказал, что мы хотели бы написать небольшую статью об авиакатастрофе и попросил сообщить, сколько человек, купивших билет, не полетели этим рейсом. Человек, с которым я разговаривал, был удивлен, потому что весь персонал авиалинии и сам поговаривал об этом. Таковых оказалось шестнадцать. Шестнадцать не явившихся. Тогда я спросил, сколько опоздавших бывало в среднем на линии из Денвера в Бостон, и он ответил, что не больше трех.
— Трех, — зачарованно повторила Перион.
— Правильно. Но мой собеседник продолжал поражать меня, Он сказал также, что пятнадцать человек сообщило об отказе  лететь этим рейсом, когда обычно общее число подобных отказов не превышает восьми. Итак, хотя заголовки всех газет кричали: «АВИАКАТАСТРОФА В ЛОГАНЕ УБИЛА 94 ЧЕЛОВЕКА», их также можно было прочитать и следующим образом: «31 ЧЕЛОВЕК ИЗБЕЖАЛ СМЕРТИ В КРУШЕНИИ».
Ну что ж… было еще очень много разговоров насчет психологических факторов, но они уведут нас далеко от сути наших  снов и от того, исходят ли они от Великого Проповедника с небес или нет. Хочу записать еще одну фразу (это было уже после того, как Гарольд в полном возмущении ушел куда-то), когда Стью спросил Глена:
— Если мы все такие тонко предчувствующие, как же тогда получается, что мы не знаем, что любимый нами человек умер или что наш дом снесен торнадо, и так далее?
— Существуют факты именно такого плана, — ответил Глен, — но я вынужден признать, что они не являются общими… и их справедливость не так уж легко доказать с помощью компьютера. Это интересный вопрос. У меня есть даже собственная теория…
(Неужели у него есть теории на все случаи жизни, дневник?)
— … имеющая отношение к эволюции. Знаете, когда-то люди — или их предки — были хвостаты, а тело их покрывал густой волосяной покров, да и органы чувств у них были развиты лучше, чем у современных представителей рода человеческого. Теперь вопрос: почему же мы лишились всего этого? Быстренько, Стью! Это твой шанс выбиться в отличники.
И Стью ответил:
— По той же самой причине, по которой теперь, разъезжая на машинах, мы не надеваем защитные очки и шлемы. Приходит время, и мы перерастаем определенные вещи. Мы доходим до той черты, когда больше не нуждаемся в этом.
— Абсолютно верно, — подтвердил Глен. — Тогда какой смысл иметь психологическое чутье, если мы не можем использовать его практически? Какой прок может быть от того, если вы, сидя за работой в своем офисе, вдруг почувствуете, что вашу жену сбила машина, когда она возвращалась из магазина? Ведь кто-то может позвонить и сообщить вам об этом, правильно? Эта чувствительность отмерла давным-давно, если мы вообще хоть когда-то обладали ею. Она исчезла. Так же, как наши хвосты и волосяной покров. Что интересует меня в этих снах, так это то, что они предсказывают предстоящую борьбу. Кажется, мы видим смутные образы главного героя… и антигероя. Как бы рекламу, если вам так больше нравится. Если это так, то это похоже на то, будто мы смотрим на самолет, которым нам предстоит лететь… и у нас начинаются колики в животе. Возможно, нам предподнесено средство, с помощью которого мы можем определить форму нашего будущего. Нечто типа свободной воли четвертого измерения: шанс выбрать события заранее.
— Но мы не знаем, что означают  эта сны, — вставила я.
— Да, не знаем. Но можем понять. Не знаю, обозначают ли эти маленькие проблески психических способностей нашу богоизбранность; существует огромное количество людей, которые верят в чудо ясновидения, но ясновидение не является для них доказательством существования Бога, и я один из них; но я считаю, что эти сны являются некой конструктивной силой, несмотря на их способность пугать нас. У меня есть некоторые мысли по поводу веронала. Принимать его — все равно, что выпить пентобисмол от болей в желудке, а потом все равно сесть в самолет, — закончил Глен.
Не забыть : Спад деловой активности, дефицит, модель «форд-гловер», которая может проехать шестьдесят миль по шоссе на одном галлоне бензина. Удивительная машина. Это все; я заканчиваю записи. Если я не сокращу свои отступления, этот дневник будет таким же длинным, как и «Унесенные ветром»,  еще до того, как появится Одинокий Странник (только, пожалуйста, не на белом коне по кличке Зильбер). О да, еще одна вещь, которую Не Забыть. Эдгар Кейтц. Нельзя забывать о нем. Уж он-то определенно предвидел свое будущее во снах.

16 июля 1990  г.
Только пару строк, то, что касается снов (см. запись двухдневной давности). Первое. Глен Бейтмен был очень бледен и молчалив последние два дня, а сегодня вечером я заметала, что он принял двойную дозу веронала. Подозреваю, что он припрятал свои последние две дозы снотворного, и ему приснится ОЧЕНЬ плохой сон. Это беспокоит меня. Мне бы хотелось поговорить с ним об этом, но я не знаю как.
Второе. Это мои собственные сны. Мне ничего не снилось до прошлой ночи (ночи после нашей беседы); спала, как младенец, а проснувшись, ничего не помнила. Вчера же мне впервые снилась пожилая женщина. Ничего не могу добавить к тому, что уже было сказано, кроме того, что она просто излучала ДОБРОТУ и ЛАСКУ. Думаю, теперь я понимаю, почему Стью так решительно настроен ехать в Небраску и не принимает во внимание весь сарказм Гарольда. Сегодня утром я проснулась абсолютно обновленной и отдохнувшей, с мыслью, что, если нам удастся хотя бы добраться до этой матушки Абигайль, все будет хорошо. Надеюсь, она действительно живет там. (Кстати, я вполне уверена, что городок называется Хемингфорд Хоум.)
Не забыть:  матушка Абигайль!

Глава 47

Случившееся произошло очень быстро. Было четверть одиннадцатого утра 30 июля, и они были в пути всего около часа. Ехали очень медленно, потому что с вечера шли сильные дожди, и дорога все еще была скользкой.
Все четверо очень мало разговаривали между собой со вчерашнего утра, когда первым проснулся Стью, затем разбудил Франни, а потом уже Гарольда и Глена, чтобы рассказать им о самоубийстве Перион. Стью винит во всем только себя, подумала Фран, обвиняет себя в том, в чем виноват не более, чем случайная гроза.
Ей бы хотелось сказать ему об этом — частично потому, что Стью нуждался в отпущении самим же им возложенного на себя греха, частично потому, что она любила его. И это последнее Франни уже больше не могла скрывать от себя самой. Девушка считала, что ей удастся убедить Стью, что в смерти Перион нет его вины… но это могло открыть ему ее истинные чувства. Франни подумала, что тогда ее сердце будет как на ладони, и он сможет увидеть его, К несчастью, Гарольд тоже сможет все понять. Поэтому подобный шаг был невозможен… но только пока. Франни считала, что скоро сможет сделать его, не считаясь с Гарольдом. Она и так достаточно долго щадила его. Но он узнает… и либо примет сложившееся положение вещей, либо нет. Франни боялась, что Гарольд предпочтет второй вариант. А подобное решение может привести к ужасному исходу. Все-таки у них с собой было очень много стреляющего железа.
Франни ехала, погрузившись в эти мысли, когда за поворотом увидела огромный трейлер для перевозки строительных блоков, перевернутый на середине шоссе и полностью перегораживающий его. Розовые рифленые бока трейлера все еще блестели от ночного дождя. И, что самое удивительное, там были еще и другие машины — ремонтная машина и три автофургона. А вокруг стояли люди — не меньше дюжины.
Франни была настолько поражена, что затормозила слишком резко. «Хонда», на которой она ехала, заскользила по влажной дороге, и девушку чуть не сбросило с мотоцикла, но она успела выровнять руль. Затем они вчетвером остановились почти в ряд по разделительной линии шоссе, мигая от удивления, завороженные видом такого огромного количества живых людей.
— Ну что ж, слезайте, — сказал один из мужчин. Он был высок, оброс бородой, глаза закрывали солнцезащитные очки. На какое-то мгновение Франни мысленно оказалась в прошлом, на скоростном шоссе штата Мэн, будто ее остановили там за превышение скорости.
«Сейчас он попросит у нас водительские права», —  подумала Франни. Но это не был пост автоинспекции, задерживающей лихачей и выписывающей штрафы. Мужчин было четверо, еще трое стояли позади заросшего бородатого мужчины. Остальные были женщины. Не меньше восьми. Они были бледны и выглядели испуганными. Женщины стояли маленькими группками, теснясь возле автофургона.
У бородатого был пистолет. Стоявшие позади него мужчины держали ружья наизготове. Кроме того, у двоих были кинжалы и армейские вещмешки.
— Слезайте,  черт побери! — повторил бородач, а один из стоявших позади него щелкнул затвором ружья. В промозглом утреннем воздухе раздался громкий, горько впечатляющий звук.
Глен и Гарольд выглядели растерянными и встревоженными. Только и всего. «Они подстерегали дичь», —  подумала Франни, охватываемая паникой. Она еще не вполне понимала ситуацию, но осознавала, что счет неравный, « Четверо мужчин, восемь женщин, —  подсчитал ее ум, а затем повторил это громче, с тревожной интонацией: Четверо мужчин! Восемь женщин!» 
— Гарольд, — очень спокойно произнес Стью. Что-то промелькнуло в его глазах. Какое-то понимание. — Гарольд, не… — И тогда все и произошло.
Ружье висело у Стью за спиной. Он опустил плечо так, чтобы ремень соскользнул, и оружие оказалось в его руках.
— Не сметь! — яростно воскликнул бородатый. — Харви! Вирдж! Ронни! Взять их! Спасайте женщин!
Гарольд стал нашаривать свои пистолеты, забыв, что они в кобуре.
Глен Бейтмен продолжал сидеть позади Гарольда, остолбенев от удивления.
— Гарольд! — снова выкрикнул Стью. 
Франни начала поднимать свою винтовку. Ей казалось, что воздух вокруг нее внезапно превратился в невидимую патоку, вязкую массу, через которую она никогда не сможет пробиться. Она поняла, что, возможно, здесь им предстоит умереть.
Одна из девушек завопила:
— СКОРЕЕ!
Франни бросила взгляд на эту девушку, продолжая поднимать свое ружье. Не совсем уж и юная, лет двадцати пяти. Ее светлые пепельные волосы спадали на лоб рваным шлемом, будто она недавно подстригла их садовым секатором.
Не все женщины двигались: некоторые, казалось, окаменели от страха. Но девушка с пепельными волосами, а с нею еще трое, двинулись.
Все это произошло за какие-то семь секунд.
Бородатый целился в Стью. Когда пепельная блондинка завопила: «Скорее!»,  дуло слегка дернулось в ее сторону, как волшебная лоза, учуявшая воду. Дуло пошло вверх, производя громкий звук, как от удара железа, прорывающего картон. Стью слетел со своего мотоцикла, и Франни выкрикнула его имя.
Затем Стью приподнялся на локтях (он оцарапал их при ударе о дорогу, а «хонда» лежала на боку у его ног) и начал стрелять. Бородатый, казалось, заплясал назад, как водевильный танцор, покидающий сцену после своего номера. Его выцветшая сорочка вздымалась и опускалась. Его автоматический пистолет дернулся к небу, и этот звук железа — прорывающего картон — прозвучал еще четыре раза. А затем бородач упал на спину.
Двое из трех стоявших позади него мужчин оглянулись на выкрик девушки. Один нажал на оба спусковых крючка ружья, которое было у него в руках, — старенького «ремингтона» двенадцатого калибра. Ствол ружья ни на что не опирался — парень держал его рядом с правым бедром, и, когда «ремингтон» выстрелил, издав звук, напоминающий раскат грома в маленькой комнате, от отдачи ружье выскочило у него из рук, обдирая кожу, и с грохотом упало на шоссе. Лицо одной из женщин, не прореагировавших на выкрик блондинки, вдруг исчезло в потоках крови, и какое-то мгновение Франни явно слышала, как кровь хлещет, словно внезапный ливень. Один неповрежденный глаз проглядывал сквозь кровавую маску. Он был затуманен и выражал полное недоумение. Затем женщина упала на дорогу. Автомобиль окружного судьи был изрешечен пулями. Одно из стекол покрылось катарактой молочных трещин.
Пепельная блондинка боролась со вторым мужчиной, повернувшимся к ней. Ружье, которое он держал, разделяло борющихся. Одна из девушек бросилась к оброненному пистолету.
Третий мужчина, который не  повернулся к женщинам, открыл огонь по Франни. Та укрылась за своим мотоциклом, держа ружье в руках, и напряженно смотрела на него. Он был смуглолиц, скорее всего итальянского происхождения. Пуля просвистела рядом с ее левым виском.
Гарольд наконец-то достал свои пистолеты. Он поднял их и выстрелил в смуглолицего. Расстояние между ними было не более пятнадцати шагов, но он промазал. Пуля пробила розовый бок трейлера как раз слева от головы смуглолицего. Итальянец, посмотрев на Гарольда, процедил сквозь зубы:
— А теперь я убью тебя, ублюдок.
— Не делай этого! —  завопил Гарольд. Он выронил пистолеты и поднял руки.
Смуглолицый трижды выстрелил в Гарольда. И все три раза мимо. Третий выстрел был ближе всего к цели: пуля со скрежетом отскочила от выхлопной трубы «ямахи» Гарольда. Мотоцикл упал, сбрасывая Гарольда и Глена.
Теперь прошло уже двадцать секунд. Гарольд и Стью распластались на земле. Глен, скрестив ноги, сидел на дороге. Выглядел он так, будто до сих пор не понимал, где именно находится и что происходит. Франни, охваченная отчаянием, безрезультатно пыталась пристрелить смуглолицего, прежде чем тот убьет Гарольда или Стью, но ее оружие отказывалось стрелять, невозможно было даже нажать на спусковой крючок, потому что она забыла снять ружье с предохранителя. Блондинка продолжала сражаться со вторым мужчиной, а женщина, бросившаяся за оброненным пистолетом, теперь боролась со второй женщиной, пытавшейся также завладеть им.
Выкрикивая ругательства, которые несомненно были итальянскими, смуглолицый снова прицелился в Гарольда, и тогда Стью выстрелил, лоб итальянца впустил в себя пулю, и мужчина рухнул наземь, как куль с картошкой.
Еще одна женщина присоединилась к борьбе за обладание пистолетом. Мужчина, выпустивший его из рук, пытался оттолкнуть эту женщину в сторону. Тогда она, протянув руку между его ног, ухватилась за промежность и с силой сдавила. Мужчина взвизгнул, потеряв всяческий интерес к пистолету. Обхватив руками свое мужское достоинство, он, шатаясь, побрел прочь.
Гарольд подполз к своему отброшенному пистолету, схватил его и выстрелил в пошатывающегося мужчину. Стрелял он трижды, и трижды промазал.
«Как в «Бонни и Клайде», —  подумала Франни. — Господи, повсюду кровь!» 
Пепельная блондинка проиграла сражение за обладание винтовкой. Мужчина вырвал оружие и ударил девушку, целясь, возможно, в живот, но попал ей в бедро своим тяжелым подкованным ботинком. Она попятилась назад, размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие, и шлепнулась на землю.
«А теперь он пристрелит ее», —  подумала Франни, но второй мужчина развернулся на 180 градусов и открыл беспорядочную стрельбу по группке из трех женщин, все так же сгрудившихся возле автофургона.
— А-а-а! Суки! — завопил этот джентльмен, — А-а-а-х! Суки!
Одна из женщин упала и стала биться на асфальте между автофургоном и перевернутым трейлером, как выброшенная на берег рыба. Две другие женщины побежали. Стью пустил пулю в стреляющего, но промахнулся. А тот выстрелил в одну из бегущих женщин и попал. Она вскинула руки к небу и упала. Третьей девушке удалось добежать до трейлера и спрятаться за ним.
Третий мужчина, выронивший пистолет и так и не сумевший отвоевать его, все так же корчился, держась руками между ног. Одна из женщин, наведя на него пистолет, нажала на оба спусковых крючка; в ожидании грохота она зажмурила глаза, а лицо ее исказила гримаса. Но грохота не последовало. Пистолет оказался не заряженным. Женщина перевернула его и теперь, держа за ствол, что есть силы опустила рукоятку вниз. Она не попала ему в голову, зато попала в правую ключицу. Мужчина упал на колени и попытался отползти назад. Женщина, одетая в голубой свитер с надписью «УНИВЕРСИТЕТ ШТАТА КЕНТУККИ» и линялые джинсы, шла рядом с ним и била его прикладом. Мужчина продолжал ползти, кровь лилась из него ручьями, а женщина в голубом свитере продолжала бить его.
— А-а-а-х, суки!  — выкрикнул второй мужчина и выстрелил в остолбеневшую женщину среднего возраста. Расстояние между дулом и женщиной было не больше трех футов; она вполне могла протянуть руку и заткнуть дуло своим розовым пальчиком. Но стрелявший промахнулся и снова нажал на спуск, однако на этот раз ружье издало только глухой щелчок.
Теперь Гарольд обеими руками держал пистолет, подражая позе полицейских, ведь именно так они стреляют в крутых боевиках. Он выстрелил, и пуля раздробила локоть второго мужчины. Тот, выронив ружье, принялся отплясывать странный танец, высоким, срывающимся голосом неся всякую тарабарщину. Франни он напомнил Кролика Роджера, говорящего: «По-о-о-жалста!» 
— Попал! — экзальтированно выкрикнул Гарольд. — Попал! Клянусь Богом, я попал!
Франни наконец-то спасительно подняла свою винтовку, и тут Стью выстрелил снова. Второй мужчина упал, теперь уже хватаясь за живот, а не за локоть. Он продолжал кричать.
— Боже мой, Боже мой, — мягко произнес Глен. Он закрыл лицо руками и заплакал.
Гарольд снова выстрелил. Тело второго мужчины подпрыгнуло. И крик прекратился.
Женщина в свитере Кентуккского университета еще раз опустила ствол своего пистолета, теперь уже основательно грохнув по голове ползущего мужчину. Послышался треск.
На какое-то мгновение повисла тишина. И стало слышно, как пела птица; «Вит-вит… вит-вит… вит-вит». 
Затем девушка в голубом свитере, встав рядом с телом третьего мужчины, издала продолжительный, первобытный крик триумфа, который будет преследовать Франни Голдсмит до последнего дня ее жизни.
Пепельную блондинку звали Дайана Юргенс, она была из Ксении, штат Огайо. Девушка в свитере с университетской символикой назвалась Сьюзен Штерн. Третью женщину, которая прижала яйца неудачливому стрелку, звали Пэтти Крогер. Остальные две были немного постарше. Самую старшую, как сказала Дайана, звали Ширли Хэммет. Они не знали имени второй женщины, на вид той было за тридцать; она находилась в шоковом состоянии, когда Эл, Харви, Вирдж и Ронни подобрали ее в городке под названием Аргбелд два дня назад.
Все девять человек сошли с шоссе и остановились в фермерском домике где-то западнее Колумбуса. Теперь они уже пересекли границу штата Индиана. Все еще находились в состоянии шока, и позже Франни подумала, что их путешествие по полю, прочь от перевернутого трейлера к фермерскому дому, постороннему наблюдателю могло показаться процессией умалишенных, сбежавших из местной психушки. Трава почти по пояс, да еще мокрая от ночного дождя, вскоре промочила их одежду. Белые бабочки, лениво парящие в воздухе, потому что их крылья отяжелели от влаги, приближались к ним и отлетали прочь, выписывая круги и восьмерки. Солнце пыталось пробиться сквозь тучи, но ему это никак не удавалось. Оно напоминало яркий мазок, слабо освещавший пятнистую униформу из облаков, в которую было одето небо до самого горизонта. Но, несмотря на облачность, день обещал быть жарким, парным, воздух разрывало уродливое карканье ворон. «Теперь ворон больше, чем людей, — грустно подумала Франни. — Если мы будем недостаточно осторожны, то они сотрут нас с лица земли. Реванш черных птиц. Интересно, вороны — плотоядные?» Франни боялась, что человечина по вкусу этим тварям.
Однако под слоем их рассеянных мыслей, едва различимые, как солнце за тающими тучами (но исполненное силы, как и солнце в это влажное утро тридцатого июля 1990 г.), в ее уме снова и снова раздавались выстрелы. Женское лицо, разрывающееся вслед за стрелой огня. Падающий Стью. Неимоверный ужас, заполонивший ее, когда она подумала, что он мертв. Мужчина, кричащий: «А-а-а-х, суки!»,  а потом он же, напомнивший ей Кролика Роджера, когда Гарольд ранил его. Звук разрываемого железом картона, изданный пистолетом, из которого стрелял бородач, Первобытный победный крик Сьюзен Штерн, когда та стояла над поверженным телом своего врага, в то время как его мозги, все еще теплые, вытекали из проломленного черепа.
Рядом с Франни шел Глен. Его худое, обычно сардоническое лицо теперь было почти безумным, седые волосы взлетали и опадали при ходьбе, как бы подражая бабочкам. Он держал Франни за руку, то и дело бессознательно сжимая ее.
— Не позволяй этому подействовать на тебя, — сказал он. — Такой кошмар… Самая лучшая защита в осознании нашей численности. Общество — вот краеугольный камень той арки, которую мы называем цивилизацией, и это единственный антидот против отлучения от общества. Ты просто обязана принимать… вещи… подобные этим… как естественный ход событий. Это был единичный случай. Считай их троллями. Да! Троллями, вампирами, нечистой силой. Неким подвидом монстров, чудовищ. И я принимаю это. Я придерживаюсь самоочевидной истины, социо-конституциональной этики, как кто-то мог бы сказать. Ха-ха!
Его смех был полустоном. Каждое его эллиптическое предложение Франни отмечала одной и той же фразой: «Да, Глен», но он, казалось, даже не слышал этого. От Глена немного разило рвотой. Мотыльки кружили вокруг них. Они уже подходили к фермерскому дому. Сражение длилось не более минуты. Меньше минуты, но Франни подозревала, что в ее голове оно будет длиться бесконечно. Глен сжал ее руку. Франни хотела попросить его не делать этого больше, но опасалась, что он может разрыдаться. Она выдержит эти пожатия. Но вряд ли она вынесет вид плачущего Глена Бейтмена.
Стью шел рядом с Гарольдом с одной стороны и пепельной блондинкой, Дайаной Юргенс, с другой. Сьюзен Штерн и Пэтти Крогер вели под руки безымянную женщину, найденную в Аргбелде. Ширли Хэммет, женщина, которая не была застрелена с близкого расстояния мужчиной, напомнившим Франни Кролика Роджера перед своей смертью, шла слева, что-то бормоча себе под нос и время от времени неловко пыталась поймать бабочку. Все они шли очень медленно, но Ширли Хэммет шла медленнее всех. Ее растрепавшиеся седые волосы свисали вдоль лица, а затуманенные глаза поглядывали на окружающий мир, как испуганные мышки выглядывают из временного убежища.
Гарольд встревоженно взглянул на Стью:
— Мы прикончили их, разве не так, Стью? Убили? Растерли их задницы.
— Кажется так, Гарольд.
— Послушай, но нам пришлось это  сделать, — искренне произнес Гарольд, как будто Стью предполагал, что все можно было решить иначе. — Или мы их, или они нас!
— Они бы просто свернули вам головы, — спокойно произнесла Дайана Юргенс. — Я шла с двумя парнями, когда они напали на нас. Они застрелили Рича и Деймона из засады. Когда все уже было кончено, они каждому всадили пулю в голову для полной уверенности. У вас не было другого выбора. Вообще-то вы должны были быть мертвы теперь.
— Вообще-то мы должны были быть мертвы теперь! — воскликнул Гарольд, обращаясь к Стью.
— Все нормально, — сказал Стью. — Воспринимай все легче, Гарольд.
— Конечно! — в сердцах произнес Гарольд. Он порывисто порылся в своем рюкзаке, достал любимую шоколадную конфету и чуть не выронил ее, разворачивая обертку. Он мрачно выругался, а затем начал жевать, придерживая конфету двумя руками, совсем как леденец на палочке.
Наконец они дошли до фермерского дома. Лакомясь конфетой, Гарольд украдкой продолжал ощупывать себя — желая убедиться, не ранен ли он. Чувствовал он себя отвратительно. Он боялся посмотреть на свою промежность. Он был вполне уверен, что обмочился, когда возле розового трейлера звучала эта ужасная канонада.
Во время кое-как приготовленного обеда, к которому почти никто не притронулся, больше всех говорили Дайана и Сьюзен. Пэтти Крогер, семнадцатилетняя красавица, изредка добавляла что-нибудь от себя. Безымянная женщина забилась в дальний угол пыльной кухни. Ширли Хэммет, сидя за столом, продолжала бормотать что-то себе под нос.
Дайана покинула Ксению в компании с Ричардом Дарлиссом и Деймоном Брекнеллом. Сколько человек осталось в живых в Ксении после супергриппа? Насколько она знает, трое: очень древняя старуха, какая-то женщина и маленькая девочка. Дайана и ее друзья просили этих троих присоединиться к ним, но старуха лишь прощально помахала им в ответ, бормоча что-то о некоем «деле в пустыне».
К восьмому июля Дайана, Ричард и Деймон начали страдать от ночных кошмаров, им снился какой-то ужасный человек. Очень страшные сны. Рич даже начал считать, что этот человек вполне реален и что проживает он в Калифорнии. Он полагал, что у этого мужчины, если он вообще является человеком, было дело к трем другим людям, которых они встретили в пустыне. Дайана и Деймон стали опасаться за психическое состояние Рича. Он называл этого человека из снов «трудным орешком» и говорил, что он собирает вокруг себя целую армию  таких вот орешков. Рич говорил, что эта армия вскоре двинется на запад и поработит всех оставшихся в живых — сначала в Америке, а затем и по всему миру. Дайана и Деймон тайком начали обсуждать план побега от Рича однажды ночью и были уверены, что их собственные сны являются результатом воздействия мощных иллюзий Рича Дарлисса.
В Вильямстауне на обочине дорога они наткнулись на перевернутый грузовик, лежащий посередине дороги. А рядом были припаркованы автофургон и ремонтная машина.
— Мы подумали, что это обычный дорожный инцидент, — сказала Дайана, нервно сжимая пальцами крекер, — и именно так, как предполагалось,  мы и должны были подумать.
Они слезли с мотоциклов, чтобы пробраться через пробку, и именно тогда четверо «твердых орешков» — используя определение Рича — набросились на них из засады. Они убили Рича и Деймона, а Дайану взяли в плен. Она стала четвертой составляющей того, что они иногда называли «зверинцем», а иногда «гаремом». Одной из них была вечно бормочущая Ширли Хэммет, которая в то время была еще почти нормальной, хотя ее постоянно насиловали, занимались с ней анальным сексом, заставляли делать фаллацию всем четверым.
— А однажды, — сказала Дайана, — когда она уже не держалась на ногах, одному из них приспичило потащить ее в кусты. Ронни вытер ей анус пучком колючей проволоки. Кровь у нее шла целых три дня.
— Святая Богородица, — выдохнул Стью. — Это который же из них?
— Мужчина с револьвером, — ответила Сьюзен Штерн. — Тот, которому я выпустила мозги. Жаль, что он не лежит прямо здесь, на полу, чтобы я могла сделать то же самое еще раз.
Бородача в солнцезащитных очках они знали только как Дока. Он и Вирдж были в составе армейского подразделения, присланного в Акрон, когда разразилась эпидемия супергриппа. Их задачей являлось «подавление информации». Когда же это задание было выполнено, они перешли к «контролю за сборищами», что было армейским эвфемизмом, означавшим расстрел убегающих мародеров и повешение тех, кто не успел убежать. К двадцать седьмому июня Док сказал им, что в цепочке управления больше дырок, чем связи. Очень многие из военных были слишком больны, чтобы нести патрулирование, но тогда это было уже не так важно, так как жители Акрона были слишком слабы, чтобы читать или писать о новостях, как и грабить банки или ювелирные магазины.
Итак, к 30 июня подразделения больше не было — одни члены его умерли, другие умирали, остальные подались в бега. Именно Док и Вирдж были этими единственными убежавшими, и именно тогда они и начали свою новую жизнь владельцев «зверинца». Первого июля к ним присоединился Харви, а третьего — Ронни. На этом они и закрыли свой маленький необычный клуб для потенциальных желающих вступить в его ряды.
— Но ведь вскоре количество женщин стало превосходить количество мужчин, — сказал Глен.
Неожиданно заговорила именно Ширли Хэммет.
— Таблетки, — сказала она, ее глаза загнанной в западню мышки уставились на них сквозь космы седых волос. — Таблетки каждое утро, чтобы встать, таблетки каждый вечер, чтобы уснуть. Стимуляторы и транквилизаторы. — Голос ее слабел, и последние слова Ширли проговорила едва слышно. Она замолчала, а затем снова принялась бормотать что-то себе под нос.
Сьюзен Штерн подхватила нить рассказа. Она и одна из погибших женщин, Рейчел Кармоди, были захвачены 17 июля на окраине Колумбуса. С тех пор они все ехали караваном, который состоял из двух автофургонов и ремонтной машины. Мужчины использовали машину технической службы, чтобы разбирать заторы на дорогах или бронировать проезд по шоссе. Походная аптечка была прикреплена к ремню Дока. Очень сильное снотворное на ночь, транквилизаторы днем, во время езды.
— Я просыпалась утром, меня насиловали раза два или три, а потом оставалось ждать Дока с его таблетками, — как-то отстраненно произнесла Сьюзен. — Я имею в виду дневные таблетки. К третьему дню у меня появились царапины и гнойники на… на вагине, и все естественные отправления доставляли мне ужасную боль. Я надеялась только на то, что это будет Ронни, потому что Ронни очень быстро кончал. Но после принятия таблеток становишься очень спокойной. Нет, спать не хочется, просто приходят безразличие и спокойствие. Все теряет смысл после парочки таких таблеток. Единственное, чего хочется, это сидеть и смотреть на скрещенные на коленях руки, а в это время ремонтная машина убирает что-нибудь с дороги. Однажды Харви просто взбесился, потому что одна из девушек, ей было не больше двенадцати, она отказалась… не хочу рассказывать. Это было настолько ужасно. В общем, Харви свернул ей голову. И мне было все равно. Я была просто… спокойна. Через некоторое время перестаешь даже думать о побеге. Больше, чем свободы, хочется только этих голубых таблеток.
Дайана и Бэтти Крогер согласно кивали.
Но они, кажется, считали, что восьмерых женщин для них вполне достаточно, как сообщила Пэтти. Когда они взяли ее в плен 22 июля, застрелив пятидесятилетнего мужчину, с которым она шла на запад, они убили уже совсем пожилую женщину, тоже бывшую частью их «зверинца» почти целую неделю. Когда же они подобрали в Аргболде безымянную девушку, сидевшую теперь в углу, то застрелили шестнадцатилетнюю девчонку, болевшую чем-то, и сбросили тело в кювет.
— Док обычно шутил по этому поводу, — сказала Пэтти — Он говорил: «Я не хожу под столбами, не люблю, когда дорогу мне перебегает черная кошка, и я не хочу, чтобы с нами ехало тринадцать человек».
Двадцать девятого они впервые увидели Стью и всю их компанию. Они как раз расположились на отдых, когда эта четверка проехала мимо.
— Ты очень понравилась Харви, — сказала Сьюзен, кивая на Франни. Та вздрогнула.
Дайана наклонилась к ним поближе и тихо заговорила:
— Они вполне ясно дали понять, чье место должна занять ты. — Она почти незаметно указала головой в сторону Ширли Хэммет, которая все так же бормотала что-то себе под нос.
— Бедная женщина, — прошептала Франни.
— Именно Дайана решила, что вы, парни, станете наилучшим шансом для нас, — сказала Пэтти. — А возможно, и нашим последним шансом. Среди вас было трое мужчин, мы сами видели это. Трое вооруженных  мужчин. А Док действовал всегда одинаково, выдавая себя за некоего представителя власти, и мужчины в тех группах, которые встречались им — если это вообще были  мужчины, — попадались на этот крючок. И получали пулю. Этот трюк Дока на всех действовал как нечто завораживающее.
— Дайана попросила нас попробовать припрятать таблетки в это утро, — продолжала Сьюзен. — Мужчины беззаботно не проверили, приняли ли мы таблетки, и мы узнали, что в это утро они слишком заняты тем, чтобы вывести огромный трейлер на середину дороги и перевернуть его. Мы не всех посвятили в свой план. Замешаны были только Дайана, Пэтти и Элен Роджет… одна из тех, кого пристрелил Ронни. И, конечно, я. Элен сказала: «Если они поймают нас на том, что мы прячем таблетки, они убьют нас». А Дайана возразила, сказав, что рано или поздно, но они все равно убьют нас, но лучше бы раньше, если нам повезет, так как терпеть больше не было сил. Поэтому мы попробовали.
— Мне пришлось некоторое время продержать таблетку во рту, — сказала Пэтти. — Она уже начала рассасываться, когда я улучила момент и выплюнула ее. — Она взглянула на Дайану. — Мне кажется, Элен проглотила свою. Наверное, поэтому она действовала так замедленно.
Дайана кивнула. Посмотрев на Стью с такой теплотой, что Франни стало не по себе, она заметила:
— И в твоем случае уловка Дока сработала бы, если бы ты вовремя не помудрел, приятель.
— Не так уж быстро я все понял, — ответил Стью. — Но в следующий раз постараюсь быть сообразительнее. — Он встал, подошел к окну и выглянул наружу. — Знаете, именно это и пугает меня, — произнес он. — То, насколько быстро мы мудреем.
Франни еще меньше понравилось то, как Дайана следила за движениями Стью. Она не имела права смотреть с таким сочувствием после всего, что ей пришлось пережить. «А она симпатичнее меня, —  подумала Франни, — несмотря ни на что. К тому же я сомневаюсь, чтобы она была беременна». 
— Это мудреющий мир, приятель, — сказала Дайана. — Становись мудрее либо умирай.
Стью повернулся и посмотрел на Дайану, как бы увидев ее впервые, и Франни просто захлестнула горячая волна неподдельной ревности. «Я слишком долго выжидала, —  подумала она. — О Господи, я так долго ждала». 
Случайно взглянув на Гарольда, она увидела, что тот сдержанно улыбается, прикрыв рукой рот, чтобы скрыть это. Это было похоже на улыбку облегчения. Внезапно она почувствовала непреодолимое желание встать, спокойно подойти к Гарольду и выцарапать его глаза.
«Никогда, Гарольд!  — выкрикнет она, тыкая ему в глаза, — Никогда!» 
Никогда?

Из дневника Франни Голдсмит  
19 июля 1990 г.  
О Боже, случилось самое ужасное. По крайней мере, когда подобное происходит в романах, что-то, ну хоть что-то, изменяется,  но в реальной жизни кажется, что все продолжается и продолжается, совсем как в мыльных операх. Возможно, мне следует действовать, как-то прояснить положение. Воспользоваться случаем, но я так боюсь, что что-то может произойти между ними и. Нельзя заканчивать предложение на «и», но я боюсь даже записать то, что может последовать после этого союза.
Позволь мне рассказать тебе все, дорогой дневник, хотя это будет не так уж приятно. Даже думать об этом неприятно.
Глен и Стью в сумерках отправились в городок (кажется Джирард, штат Огайо) в поисках провизии — каких-нибудь концентратов или сухих продуктов. Нести их очень легко, а некоторые концентраты довольно вкусны, но я уже убедилась, что у всех сухих продуктов одинаковый привкус.
Они спросили, не хотим ли и мы с Гарольдом поехать с ними, но я ответила, что и так устала ехать на мотоцикле весь день и им лучше обойтись без меня. Гарольд тоже отказался, сказав, что лучше он принесет воды и вскипятит ее. Возможно, у него уже тогда созрел план. Не хотелось бы выставлять его в неприглядном свете, но таков уж он есть, этот Гарольд.
(Здесь следует заметить: нам всем необычно надоела кипяченая вода, абсолютно безвкусная и ПОЛНОСТЬЮ ЛИШЕННАЯ кислорода, но и Марк и Глен говорили, что заводы и т. д. очень долго сбрасывали отходы в реки и ручьи, особенно на индустриальном северо-востоке. Поэтому мы для безопасности кипятили воду. Все мы надеялись, что вскоре отыщем огромные запасы минеральной воды в бутылках, да и нашли бы уже — так говорил Гарольд, — но большая ее часть неким мистическим образом исчезла. Стью высказал предположение, что большинство людей решило, что они больны из-за водопроводной воды, и поэтому пили минералку, прежде чем умереть.)
Так вот, Марк и Перион ушли куда-то, наверное, поискать диких ягод — ведь всем нам так надоела наша однообразная диета, а может, и зачем-то еще — они вполне откровенны в этом отношении, — поэтому сначала я собирала дрова для костра… скоро вернулся Гарольд с чайником воды (он оставался у ручья достаточно долго, чтобы искупаться и вымыть голову). Он повесил чайник на как-вы-там-это-называете, что приспособлена поверх костра. Затем он подошел и сел рядом со мной.
Сидя на бревне, мы говорили о том, о сем, когда Гарольд неожиданно обнял меня и попытался поцеловать. Я сказала — попытался, но ему это удалось, хотя бы сначала потому, что я была просто ошеломлена. Затем я отпрянула от него — оглядываясь назад, думая, что выглядело это довольно комично, — и свалилась с бревна. Сучком мне разорвало блузку на спине и содрало целый ярд кожи. Я вскрикнула. История повторяется, это очень напоминало тот случай, когда я была с Джессом на волнорезе и прикусила себе язык… слишком похоже.
Через секунду Гарольд оказался рядом со мной, опустившись на одно колено и покраснев до корней своих только что вымытых волос. Иногда Гарольд пытается казаться таким холодным, таким изысканным — он всегда видится мне пресыщенным молодым писателем, завсегдатаем того специфического «Арт кафе» на Западном побережье, в котором он может провести целый день, разглагольствуя о Жан Поле Сартре и попивая дешевое вино, — но за всем этим — отличная конспирация! — скрывается подросток, которого переполняют юношеские фантазии. Или мне это просто кажется. В основном это фантазии субботнего вечера: Тейрон Пауэр в «Капитане из Кастилии»,  Хэмфри Богарт в «Мальтийском соколе»,  Юл Бриннер в «Великолепной семерке».  В стрессовых ситуациях проявляется именно эта часть его натуры — возможно, потому, что он подавляет ее так жестоко, как это могут делать только дети. В любом случае, когда он возвращается к Буга, ему удается только отдаленно напомнить мне того парня, который играл Буга в картине Вуди Аллена «Сыграй это снова, Сэм». 
Итак, когда он встал рядом со мной на колено и сказал: «С тобой все в порядке, детка?», меня разобрал смех. История повторяется как по писаному! Но, знаешь, я смеялась не только из-за комизма ситуации. Если бы дело было только в этом, я бы сдержалась. Нет, это был истерический смех. Ночные кошмары, волнение за ребенка, что же делать со своими чувствами к Стью, ежедневная езда, горечь, сожаление, потеря родителей, все так изменилось… сначала это вылилось в смех, а затем в истерический хохот, который я никак не могла остановить.
— Что здесь смешного? — вставая, спросил Гарольд. Думаю, что прозвучать это должно было ужасно нравоучительно, но к тому времени я уже перестала воспринимать его как прежнего Гарольда, и в моей голове вдруг возник бредовый образ утенка Дональда. Утенок Дональд, пробираясь по обломкам западной цивилизации, скрипучим голоском яростно вопрошает: «Что смешного, а? Что же здесь смешного?»  Закрыв лицо руками, я смеялась, всхлипывала и снова смеялась, пока Гарольд, должно быть, не подумал, что я окончательно свихнулась.
Немного погодя я успокоилась. Вытерла слезы с лица и хотела попросить Гарольда, чтобы он посмотрел, сильно ли я поранила спину. Но не сделала этого, подумав, что он может воспринять это как знак СВОБОДЫ. Жизнь, свобода и влечение к Франни. О-хо-хо, не так уж все это и смешно.
— Франни, — произнес Гарольд. — Мне очень трудно это сказать.
— Тогда, может, лучше вообще не говорить? — спросила я.
— Но я должен, — ответил он, и я поняла, что он не отступит, пока не выскажется — Франни, — сказал он — Я люблю тебя.
Кажется, я давно уже знала, что все именно так. Было бы намного легче и проще, если бы он хотел только переспать со мной. Любовь намного опаснее, чем страсть. Я была загнана в угол. Как сказать «нет» Гарольду? Думаю, существует только один способ — неважно, кому это говорится.
— Я не люблю тебя, Гарольд, — вот что сказала я.
Его лицо, казалось, разбилось на кусочки.
— Это из-за него, ведь так? — спросил он. Лицо его исказила уродливая гримаса. — Это из-за Стью Редмена, правда?
— Не знаю, — ответила я. Теперь мне не всегда удавалось сдерживать свои эмоции — думаю, это подарок со стороны матери. Но я по-женски сражалась с этим, хотя бы применительно к Гарольду. Однако чувствовала, как натягивается проводок.
— А я знаю, — его голос дрожал от жалости к самому себе. — Я знаю. Я знал это еще в тот день, когда мы встретили его. Я не хотел, чтобы он шел с нами, потому что я знал.  И он сказал…
— Что он сказал?
— Что он не хочет тебя! Что ты можешь быть моей!
— Как будто подарил тебе новую пару обуви, не правда ли, Гарольд?
Он не ответил, как будто понимая, что зашел слишком далеко. С некоторым усилием я вспомнила тот день. Моментальная реакция Гарольда на Стью была реакцией собаки на другую собаку, пришельца, забредшего во двор первой собаки. В ее владения. Я почти видела, как ощетинился Гарольд. И я поняла, что слова Стью были сказаны только затем, чтобы перевести нас из класса собак снова в класс людей. Разве все это не так? Я имею в виду ту адскую борьбу, которую все мы сейчас ведем. Если это не так, то зачем мы вообще утруждаем себя попытками не терять достоинства?
— Я никому не принадлежу, Гарольд. У меня нет хозяина, — сказала я.
Он что-то пробормотал.
— Что?
— Я сказал, что тебе, возможно, придется изменить мнение на этот счет.
На ум мне пришел довольно резкий ответ, но я сдержалась. Взгляд Гарольда блуждал где-то далеко, а лицо было неподвижным, но открытым. Он заговорил:
— Я видел таких парней и раньше. Уж ты поверь мне, Франни. Этот парень из отряда четвертьзащитников в футбольной команде, но вот он просто сидит, в классе, поплевывает в потолок и издевается над людьми, так как знает, что учитель все равно поставит ему хотя бы троечку, а значит, он может продолжать свою игру. Он из тех парней, которые гуляют с самыми очаровательными девушками, а те считают его Иисусом Христом. Он из тех парней, которые с треском выпускают газы, когда учитель английского просит тебя прочитать свое сочинение вслух, потому что оно самое лучшее в классе.
Да, я знаю таких подонков. Удачи тебе, Франни.
А потом он ушел. И это не был ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЙ УХОД, как он, конечно, полагал. Это больше походило на то, как если бы Гарольд поведал мне свою самую сокровенную мечту, а я камня на камне не оставила от нее — мечта, вот что изменилось, реальность же осталась прежней. Я ужасно переживала за него, честное слово, и сочувствовала, потому что когда он уходил, то уже не играл роль пресыщенного циника, он был НАСТОЯЩИМ циником, не пресыщенным, а резким и ранящим, как лезвие ножа. Он был побежден. О, но вот что Гарольд никогда не поймет, так это то, что это его представления  должны сначала немного измениться, ему необходимо понять, что мир останется прежним, пока прежним остается он сам.  Он таит отказы, как пираты таили свои сокровища…
Ну ладно. Теперь уже все вернулись, ужин съеден, курильщики покурили, веронал принят (а моя таблетка лежит в кармане, вместо того чтобы растворяться в желудке), все устраиваются на ночлег. Гарольд и я прошли через болезненную конфронтацию, оставившую у меня ощущение того, что ничего так и не разрешилось, разве что теперь он наблюдает за мной и Стью в ожидании того, как будут разворачиваться события. От этого мне становится дурно, во мне поднимается беспричинная злость. Какое он имеет право следить за нами? Какое он имеет право усложнять и без того запутанную ситуацию, в которой оказались все мы?
Не забыть:  Извини, дневник. Наверное, это из-за расстроенного состояния моего ума. Не могу вспомнить ни единой вещи.

Когда Франни натолкнулась на Стью, тот, сидя на камне, курил сигару. Каблуком он продавил в земле маленькую ямку и использовал ее в качестве пепельницы. Лицо его было обращено на запад, туда, где садилось солнце. Облака немного рассеялись, позволив красному солнцу показать свою косматую голову. Хотя они встретили четырех женщин и приняли их в свою компанию только вчера, казалось, что произошло это давным-давно. Без особых усилий они вытащили из кювета один из автофургонов и теперь, вместе с мотоциклами, вполне напоминали караван, медленно продвигающийся по шоссе на запад.
Запах сигары навеял на нее воспоминания об отце и его трубке. Вместе с памятью пришла печаль, почти растворившаяся в ностальгии. «Я уже оправилась от потери, папа, — подумала она. — Думаю, ты не станешь обижаться».
Стью оглянулся.
— Франни, — сказал он, и в голосе его звучало неподдельное удовольствие. — Как ты себя чувствуешь?
Она пожала плечами:
— Нормально.
— Хочешь посидеть со мной на этом камне и посмотреть на заход солнца?
Она присоединилась к нему, сердце ее учащенно забилось. Но, в конце концов, зачем же еще она пришла сюда? Она знала, в какую сторону он ушел из лагеря, точно так же как она знала, что Гарольд, Глен и две девушки отправились в Брайтон в поисках радиопередатчика (это была идея Глена, а не Гарольда — хоть какое-то разнообразие). Пэтти Крогер осталась в лагере присматривать за двумя пострадавшими. Ширли Хэммет показывала некоторые признаки выхода из состояния прострации, но сегодня она разбудила их всех около часа ночи — Ширли кричала во сне и размахивала руками, как бы защищаясь от нападающего. Но вторая женщина, безымянная, казалось, шла в противоположном направлении. Она сидела там, где ее сажали.
Ела, если ее кормили. Производила естественные отправления организма. Не отвечала на вопросы. Лишь изредка выходила из состояния спячки. Даже приняв огромную дозу веронала, стонала и дергалась во сне. Франни казалось, она знает, что снится бедной женщине.
— Кажется, нам еще очень долго идти, так ведь? — спросила она.
Некоторое время Стью не отвечал, а затем проговорил:
— Даже дольше, чем мы думаем. Эта старая женщина, ее уже нет в Небраске.
— Я знаю… — начала было она, но потом прикусила язык.
Улыбнувшись, он взглянул на нее:
— А вы припрятывали свои таблетки, мэм.
— Мой секрет открылся, — криво улыбаясь, сказала Франни.
— И мы не одни такие, — сообщил Стью. — Сегодня днем я разговаривал с Дайаной (Франни почувствовала внутри укол ревности — и страха — оттого, как по-свойски он произнес имя девушки), и она сказала, что они со Сьюзен тоже не хотят принимать веронал.
Франни кивнула:
— Почему ты прекратил? Они начали действовать на тебя… как наркотики?
Стью стряхнул пепел в импровизированную пепельницу.
— Слабое седативное на ночь — в этом нет ничего страшного. У меня нет потребности в наркотиках. Я перестал принимать таблетки три дня назад, потому что почувствовал себя… как бы вне контакта. — Он помолчал секунду, затем продолжил. — Глен и Гарольд собираются поискать радиопередатчик. Отличная мысль. Для чего существует двусторонняя связь? Для того чтобы находиться в контакте. Мой бывший приятель из Арнетта, Тонни Леоминстер, был просто помешан на этой игрушке. Отличная вещица. Можно разговаривать с людьми, а можно и взывать о помощи, если попадешь в переплет. Эти сны, это почти то же самое, что радиопередатчик у тебя в голове, только вот, кажется, передающее устройство сломалось, и мы только принимаем послания.
— Может быть, мы тоже  передаем, — тихонько высказалась Франни.
Стью изумленно посмотрел на нее.
Некоторое время они сидели молча. Солнце просачивалось сквозь облака, как будто желая попрощаться, прежде чем окончательно утонуть за горизонтом. Франни могла понять, почему первобытные люди поклонялись ему. Пока гигантская тишина почти вымершей страны аккумулировалась в ней день за днем, запечатлевая истину в ее мыслях, солнце — да и луна тоже — начинали казаться больше и значительнее. В них становилось больше личностного, персонального. Эти яркие небесные каравеллы начинали смотреть на нее так, как это бывает только в детстве.
— Так или иначе, но я перестал принимать таблетки, — сказал Стью. — Прошлой ночью мне снова снился темный человек. Это был еще более ужасный кошмар. Он притаился где-то в пустыне. Кажется, Лас-Вегас. И, Франни… я думаю, что он распинает людей. Тех, кто причиняет ему беспокойство.
— Он делает что? 
— То, что мне снилось. Целые вереницы крестов вдоль шоссе № 16, сколоченные из досок и телефонных столбов. И люди, распятые на них.
— Это просто сон, — пытаясь скрыть тревогу, сказала Франни.
— Возможно. — Стью курил и смотрел на запад, на окрасившиеся багрянцем облака. — Но две другие ночи, как раз перед тем, как мы встретились с этими маньяками, издевавшимися над женщинами, мне снилась она — женщина, называющая себя матушкой Абигайль. Она сидела в кабине старенького грузовичка, припаркованного на обочине шоссе №76.  Я стоял рядом, касаясь ладонью стекла, и разговаривал с ней так же естественно, как вот теперь разговариваю с тобой. И она сказала: «Тебе нужно немного быстрее вести их, Стюарт; если уж это удается такой старенькой леди, как я, то такой сильный и выносливый парень из Техаса, как ты, просто обязан сделать это». — Стью засмеялся и, выбросив сигару, раздавил ее каблуком. Как-то отсутствующе, словно не осознавая, что делает, Стью положил руку на плечи Франни.
— Они направляются в Колорадо, — сказала она.
— Да, думаю, именно туда.
— Снилась… снилась ли она Дайане или Сьюзен?
— Обеим. А прошлой ночью Сьюзен снились кресты. Точно так же, как и мне.
— С этой старенькой негритянкой теперь уже много людей.
Стью согласно кивнул.
— Двадцать, а может, и больше. Знаешь, каждый день мы проходим мимо многих оставшихся в живых людей. Они прячутся и ждут, когда мы проедем. Они боятся нас, но она… я думаю, они придут к ней. Всему свое время.
— Или к тому, другому, — сказала Франни.
Стью кивнул.
— Да, или к нему. Франни, почему ты перестала принимать веронал?
Вздохнув, Франни подумала, стоит ли говорить ему. Она хотела этого, но боялась возможной негативной реакции с его стороны.
— Невозможно предсказать, что может сделать женщина, — наконец уклончиво ответила она.
— Конечно, — согласился Стью — Но все-таки существует некий способ выяснить, о чем же она думает.
— Что… — начала было она, но он закрыл ей рот поцелуем.
В сгущающихся сумерках они лежали в высокой траве. Кричащий красный цвет уступил место более прохладному лиловому, пока они предавались любви, и теперь Франни видела, как сияют звезды, прорываясь сквозь еще не рассеявшиеся облака. Завтра будет отличная погода для езды. В любом случае они смогут пересечь большую часть территории Индианы.
Стью лениво хлопнул комара, присевшего ему на грудь. Сорочка его висела рядом на кусте. Франни только расстегнула свою блузку, но не сняла. Ее грудь приподнимала ткань, и она подумала: «Я становлюсь больше, сейчас еще не намного, но это заметно… по крайней мере, для меня». 
— Я так долго хотел тебя, — смотря прямо на нее, сказал Стью. — Думаю, ты знала это.
— Я хотела избежать неприятностей с Гарольдом, — ответила Франни. — И есть нечто еще, что…
— С Гарольдом очень трудно, — согласился Стью, — но где-то внутри него зарождается отличный мужчина, если только он будет немного выносливее. Тебе ведь он нравится?
— Это неправильное слово. В английском языке еще нет слова, которым можно было бы определить мои чувства к Гарольду.
— А что ты чувствуешь ко мне? — спросил он.
Она взглянула на него и поняла, что не может прямо теперь сказать, что любит его, хотя ей очень хотелось.
— Нет, — сказал он, как будто она возражала ему. — Просто я хочу, чтобы все было четко и ясно. Мне кажется, тебе бы не хотелось, чтобы Гарольд узнал обо всем этом прямо сейчас, ведь так?
— Так, — с благодарностью ответила она.
— Все правильно. Если мы будем вести себя осторожно, то все уладится само собой. Я видел, как он смотрит на Пэтти. Она приблизительно его возраста.
— Не знаю…
— Ты испытываешь к нему чувство благодарности, так?
— Думаю, да. В Оганквите нас осталось только двое и…
— Это было чистое совпадение, и ничего больше, Франни. Ты ведь не хочешь приносить себя в жертву только за то, что было чистой случайностью.
— Правильно.
— Кажется, я люблю тебя, — сказал Стью. — И мне не так-то легко признаться в этом.
— Кажется, я тоже люблю тебя. Но есть нечто еще…
— Я знаю это.
— Ты спросил меня, почему я перестала принимать таблетки. — Франни стала поправлять блузку, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Губы у нее неестественно пересохли. — Я считала, что они могут повредить ребенку, — наконец прошептала она.
— Повредить. — Он замолчал. Затем схватил ее и повернул лицом к себе. — Ты беременна? 
Она кивнула.
— И ты никому не говорила?
— Нет.
— Гарольд. Гарольд знает?
— Никто, кроме тебя.
— Боже милостивый, — сказал он. Он так сосредоточенно всматривался в ее лицо, что это испугало Франни. Она представляла себе два возможных варианта: он оставит ее немедленно (как, без сомнения поступил бы Джесс, узнав, что она носит под сердцем ребенка от другого мужчины) либо обнимет ее, скажет, что она может не переживать, что он обо всем позаботится сам. Она никак не ожидала этого испытующего, внимательного взгляда, и она вспомнила тот вечер, когда призналась во всем своему отцу. Его взгляд очень напоминал вот этот пристальный взгляд Стью. Франни жалела, что не рассказала Стью о своем положении до того, как они занялись любовью. Возможно, тогда они вообще не стали бы любить друг друга, но тогда, по крайней мере, он не испытывал бы того чувства, что его как-то использовали, и что она… как там говорится, испорченный товар. Думал ли он об этом? Она не могла ничего сказать определенно.
— Стью? — испуганно окликнула его Франни.
— Ты никому не сказала, — повторил он.
— Я не знаю почему. — Слезы подбирались к горлу.
— Когда это должно произойти?
— В январе, — сказала она, и слезы прорвались наружу.
Он прижал ее к себе, как бы давая понять, что все хорошо, что не надо никаких слов. Он не сказал ей, что не надо беспокоиться или что он позаботится обо всем сам, но он снова занялся с ней любовью, и Франни подумала, что никогда еще не была так счастлива.
Никто из них не заметил Гарольда, такого же призрачного и тихого, как и темный человек, стоящего в кустах и наблюдающего за ними. Никто из них не видел, как скосились его глаза, превратившись в маленькие злые треугольники, когда Франни вскрикнула от удовольствия, ощущая, как оргазм пронизывает каждую клеточку ее тела.
Когда они, наконец, оторвались друг от друга, была уже полнейшая темень.
Гарольд, так же молча, исчез.

Из дневника Франни Голдсмит  
1 августа 1990 г.  
Ничего не писала вчера, была слишком взволнованна, слишком счастлива. Стью и я — вместе.
Он согласен, что мне как можно дольше следует хранить секрет об Одиноком Страннике в надежде, что мы все-таки где-нибудь обоснуемся. Если это будет Колорадо, я не имею ничего против. Судя по моему сегодняшнему настроению, меня устроит даже лунный кратер. Я напоминаю восторженную школьницу? Что ж, если леди не может выглядеть чувствительной школьницей в своем собственном дневнике, то где же она может  так выглядеть?
Но я должна сказать кое-что еще, прежде чем оставлю тему об Одиноком Страннике. Это имеет отношение к моему «материнскому инстинкту». Существует  ли подобное? Я думаю, что да. Возможно, в этом виноваты гормоны. Уже несколько недель я не чувствую себя прежней, но сейчас очень трудно отделить изменения, вызванные моей беременностью, от изменений, вызванных этим ужасным несчастьем, охватившим весь мир. Да, действительно СУЩЕСТВУЕТ определенное чувство ревности (ревность — не совсем точное слово, но сегодня я, кажется, не смогу подобрать более точное), ощущение, что ты подошел немного ближе к центру Вселенной, и это нечто должно защитить твое положение здесь. Вот почему веронал кажется большим риском, чем ночные кошмары, хотя умом я понимаю, что веронал вовсе не повредит ребенку. И мне кажется, что чувство ревности — это также часть любви, которую я чувствую к Стью Редмену. Я чувствую, что люблю, точно так же, как и ем, — за двоих.
Я должна поторопиться. Мне нужно спать, неважно, что мне приснится. Мы не так быстро проехали по территории Индианы, как надеялись, — ужасное скопище машин вблизи Элкарта надолго задержало нас. В большинстве своем, это были военные машины. Очень много мертвых солдат. Глен, Сьюзен Штерн, Дайана и Стью взяли с собой столько боеприпасов и оружия, сколько смогли — около двух дюжин винтовок, несколько гранат и — да, люди, это правда — даже противотанковое реактивное ружье. Вот я сейчас пишу, а Гарольд и Стью пытаются разобраться в его устройстве, ведь для него у нас есть семнадцать или восемнадцать снарядов Господи, пожалуйста, только бы они не поранили сами себя.
Говоря о Гарольде, я должна сказать тебе, милый дневник, что он НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЕТ (звучит, как фраза из старого фильма с Бэтт Дэвис, так вот). Когда мы догоним матушку Абигайль и ее спутников, думаю, Гарольду нужно будет сообщить; нечестно скрывать от него это дольше, а там будь что будет.
Но сегодня Гарольд был добродушнее и веселее, чем когда-либо. Он так улыбался, что я думала, его лицо лопнет! Именно он предложил свою помощь Стью, чтобы разобраться с устройством этого реактивного ружья, и…
Ну вот, они возвращаются. Допишу позже.

Франни глубоко спала, и ей ничего не снилось. Точно так же, как и всем остальным, кроме Гарольда Лаудера. Вскоре после полуночи он встал и осторожно подошел к тому месту, где лежала Франни, остановился и стал смотреть на нее. Теперь он уже не улыбался, хотя улыбка не сходила с его лица весь день. Иногда ему казалось, что от этой улыбки у него лопнет лицо, и отовсюду полезут мозги. Это стало бы облегчением.
Гарольд смотрел на нее сверху вниз, прислушиваясь к стрекоту кузнечиков. «Мы живем в собачье время», —  подумал он. Собачьи дни, начиная с двадцать пятого июня и по двадцать восьмое августа, согласно Вебстеру. Названные так, потому что, как предполагалось, популяция собак более всего увеличивается в этот период. Он снова взглянул на Франни. Она сладко спала, подложив под голову свитер. Рядом с ней лежал ее рюкзак.
«У каждой собаки — свое время, Франни». 
Гарольд встал на колени, замерев от хруста в коленях, но никто даже не пошевелился. Он развязал ее рюкзак и осторожно пошарил внутри. Вытащил карандаш. Франни что-то пробормотала во сне, поерзала. Гарольд затаил дыхание. Наконец он отыскал то, что искал на самом дне, под тремя чистыми блузками и карманным дорожным атласом. Записная книжка. Он вытащил ее, открыл на первой странице, осветив фонариком убористый, но очень разборчивый почерк Франни.
«6 июля 1990 г. — После недолгих уговоров мистер Бейтмен согласился отправиться с нами. 
Гарольд захлопнул книжку и забрался с ней в свой спальный мешок. Он ощущал себя совсем маленьким мальчиком, которым когда-то был, мальчиком, у которого было слишком мало друзей (он наслаждался лишь кратким периодом младенчества до трех лет, и с тех пор над его полнотой всегда жестоко подшучивали), но слишком много врагов, мальчиком, более или менее лишенным родительской ласки — их глаза следили только за Эми с тех пор, как та начала свой длительный поход к титулу Мисс Америка/Атлантик-Сити, — мальчиком, нашедшим утешение в книгах, мальчиком, избегавшим избрания в бейсбольную команду или избрания в школьный патруль, становившимся то долговязым Джоном Сильвером, то Тарзаном, то Филипом Кентом… мальчиком, который становился всеми этими людьми поздно ночью под одеялом, с фонариком, освещавшим печатные листы, с широко открытыми от волнения глазами, не обращавшим внимания на запах своего тела; именно этот мальчик сейчас забрался в спальный мешок с дневником Франни и фонариком.
Когда он уже направлял луч фонарика на первую страницу дневника, у него наступил момент умственного просветления. На мгновение часть его разума выкрикнула: «Гарольд! Остановись!» —  настолько громко, что он вздрогнул. И почти остановился. На какое-то мгновение показалось возможным  остановиться, положить дневник на место, туда, откуда он взял его, отказаться от нее, и пусть она идет дальше своей дорогой, пока не случится нечто ужасное и непоправимое. Это было мгновение, когда он мог еще отложить горькую пилюлю, не растворять ее в чаше познания, а выплеснуть и наполнить ее тем, что было предназначено в этом мире для него. «Оставь это, Гарольд», —  взывал голос благоразумия, но, кажется, было уже слишком поздно.
В возрасте шестнадцати лет он забросил Берроуза, Стивенсона и Хаббарда, предпочтя этому фантастику — фантастику, одновременно столь любимую и ненавидимую, но не о ракетах или пиратах, а о девушках в прозрачных одеждах, стоящих перед ним на коленях на атласных подушках, в то время как Гарольд Великий Повелитель, обнаженный, восседал на троне, готовый в любое время отхлестать их кожаными плетками с серебряными наконечниками. Это были самые острые фантазии, через которые в свое время прошли все хорошенькие девочки школы Оганквита. Эти дневные мечты всегда заканчивались ощущением болезненного переполнения в его чреслах и извержением спермы, что было скорее мучением, чем удовольствием. А затем Гарольд засыпал. Сперма высыхала на складках его живота. У каждой собаки есть свой день.
И теперь вот эта старая боль, которую он подгребал к себе, как опавшие листья, эти черные фантазии — старые друзья, которые никогда не умирают, чьи зубы никогда не притупляются, чьи давние привязанности никогда не меняются.
Гарольд перевернул первую страницу, навел фонарик на строчки и приступил к чтению.
За час до рассвета он положил дневник обратно в рюкзак Франни и завязал шнурки. Он специально не принимал никаких мер предосторожности. «Если она проснется, — холодно подумал он, — я убью ее и убегу». Убежит куда? На запад. Но он не остановится в Небраске или Колорадо, о нет.
Франни не проснулась.
Гарольд вернулся к своему спальному мешку. Он отчаянно мастурбировал. Наконец пришел сон, неглубокий и беспокойный. Ему снилось, что он взбирается по отвесной стене. А высоко над ним кружили коршуны, ожидая, когда же он превратится в их добычу. Не было ни луны, ни звезд…
А затем в темноте открылся ужасный красный Глаз, коварный и жуткий. Глаз манил его.
А на западе, даже теперь, собирались тени в сумеречном танце смерти.

Когда они расположились на отдых вечером того дня, то были уже на западе от Джолиета, штат Иллинойс. Было пиво, интересный разговор, много смеха. Они чувствовали облегчение, что дождь прошел стороной, пролившись в Индиане. И все обращали особое внимание на Гарольда, который никогда прежде не был так весел.
— Знаешь, Гарольд, — позже тем же вечером сказала Франни, когда все уже стали расходиться от костра, — мне кажется, я никогда не видела тебя в таком хорошем настроении. Что случилось?
Он весело подмигнул ей:
— У каждой собаки свое время, Франни.
Она улыбнулась ему в ответ, несколько заинтригованная. Но потом Франни убедила себя, что все это вполне в духе Гарольда. Недомолвки. Да и не так это важно. Единственное, что имело значение, — это то, что все шло очень хорошо.
В ту ночь Гарольд начал вести свой собственный дневник.